California 1986: A new life?

Школа неизбежно приближалась с каждым днем, пока не приблизилась настолько, что я уже складывал ручки и карандаши в новый рюкзак. На дверце шкафа на вешалке висела моя форма, выглаженная и отстиранная до блеска. Я так и не понял, зачем мама её купила, потому что когда мы подавали документы, ни одного человека в форме я там не увидел. Черт с ним. «Просто прийти. Просто отучиться. Просто уйти». План был предельно прост. Перед выходом я по привычке чмокнул маму в щеку — так я делал и до переезда. Хоппера уже не было, он без дела не сидел и вовсю искал работу, потому что денег у нас и вправду оставалось мало: мы заплатили за доставку и мебель, за форму, ещё и за школьные принадлежности. Я пытался уговорить маму: — Мне хватит пары тетрадок, мам, зачем ты столько берешь? — спросил я, когда увидел, как она сметает с полок почти все тетради. Мы были не единственными, кто закупался к школе. Напротив нас стояли еще пара женщин в платьях и юбках, рядом с ними кружились их дети. Я даже запереживал за маму, ибо эти неповоротливые тетки были больше её раза в три и с такой яростью закидывали принадлежности в корзину, что я невольно подумал: стоит маме взять на одну тетрадь больше, и они нападут на неё, чтобы, не дай бог, мы не забрали лишнего. В общем, хоть эта суетная битва за тетради выглядела смешно, я был благодарен маме, что она старалась сделать каждый мой день лучше, даже с помощью этих тетрадок. Я тогда даже посмеялся, хотя ей было совсем не смешно. — Чего ты смеешься, Уилл! — фыркнула она, сдувая волосы со лба. — Лучше бы помог! Мы сейчас не успеем, ты видел, сколько там карандашей осталось? — Нет, не видел, мам, — честно ответил я (мне плевать было на карандаши эти). — Ну так чего ты стоишь! Беги давай, ну почему я всё должна делать сама? Это же не мне надо, а тебе!! И я поплелся среди стеллажей, вокруг которых тоже крутились не менее разъяренные тетки, вот только я уже от них отбиться вряд ли смог бы. Но всё же ухватил пять карандашей и собирался вернуться обратно, как вдруг мне преградил путь какой-то неряшливый парень в кепке, которая была повернута козырьком назад. Из-под неё торчали жирные волосы, а футболка выглядела мятой и комканной, будто он ей только что помыл полы. Он переминался с ноги на ногу, а затем произнес так тихо, что мне пришлось переспросить: — В какую фколу идеф? — Что, прости? — В какую фколу идеф, говорю? Он еще и шепелявил, но я понял это только со второго раза. Я назвал ему школу. Он улыбнулся, оголяя брекеты и железки, что были расставлены по всему его рту. — Я тофе туда иду. Какой ты клафф? Господи, за что мне всё это? — Девятый, — ответил я. Сухо? Сам понимаю, но я искренне не горел желанием общаться с кем-то, тем более в супермаркете, где воздуха не хватало от слова совсем. На мне была душная рубашка, я вспотел и вовсю смотрел на маму, которая уже махала мне рукой, мол, «пойдем к следующему стенду». — Ооо, эта кфута!! — в этот момент он зашепелявил особенно сильно, но переспрашивать я не стал. — Я Тони, и я тоже иду в девятый, это, наверное, суфдьба! Он протянул мне руку, и мне даже не нужно было приглядываться, чтобы заметить грязь под ногтями. Хотел ли я жать ему руку? Конечно, нет, но я человек воспитанный, поэтому я молча пожал руку, едва касаясь его пальцев. — Ты извини, Тони, но мне идти надо. Я слышал его кроткий вздох за спиной, когда уже разворачивался, чтобы пойти к маме (она уже стояла красная, как помидор), но отвечать ему не стал. Город этот странный, люди в нём странные, и я в нём тоже странным становлюсь. Мы с мамой еще часа полтора проторчали в этом магазине и вышли оттуда с полными пакетами, которые нес, конечно, я. На улице было не лучше, чем в здании: с моей рубашки можно было выжимать пот, настолько всё было плохо. Да и рубашка моей мамы, хоть и летняя, тоже была пропитана влагой так, что виднелся её черный лифчик. Хоппер подъехал за нами спустя полчаса, и наконец-то эти бесконечные покупки закончились. Хотя бы на время.

***

— Джонатан звонил, у него всё хорошо, учится. Мама часто созванивалась с братом. Она чувствовала вину за то, что тот не участвовал в переезде, но я в этом ничего такого не видел. Ему хорошо: он свалил в крутой колледж, тусит с крутыми ребятами и не испытывает на себе ежедневную жару калифорнийского солнца, в отличие от нас. — Это хорошо, мам, я рад за него. Она поправила мои волосы, воротник рубашки, эту чертову форму тоже. Она была мне немного мала, потому что мой размер стоил дороже, и мы были вынуждены купить ту, что «впритык». — Ну давай, мой мальчик, вперед. Хорошего дня! Она чмокнула меня в голову, и когда я выходил, услышал что-то про ланч, но, не оборачиваясь, просто кивнул. До автобусной остановки мне нужно было идти минут пятнадцать. Время 8:00, солнце уже печет вовсю, на мне рубашка, брюки и жилет с рюкзаком. Могу поклясться, что любой в этой школе мог бы спокойно спутать меня с второклассником, если бы не мой рост и голос, который достаточно «возмужал», как говорила мама, за это лето. На остановке кроме меня больше не было никого, но когда я залез в автобус, человек восемь там уже сидело, в том числе тот самый Тони. Стоило ему только увидеть мою макушку, как я тут же услышал восторженный вопль. Боковым зрением я видел, что он вовсю машет, мол, «садись ко мне». «Ладно, — подумал я, — черт с тобой». — Тебя как зофут то? — спросил он, поправляя очки, которых еще вчера на нем не было. — Уилл. — Прикольное имя, Уифф, приятно познакомитфа! Я сдержанно улыбнулся. Моё имя в его озвучке звучало ужасно, но я комментировать не стал. Он чем-то напоминал мне Дастина. Я достал кассетник, наушники, явно давая понять, что не особо настроен на диалог. Тони лишь расстроено фыркнул и всю дорогу смотрел в сторону, принципиально не поворачивая голову Я смотрел в окно автобуса, и в такт музыке в наушниках мир за стеклом казался еще более сюрреалистичным. Пальмы, выбеленные солнцем тротуары и этот Тони, сопящий рядом. Я чувствовал себя экспонатом в музее неудачных решений: в этой форме, с этим рюкзаком, набитым ненужными тетрадями, в компании парня, который, кажется, решил, что мы теперь лучшие друзья до гроба. Автобус затормозил у школы с противным визгом. Толпа подростков хлынула к дверям. Я намеренно медлил, поправляя лямку рюкзака, чтобы Тони выскочил вперед. — Ну ты это, Уифф, увидимфя! — крикнул он, спотыкаясь на ступеньках и едва не теряя свои новые очки. — Ага, — бросил я в пустоту. Я вышел последним. Жара ударила в лицо, как раскаленная сковородка. Школа «Хоукинс Хай» осталась в другой вселенной, здесь же всё было масштабнее, громче и... ярче. Настолько ярко, что глазам было больно. Группки парней в шортах и майках-алкоголичках провожали меня странными взглядами — ну еще бы, парень в полном парадном облачении среди калифорнийского расслабона выглядел как пингвин в пустыне. Я прошел через стеклянные двери, и на секунду кондиционер подарил мне призрачное облегчение. В холле висел огромный плакат: «Welcome home, Sharks!». Акулы. Отличное название для места, где я явно был всего лишь мелким планктоном. Я нашел свой шкафчик — номер 412. Металл пах краской и чем-то кислым. Я запихнул туда жилет, оставшись в одной рубашке, которая уже неприятно липла к лопаткам. Достал расписание. Математика, кабинет 204. В коридорах было не протолкнуться. Все орали, хлопали друг друга по плечам, делились новостями за лето. А я шел, вжав голову в плечи, и думал только об одном: лишь бы никто не начал со мной разговаривать. Лишь бы дотянуть до трех часов и свалить отсюда. У двери в 204-й я остановился, чтобы перевести дух. Рука сама собой дернулась к карману брюк. Зажигалка. Я совсем забыл, что переложил её из джинсов в школьную форму. Холодный контур пластика под пальцами вдруг подействовал как успокоительное. Это был мой секрет. Моя связь с той пыльной дорогой и парнем, который не знал меня толком, но точно не стал бы пялиться на мою дурацкую форму. Я вошел в класс. Свободное место было только на задней парте, прямо у окна. Идеально. — Эй, парень, ты из Англии что ли? — раздался чей-то смешок справа. — У нас тут в костюмах только на похороны ходят. Я даже не повернул головы. Достал тетрадь (одну из тех пятидесяти, что купила мама) и положил на стол. — Просто школа нравится, — соврал я, глядя в окно на пустой школьный двор. В голове крутилась только одна мысль: Джонатан сейчас в колледже, Хоппер ищет работу, мама воюет за тетрадки. А я сижу здесь, в 1986-м году, в штате, где солнце пытается меня убить, и жду, когда эта «новая жизнь» наконец-то перестанет казаться затянувшейся шуткой.

***

Меня и вправду никто не трогал. Почти. Тони то и дело кружил вокруг меня, потому что, благодаря моему «везению» (я неудачник), он оказался в моей группе. Даже на обеде он подсел ко мне, отчаянно пытаясь выведать про мою прошлую жизнь — видимо, даже он заметил, как сильно я выделяюсь на фоне остальных. — Хоукинс, говориф? — Он самый. — И фто же там интерефного? — Да ничего, толком. Там мои друзья. — Друзя — это хорофо. Я кивнул. Еда в глотку не лезла от слова «совсем», поэтому я просто набирал кашу в ложку и тут же вываливал её обратно в тарелку. Смотреть на то, как Тони с энтузиазмом поглощает свой обед, было выше моих сил. В столовой стоял такой гул и запах хлорки вперемешку с жареным маслом, что голова начинала гудеть. — Ты не будеф? Я доем? — он кивнул на мою порцию, не дождавшись, пока я окончательно отодвину поднос. Я молча протянул ему тарелку. — Валяй. Тони тут же принялся за мою кашу, причмокивая и что-то невнятно бормоча про «судьбу». А я просто сидел и смотрел на свои руки. Пальцы невольно потянулись к карману брюк, проверяя, на месте ли зажигалка. На месте. Вокруг сидели те самые «Акулы» — загорелые, шумные, в ярких футболках. Они смеялись над чем-то своим, и я кожей чувствовал, что между нами не просто расстояние в пару столов, а целая пропасть. Я был для них пришельцем в этой душной, выглаженной форме, а они для меня — массовкой из чужого сна. — Слыф, Уилл, — Тони на секунду оторвался от еды, и на его брекетах повис кусочек каши. — А ты рифовать любиф? У тебя пальцы в крафке. Я быстро спрятал руки под стол. — Рисую иногда. Ничего особенного. — А я вот марки собираю, — гордо заявил он, размазывая остатки еды по тарелке. Я лишь вздохнул, глядя на часы над входом. До конца этого дня оставалось еще три бесконечных часа.

***

Когда прозвенел звонок с последнего урока, я вылетел из кабинета быстрее всех. Мне нужно было только одно — тишина и хоть немного воздуха, в котором не пахнет школьной столовой и потом Тони. Я вышел на задний двор школы, где было поменьше народу. Там, за забором, начинался какой-то пустырь с сухой травой. Я присел на бетонный парапет, чувствуя, как раскаленный камень обжигает даже через плотные брюки. Достал зажигалку. Просто щелкнул. Огня всё еще не было, но звук этого «клик-клик» почему-то заставлял меня чувствовать себя не таким одиноким в этом солнечном аду. — Эй, Байерс! Ты чего тут засел? — голос Хоппера заставил меня вздрогнуть. Он стоял у своей машины, припарковав её у самого забора. Выглядел он уставшим, но довольным. — Джим! Привет. Да ничего, устал. — Не нравится тебе тут? Да? Я почувствовал укол совести. Они ведь стараются, правда стараются. — Да нет, почему же, — соврал я, — всё не так плохо, просто привыкаю. — Ну вот и славно, — он похлопал меня по плечу, когда я подошел. — Я нашел работу, Уилл. Заживем теперь. Я улыбнулся, поправляя воротник рубашки, хотел что-то сказать, но вдруг услышал то, чего услышать совсем не ожидал (и не хотел): — Эй, Уифф! Из школы прямо на меня и Хоппера бежал запыхавшийся Тони. Его жирные волосы теперь прилипли к лицу и даже при беге ни капли не развевались. Джим кинул на меня вопросительный взгляд, я лишь пожал плечами. — Уифф! Фух!! Ну ты вафе! Я еле успеф! Нефся так, фто думаф — помру! — Уилл? Это твой... — Хоппер многозначительно помолчал, не зная, какое существительное сюда подставить. — Друг? — Это... — Да, да! Я его друг! Мы познакомифиф вчера в афтобуфе! — Как... здорово... — Уифф, флуфай, я хотеф предфожить тебе пойти ко мне в гофти! Я покажу тебе марки, а ты раффкафеф про рифунки! Господи, ну нет, ну только не это. Какие к черту марки, какие рисунки? Я посмотрел на Хоппера в надежде, что тот что-то придумает, и мне не придется и вправду ехать с этим очкастиком к нему домой, чтобы смотреть марки и обсуждать рисунки, которые я, кстати, ни с кем не обсуждал. Кроме Бориса. — Отличная идея, парни, поехали в кафе, отпразднуем, и я отвезу вас. Хоппер сиял. Он искренне считал, что делает доброе дело — помогает «социализироваться» пасынку, который в Хоукинсе вечно торчал в подвале. Я посмотрел на него взглядом, полным мольбы, но Джим уже открывал дверцу своей колымаги, приглашая Тони внутрь. — Ух ты! Какая тафка! — Тони запрыгнул на заднее сиденье с такой прытью, будто за ним гнались те самые яростные тетки из магазина. — Ну и ну, мифтер Хоппер! Я сел на переднее сиденье и с силой захлопнул дверь. Металл лязгнул, как тюремная решетка. — Уилл, ну чего ты? — шепнул Хоппер, заводя мотор. — Парень вроде нормальный. Свой в доску. «Ага, — подумал я, — особенно в доску, которой заколотили мой гроб».

***

Мы поехали в небольшую закусочную неподалеку. Внутри было прохладно, пахло фритюром и дешевым кофе. Тони всю дорогу не затыкался: он рассказывал Хопперу про свои редкие марки из Гватемалы, про то, как его кусал енот, и про то, какой «крутой прикид» у меня был сегодня в школе. — Предфавляете, мифтер Хоппер, он прифел в форме! Все афигели! — Тони хохотнул, забрызгав слюной стол. Джим кашлянул, скрывая улыбку, и посмотрел на меня. Я в этот момент готов был провалиться сквозь линолеум. — Уилл у нас парень серьезный, — выдавил Хоппер, заказывая три бургера и огромную порцию картошки. Когда принесли еду, я просто ковырял вилкой салатный лист. Есть не хотелось. В голове набатом била мысль о том, что теперь этот Тони приклеится ко мне намертво. Он был добрым, да, но это была та самая доброта, от которой хочется спрятаться в темной комнате. Она была липкой. — Слуфай, Уифф, — Тони набил рот картошкой так, что его щеки раздулись, — а у вас Хоукинфе фкуфно кормили? Ты фкучаешь? — Скучаю, — коротко ответил я. Хоппер посмотрел на меня с сочувствием, которое сейчас было совсем не к месту. — Ничего, привыкнет. Калифорния — это же страна возможностей, — Джим явно пытался подбодрить самого себя. — Вот я работу нашел, Уилл в школу пошел. Скоро обживемся, и Хоукинс будет казаться просто сном. «Сном, который был лучше реальности», — подумал я, глядя на Тони, у которого из угла рта стекал соус. — Уилл, ты же покажешь Тони свои рисунки? — внезапно вставил Хоппер. — У него талант, парень, ты бы видел его комиксы. Я чуть не подавился воздухом. — Как-нибудь потом, Джим. Я сейчас... я сейчас ничего такого не рисую. — Ооо, я профефсионал в оценивании! — воодушевился Тони. — У меня ф целая тетрадка ф зарифовками марок! Мы можем объединить нафи таланты! Я закрыл глаза. В этот момент я отчетливо понял, что моя новая жизнь в Калифорнии будет состоять из попыток убежать от парня с жирными волосами и надежд на то, что Хоппер перестанет быть таким «заботливым». Мы доели в относительной тишине, нарушаемой только чавканьем Тони. А затем Хоппер высадил нас у типичного одноэтажного домика с облезлым почтовым ящиком.

***

Комната Тони пахла старой бумагой, пылью и чем-то сладковато-приторным, похожим на дешевые леденцы. На стенах висели плакаты с самолетами и карта мира, истыканная кнопками. Я стоял посреди этого хаоса, чувствуя себя максимально нелепо в своей школьной форме, которую так и не разрешили снять. — Ну, фот! — Тони с гордостью бухнул на стол пухлый альбом в кожаном переплете. — Моя прелефть! Тут ефть даже марки из Роффии, предфавляеф? Я подошел ближе, просто чтобы не стоять столбом. В альбоме ровными рядами под прозрачной пленкой лежали крошечные разноцветные бумажки. Тони начал увлеченно тыкать пальцем в каждую, рассказывая истории про зубцы, водяные знаки и каких-то мертвых президентов. Я слушал вполуха. Мой взгляд зацепился за чистый лист бумаги и карандаш, лежащие на краю его стола. Руки зачесались. Не потому, что я хотел рисовать марки, а потому, что это был единственный способ отгородиться от шепелявого голоса Тони. — Слушай, Тони, — перебил я его на середине рассказа о почтовой службе Гватемалы, — а можно я... ну, порисую немного? Пока ты рассказываешь. — Конечно! — он просиял так, что его очки съехали на кончик носа. — Я же говориф, фто мы объединим таланты! Ты мофеф нарифовать фон для моей коллекции! Я сел на край скрипучего стула и взял карандаш. Он был тупым и дешевым, совсем не таким, как мои профессиональные карандаши, оставшиеся в Хоукинсе. Но стоило грифелю коснуться бумаги, как мир Тони начал исчезать. Я не рисовал марки. Я не рисовал пальмы или «Акул». Под рукой сами собой начали проступать резкие, угловатые линии. Высокий воротник пальто, копна непослушных волос и взгляд — тяжелый, немного насмешливый, смотрящий как будто сквозь бумагу. — Ого... — Тони замолчал и наклонился к самому моему плечу. — Это кто? Кафкой-то фтранный тип. Это твой друг из Хоукинфа? Я замер. Карандаш застыл у самого края нарисованной скулы. — Нет, — быстро сказал я, прикрывая рисунок ладонью. — Просто... просто персонаж. Из головы. — Похоф на злодея из комикфов, — констатировал Тони, возвращаясь к своему альбому. — У него лицо такое, будто он только фто кого-то ограбиф. Я промолчал, чувствуя, как кончики пальцев дрожат. Я смотрел на незаконченный портрет Бориса и думал о том, что если Тони увидит зажигалку в моем кармане, он точно решит, что я связался с плохой компанией. Хотя, по правде говоря, Борис был единственным «настоящим», что случилось со мной за всё это время. — Ладно, Уифф, пофмотри фюда! Эту марку мне прифлал двоюродный брат из Аляфки... Я снова погрузился в его болтовню, но рисунок внизу страницы теперь жег мне глаза. Калифорния, 1986 год. Я сижу в комнате парня, который собирает марки, и рисую того, кто, скорее всего, даже не помнит, как я выгляжу.

***

Второй день в школе прошел так же. Утро. Будильник. Завтрак. Мама, теперь скучавшая ещё больше, потому что Хоппер уходил в 5 часов. Поцелуй в щеку. Жара. Форма (я снимал жилетку, как только выходил из дома, оставляя только рубашку). Остановка. Автобус. Уроки. Тони. Тони. Ещё раз Тони. Я сидел за той же партой у окна, пытаясь сосредоточиться на биологии, но в голове только монотонно жужжала муха и голос Тони, который, казалось, заполнял всё свободное пространство в радиусе трех метров. — Флуфай, — мне показалось, что он начал шепелявить ещё больше, — мне фчера так понравилоф, как мы сидели! Приходи сегодня! Я медленно повернул к нему голову. Тони смотрел на меня с таким искренним ожиданием, что мне на секунду стало его жалко. Но только на секунду. Мысль о том, что я снова проведу три часа в пыльной комнате, разглядывая прямоугольные кусочки бумаги под аккомпанемент его свистящего шепота, вызывала у меня почти физическую тошноту. — Тони, я сегодня не могу, — соврал я, даже не моргнув. — Мама просила помочь с мебелью. Мы ещё не всё разобрали. — О-о-о... — его лицо вытянулось, и он расстроенно поправил очки. — Фуфло. А я хотел тебе показать ту марку с колонифтами... Ну ладно. А завтра? — Посмотрим, Тони. Посмотрим. Я отвернулся к окну. На школьном дворе старшеклассники в ярких бомберах гоняли мяч. Всё это выглядело как картинка из журнала «Life» — слишком идеально, слишком правильно.

***

Я шел по коридору, и мне казалось, что я прозрачный. Люди проходили сквозь меня, смеялись, обсуждали серфинг и новые кассеты, а я просто перемещал свое тело из кабинета в кабинет. На ланче я снова сидел с Тони. Он ел какую-то липкую булку и рассказывал про то, что в этой школе есть «крутые ребята», к которым лучше не подходить. Я кивал, не вслушиваясь. Все эти иерархии казались мне такими далекими и неважными. Какая разница, кто здесь главный, если я всё равно чувствую себя так, будто я на другой планете? Когда уроки закончились, я не стал ждать автобус. Мне нужно было пройтись. Хотя бы пятнадцать минут без шепелявого голоса под ухом. Жара стояла невыносимая, рубашка мгновенно прилипла к спине, а жилетка в рюкзаке казалась неподъемным грузом. Я шел вдоль дороги, глядя на ровные ряды пальм и одинаковые аккуратные домики. Всё было слишком красивым. Слишком правильным. Я сунул руку в карман. Зажигалка. Я просто сжимал её в кулаке, ощущая холодный металл. В этот момент я бы всё отдал, чтобы оказаться в сыром лесу за своим замком Байерс, а не здесь, среди этого бесконечного, выжигающего всё живое солнца.

***

Третий день прошел точно так же, как первый и второй, я даже не хочу пересказывать эту скуку. Разве что теперь был выходной, а я пообещал Тони приехать к нему на пару часов: познакомиться с его родителями и попить чай. Хотел ли я? Тупой вопрос, конечно, нет, но Хоппер уже ласково усадил меня в машину. У них с мамой давно не было времени просто вдвоём: переезд, я, работа. Считай, я поехал только чтобы они отдохнули. И от суеты, и от меня в том числе. — Повеселись там, Уилл, — подмигнул мне Джим, когда мы остановились у дома Тони. — Парни твоего возраста должны гулять, а не сидеть в четырех стенах. Я выдавил подобие улыбки. Хотел сказать, что «гулять» и «пить чай с родителями Тони» — это разные уровни ада, но просто кивнул и вышел из машины. Дом Тони встретил меня запахом жареной рыбы и какой-то навязчивой гостеприимностью. Его родители оказались такими же суетливыми и шумными, как и он сам. Они усадили меня за стол, заставили есть домашнее печенье, которое на вкус напоминало картон, и засыпали вопросами про Хоукинс. — О, Уилл, Тони только о тебе и говорит! — щебетала его мама, подливая мне чай. — Мы так рады, что он нашел такого приличного друга. Приличного. Если бы она знала, что в моем кармане лежит чужая зажигалка, а в голове — мысли о том, как бы незаметно сбежать отсюда и никогда не возвращаться, она бы так не улыбалась. Тони сидел напротив, сияя своими брекетами, и то и дело порывался утащить меня в комнату, чтобы показать очередную «невероятную» марку. Я чувствовал, как время замедляется. Каждая минута здесь тянулась как резина. Я смотрел на часы на стене и считал секунды до того момента, когда смогу вежливо попрощаться. — А теперь пойдем! — наконец вскочил Тони, хватая меня за рукав. — Я дофтал ту фтуку, про которую говорил! Мы поднялись к нему. Всё та же пыль, всё те же плакаты. Но на этот раз на его столе лежала не тетрадь с марками, а старая, потрепанная газета. — Фмотри, — он ткнул пальцем в заголовок. — Это про твой Хоукинф. Фчера нафел в библиотеке. Я похолодел. На пожелтевшей странице, в разделе региональных новостей, была небольшая заметка о закрытии того самого карьера, где мы раньше проводили кучу времени. «Хоукинс: промышленный застой или начало конца?» — гласил заголовок. Для Тони это была просто любопытная находка, способ завязать разговор, а для меня... Я смотрел на фотографию знакомого пейзажа, и в груди стало тесно. Там, на заднем плане, виднелись верхушки деревьев, мимо которых я проезжал на велике тысячи раз. Это было реально. Это было моё. А сейчас я сидел в комнате с видом на пальмы и слушал, как парень с брекетами пытается вникнуть в мою жизнь. — Интерефно, да? — Тони заглядывал мне в лицо. — Фтрафно, наверное, когда в городе нифего не проифходит и всё закрываетфя? — Да нет, — я постарался взять себя в руки и отодвинул газету. — Там было нормально. Тихо. — Ну да, — он пожал плечами и снова зашуршал своими марками. — Но теперь ты тут! Мы пофтроим крутую жизнь, Уифф. Флуфай, а давай нарифуем план? Ну, типа, куда мы пойдем на фледующей неделе? Тут недалеко ефть комикф-фоп, там работают крутые чуваки... Я смотрел на него и понимал: Тони уже распланировал мою жизнь на месяцы вперёд. В его мире я был тем самым «новым лучшим другом», которого ему так не хватало. Он не видел, что я сижу здесь как на иголках. Ему было плевать, что мне не нужны его марки, его комикс-шопы и его душная комната. — Тони, я, наверное, пойду, — я резко встал, стул жалобно скрипнул по линолеуму. — Голова что-то разболелась. Жара, наверное. — О... — он заметно поник. — Уфе? Мы же ефё фторичную Германию не пофмотрели... — В другой раз. Спасибо за чай. Я стал поспешно спускаться по лестнице, торопливо всовывая ноги в кеды, как вдруг боковой взгляд зацепился за старую пыльную полку в прихожей. Среди рамок с семейными фото и какими-то безделушками стоял снимок, от которого у меня внутри всё оборвалось. Рыжий пикап. Потертый, с вмятиной на крыле и характерной царапиной на бампере. Это был, черт возьми, тот самый рыжий пикап! Мой пульс ударил в виски так сильно, что в ушах зазвенело. — Тони! Тони, слушай, подойди сюда, быстро! — мой голос сорвался на хрип. Тони, который уже лениво спускался за мной, чтобы проводить до двери, недоуменно замер на ступенях. — Да, фто такое? Ефть вопрофы по маркам? — он нахмурился, поправляя свои дурацкие очки, которые вечно съезжали на кончик носа. Я видел, что его задело моё резкое поведение, но мне было плевать. Я должен был убедиться, что не схожу с ума. Я ткнул пальцем в фото, едва не опрокинув рамку. — Слушай, а чья это машина? На вот этой фотке? — Нафа, — ответил он как ни в чем не бывало. Ну нет... Нет, ну не может быть! Моя надежда, такая хрупкая, такая призрачная, сейчас просто ускользала сквозь пальцы. — Ну как «нафа». Мы её продали пару лет нафад. Я резко поднял глаза, вцепившись в него взглядом, словно мог вытрясти ответ силой. — Кому? Кому вы её продали?! Тони отшатнулся, испугавшись моего тона. — Гофподи, Уифф, фто ф тобой? Сказал бы, фто тебя интересуют мафины... ф чего такая нервотрепка? — Тони, кому вы её продали?! — я почти перешел на крик. — Бофе, да не фнаю я! — он замахал руками, пытаясь отгородиться от моей ярости. — Кому-то продали, и флава богу. Отец вечно ругалфя, что фто-то у неё с выхлопными... газами? Или фто-то такое. Но всё равно её любил, старый хлам. Это шанс. Господи, это был единственный, настоящий шанс. В груди разлилось лихорадочное тепло. Я с раздражением сбросил кеды обратно на пол. В этом доме я задерживаться не собирался, но уйти без ответа — тоже. — У вас остались контакты? Договор, может, расписка какая-то? — Да офтались, наверное, — буркнул он, обиженно поджав губы. — Откуда ж я фнаю, мама вечно всякий муфор хранит в комоде. — Ну так узнай, Тони, пожалуйста! Узнай! — я схватил его за плечи, и он, окончательно сбитый с толку, поплелся на кухню. Я стоял в коридоре, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Слышал, как гремят ящики, как мама Тони что-то ворчит. Каждая секунда казалась вечностью. Наконец он вернулся, протягивая мне пожелтевший, сложенный вчетверо лист бумаги. — Ну вот, мама дала. Фказала, фто это копия, офталась после фделки. Я выхватил у него листок. Пальцы дрожали, из-за чего бумага шуршала в руках, как сухая листва. «Договор купли-продажи транспортного средства». Мои глаза лихорадочно бегали по строчкам. Марка, модель, год выпуска, номер двигателя — всё это было неважно. Я скакал взглядом по тексту, пропуская юридический жаргон, пока не добрался до нижнего блока, где были указаны данные покупателя. «Покупатель: ….. Павликовский». Больше ничего не имело значения. Фамилия жгла сетчатку. Павликовский. Отец Бориса.