California 1986: A new life?

Я даже не понял, как наступило утро. Глаза я открыл от ослепляющего палящего солнца, чьи лучи нещадно жгли веки сквозь тонкие жалюзи. Вставать не хотелось — я физически ощущал, что для организма ещё слишком рано, но до башки быстро дошло осознание. Борис. Первые секунды я боялся просто пошевелиться. А вдруг мне всё это приснилось? Я сейчас повернусь, а нет никакой раскладушки, и не было вовсе. Что мне тогда делать? Как с этим смириться и снова начать ждать письма? Но не успел я додумать свою унылую мысль, как услышал рядом отчаянный, до боли знакомый скрип железки и протяжное «хм-м-м». Я резко повернулся. Борис потягивался. Настоящий, живой. Его кудри от возни по подушке растрепались ещё сильнее, превратившись в какой-то угольный взрыв, а моя футболка окончательно смялась, задираясь почти до ребер и обнажая его худое тело. Я замер, глядя на то, как мерно поднимается и опускается его живот в такт дыханию. Не знаю, сколько я так пялился, пока его сонный голос не заставил меня вздрогнуть и перевести взгляд. — Чего разглядываешь там, малый? — он приоткрыл один глаз и криво усмехнулся. — Dobroye ytrechko. Мы завтракать пойдём? Я улыбнулся, чувствуя, как дурацкое тепло разливается по груди. Хорошо мне было с ним, просто чертовски хорошо. Через десять минут мы уже выползли из комнаты. Борис умываться особо не стал — так, пригладил волосы пятерней и всё, а вот мне нужно было время. Сейчас я по-доброму смеюсь над своей тогдашней педантичностью, но в тот момент главной мыслью было выглядеть нормально. Даже если не выспался, даже если на часах едва пробило семь утра, даже если всё тело ломило, а в ушах до сих пор стоял скрип раскладушки. Даже если впереди меня по коридору, лениво шаркая, плёлся сонный Борис. Тем более, если впереди плёлся Борис. На кухне никого не было, и до меня только сейчас дошло, что в доме удивительно тихо. Обычно утро у нас — это грохот кастрюль, ворчание Хоппера и бесконечная беготня мамы, а сейчас — только гудение холодильника и солнечная пыль в воздухе. На столе лежала записка, написанная шустрым и резким почерком мамы: «Уилл, мы с Джимом отъедем по его работе. Умоляю, следи за нашим гостем, ничего не натворите. Завтрак в холодильнике, разогрей, пожалуйста. Целую». Слово «следи» она подчеркнула столько раз, что бумага чуть не прорвалась. Борис подошел сзади, заглядывая мне через плечо. От него всё еще пахло подушкой и сном. Он прищурился, пытаясь разобрать мамин почерк. — Чё там? Нас уже выселяют? — пробормотал он, потирая затылок. — Нет, — я усмехнулся, откладывая записку. — Они уехали. Мы одни. До вечера, судя по всему. Борис замер. Он обвел кухню взглядом, будто проверяя, не спрятан ли Хоппер где-нибудь за занавеской, а потом бесцеремонно плюхнулся на стул, закинув ноги на соседний. — Одни, значит... — он растянул губы в той самой шальной улыбке, которую я видел на заправке. — Малый, это же pizdec как круто. Я открыл холодильник. Там стояла огромная миска с домашними оладьями и банка кленового сиропа. — Будешь? — Всё буду, — отозвался он. — Слушай, раз их нет... может, замутим чего? Я достал тарелки, чувствуя, как внутри нарастает какое-то странное, азартное волнение. Весь год я представлял, как мы будем тусоваться вместе, и вот он — момент. Только я и Борис в пустом доме. — Можно на великах доехать до карьера, — предложил я, ставя тарелку перед ним. — Там людей нет. Или... не знаю, можем просто завалиться в гостиную и включить телек на полную громкость. Борис взял оладушек прямо рукой, окунул его в сироп и отправил в рот, довольно зажмурившись. — Велики — это тема. Хочу посмотреть, чё ты там за забором прячешь. Но сначала... — он заговорщицки понизил голос и выудил из кармана смятую пачку сигарет, в которой, судя по весу, появилось пополнение. — Сначала давай нормально покурим. Я посмотрел на записку, где красовалось подчеркнутое «следи», потом на Бориса. Его глаза так и горели этим знакомым мне по письмам огоньком авантюризма. — Хоппер нас убьет, если учует запах, — сказал я, уже понимая, что соглашусь. — Окна раскроем, малый. Не ссы.

***

Это было странно. Я не курил. Вообще не курил. Я и курить — две противоположные вещи, которые даже произносить рядом было дико. Но сейчас мы лежали на диване вальтом, передавая друг другу одну сигарету на двоих. Просто чтобы сэкономить, ну и потому что так было проще. Окна мы открыли, но дым всё равно висел в воздухе серой пеленой. Солнце подсвечивало его, и эти полосы света казались почти осязаемыми. Борис закинул голову на подушку, его волосы смешно свешивались вниз. Он смотрел в потолок, лениво перебирая пальцами. — Горько, — сказал я, возвращая ему сигарету. — Привыкнешь, малый. Это поначалу кажется, что гадость, — он затянулся, и я увидел, как у него чуть дернулось веко. Он выглядел уставшим, несмотря на то, что только проснулся. — Ты её не так держишь. Не хватай её как карандаш, расслабь руку. Я попробовал перехватить фильтр по-другому. Пальцы слегка мазали мимо, голова начала понемногу тяжелеть. Это было похоже на легкое опьянение, когда всё вокруг становится чуть медленнее. — Ты в письмах другой, — вдруг сказал я, глядя на его босые ноги. — Там ты больше болтаешь. Борис хмыкнул, выпуская дым в сторону окна. — Бумага всё стерпит, малый. Писать — это не в глаза смотреть. Там можно присочинить, можно промолчать. А тут... тут я как на ладони. Он повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза в этом свете казались почти прозрачными. — У тебя дом... ну, тихий какой-то. Даже когда окна открыты. В Вегасе всегда какой-то гул, машины, музыка дебильная из казино. А тут слышно, как муха на кухне бьется. Уши закладывает. Я кивнул. Мне и самому эта тишина иногда казалась слишком громкой, но сейчас, когда рядом кто-то дышал и вонял дешевым табаком, она перестала давить. — Зато здесь никто не ворвется в дверь посреди ночи, — ответил я. — Это точно, — Борис протянул мне сигарету, чтобы я сделал последнюю затяжку. — Добивай. И надо что-то с запахом делать, а то твои приедут — по головке не погладят. Я взял бычок. Он был уже совсем коротким и обжигал пальцы. В голове пульсировала одна и та же мысль: он здесь. Реально здесь. И всё, что было в письмах, теперь обрело этот горький привкус и запах дыма.

***

В отчаянных попытках убрать запах мы вылили, кажется, целый флакон освежителя «Океанский бриз» и мои старые духи, которые мне подарили еще на тринадцатилетие. Я ими ни разу не пользовался — они пахли каким-то приторным цитрусом и дешевкой. В итоге в гостиной стало нечем дышать: смесь табака, химии и этого сладкого лимона выедала глаза. — Черт, малый, мы тут сейчас как в газовой камере подохнем, — прохрипел Борис, прикрывая нос краем моей футболки. — Pizdec какой-то, у меня аж в горле запершило. — Идем во двор, — я толкнул стеклянную дверь, ведущую на задний участок. — Быстрее, пока нас самих не стошнило. Мы вывалились на свежий воздух, жадно хватая ртом кислород. В Калифорнии было душно, но после того ада в доме это казалось спасением. Борис сделал пару шагов по стриженой траве и вдруг замер как вкопанный. — Ahuet, — выдохнул он, щурясь от солнца. — Это че, бассейн? Перед нами блестела на солнце прямоугольная чаша. Вода в ней была неподвижной и ярко-синей, отражая безоблачное небо. — Типа того, — я подошел ближе, засунув руки в карманы. — Так, стоит для красоты. Борис подошел к самому краю, балансируя на мысках. Он смотрел в воду так, будто увидел там клад. — Вы че, ebnutye? — он обернулся ко мне, и в его глазах было искреннее возмущение. — У вас во дворе целое море, а вы в нем не плаваете? Он присел на корточки и опустил руку в воду, разгоняя круги по идеальной глади. — Холодная. Класс, — он выпрямился и начал стягивать с себя футболку. — Я иду туда. Мне пофиг. — Стой, Борис! У нас даже плавок нет лишних, — я дернулся, чтобы его остановить, но он уже скинул мою футболку на траву. — Какие плавки, малый? В трусах нормально, — он обернулся, его худые лопатки смешно торчали, а на спине была видна каждая косточка. — Давай, прыгай. Или ты только в письмах такой смелый? Davay, Уилл, не будь девчонкой. Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и плашмя рухнул в воду. Раздался громкий всплеск, и на секунду всё затихло. Потом его голова показалась на поверхности, он отряхнул мокрые кудри, которые теперь облепили его лицо как черные змеи. — A-a-y! Свежо! — заорал он на весь двор, совершенно не заботясь о том, услышат ли его соседи. — Иди сюда, тут круто! Я стоял на краю, глядя на его довольную, мокрую физиономию. Внутри боролись правильный Уилл, который знал, что мама будет ворчать из-за мокрого ковра в доме, и тот Уилл, который хотел просто забыть обо всем и прыгнуть следом. Я переминался с ноги на ногу, чувствуя себя последним занудой. Борис замер на середине бассейна, лениво перебирая руками, чтобы оставаться на плаву. Он прищурился, глядя на меня снизу вверх, и его мокрые ресницы слиплись в острые иголки. — Ну и че ты стоишь, как pamyatnik? — он фыркнул, пуская струю воды изо рта, как какой-то облезлый фонтан. — Уилл, серьезно, ты так и будешь всю жизнь на берегу стоять? — Я... я просто думаю, во что переодеваться потом, — выдавил я, понимая, насколько жалко это звучит. Борис на секунду замолчал, а потом его лицо изменилось. — А-а, я понял. Ты боишься. Ты просто боишься, что твоя правильная прическа испортится, — он начал медленно подплывать к бортику, где я стоял. — Слабак. — Я не слабак, — огрызнулся я, чувствуя, как краснеют уши. — Да ладно? Докажи. Он подплыл вплотную к краю, ухватился за плитку и вдруг, резким движением, выпрыгнул из воды наполовину. Прежде чем я успел отпрянуть, он схватил меня за щиколотки своими ледяными, мокрыми руками. — Эй! — только и успел выкрикнуть я. — Пошел! — рявкнул Борис, дергая меня на себя. Равновесие я потерял мгновенно. Мир перевернулся: голубое небо, белая стена дома, а потом — оглушительный всплеск и обжигающий холод, который забил мне нос и уши. Я ушел под воду с головой, не успев даже вдохнуть. Когда я вынырнул, отплевываясь и пытаясь протереть глаза от хлорки, Борис уже вовсю ржал, отплыв на безопасное расстояние. Его смех — хриплый, заливистый — разносился по всему двору. — Господи, видел бы ты свое лицо! — он хлопал ладонью по воде, поднимая кучу брызг. — Ты летел как мешок с картошкой! Я вытер лицо, чувствуя, как мокрая футболка липнет к телу, становясь невыносимо тяжелой. Злость вспыхнула на секунду, но тут же погасла, когда я увидел, как Борис искренне радуется. — Ты придурок, Борис! — крикнул я, загребая воду и посылая в него мощную волну. — Полный идиот! — Зато мне не скучно! — он ловко нырнул под мою волну и вынырнул уже совсем рядом, обдав меня брызгами. — Ну че, как водичка? Я фыркнул, чувствуя, как по телу разливается странное облегчение. Холодная вода будто смыла остатки утренней скованности и тот запах дешевых духов в доме. — Нормально, — сказал я, зачесывая мокрые волосы назад. — Но штаны ты мне будешь сушить сам. Борис ухмыльнулся, подплыл ближе и вдруг легонько толкнул меня плечом в плечо. — Разберемся, малый. Мы еще поторчали в воде. Борис пытался показать «вегасовский прыжок» — просто плашмя животом об воду, чтобы было побольше брызг и шума. У меня выходило криво, я только носом хлорку черпал, а Борис ржал, выплевывая воду. Потом мы оба выдохлись и просто повисли на бортике, зацепившись локтями за край. — Слышь, — Борис повернул голову, щурясь. — Пить охота. У тебя есть че-нибудь нормальное? — Сок в холодильнике, — сказал я. — Да какой сок, малый... Я там магаз видел на углу. Пять минут делов. Он выскочил из бассейна, шлепая мокрыми ногами по плитке, и убежал в дом. Вернулся уже в кедах на босу ногу и накинутой футболке. — Жди тут, я мигом. Пока его не было, я вылез и сел на бетон. От меня реально шел пар, так жарило. Стало очень тихо. Я смотрел на забор и думал, что всё это как-то слишком быстро происходит. Борис вернулся скоро. Перемахнул через забор, позвякивая пакетом. Уселся рядом со мной, вытащил бутылку пива, открыл её об край бетона — крышка отлетела в кусты. — Будешь? — он протянул её мне. — Не, — я мотнул головой. — Мне и так нехорошо. Еще стошнит, когда Джим приедет. — Ну и ладно. Он сделал большой глоток, поморщился и поставил бутылку между нами. Мы сидели молча, смотрели, как сохнут наши тени на бетоне. — Ты же понимаешь, — вдруг сказал он, ковыряя пальцем сухую травинку, — что батя за мной не приедет? Ни через две недели, ни через месяц. Я посмотрел на него. Он не выглядел расстроенным, скорее просто констатировал факт, как погоду. — В смысле? Он же сказал... — Малый, он много чего говорит, когда ему надо свалить. — Борис усмехнулся, глядя в сторону. — Он меня просто скинул. Решил, что у вас тут сытно и тепло, значит, я не подохну. А сам поехал дальше косячить. Я не знал, что на это ответить. Как-то сразу стало неуютно. — И че теперь? — Не знаю. — Борис пожал плечами и снова отпил из бутылки. — Посижу у тебя, пока не выгоните. Ты же не выгонишь? Он спросил это так просто, но я заметил, как он на секунду замер, ожидая ответа. Как будто от этого зависело, прыгнет он сейчас обратно в воду или пойдет собирать свой рюкзак. — Не выгоню, — сказал я. — Куда ты пойдешь-то? Места много. Борис кивнул, как будто мы договорились о какой-то мелочи типа обмена марками. — Ну и ладно. Horosho. Мы так и сидели, пока штаны не высохли и не стали колом от соли и хлорки. Мы не строили планов, просто сидели на солнце. Я понимал, что в доме до сих пор воняет дешевыми духами и табаком, но почему-то это казалось не самым важным. — Надо бутылку спрятать, — сказал я через какое-то время. — А то приедут — и тебе точно конец. — Да пофиг, — Борис лениво потянулся. — Скажем, что это твоё. Тебя-то они любят. — Ага, конечно, иди ты. Ладно, вставай, — я потянул его за край мокрой футболки. — Надо на кухне что-то изобразить. Борис нехотя поднялся, допив пиво последним глотком. Бутылку он ловко зафутболил под густой куст гортензий — подальше от глаз. — И че мы будем делать? — он поплёлся за мной в дом, оставляя на кафеле влажные следы. — Я умею только яичницу жарить, и то, если сковородка не пригорает. — Будем делать гренки, — решил я, открывая шкаф с хлебом. — Мама их любит. Масло, сахар, корица... Мы возились на кухне минут пятнадцать. Борис неуклюже резал хлеб, постоянно задевая меня локтем и вставляя свои комментарии про то, что «нормальные люди едят мясо, а не булку в сахаре». Но когда на сковородке зашипело масло, он принюхался и даже перестал ворчать. — Normalno, — вынес он вердикт, воруя один горячий кусок прямо со сковороды. — Сладкое, конечно, fignya, но пахнет реально как в пекарне. Когда гора гренок была готова, а запах табака окончательно растворился в аромате жженого сахара, мы быстро побросали посуду в раковину. Больше внизу делать было нечего. Мы поднялись к себе. В комнате стало полегче, запах табака почти выветрился, остался только этот приторный аромат моих старых духов. Борис сразу рухнул на свою раскладушку, которая отозвалась коротким лязгом. Он даже кеды не снял, так и лежал, закинув одну ногу на другую. Я подошел к плееру и начал перебирать кассеты. Пальцы сами потянулись к чему-то потяжелее. — Поставь что-нибудь бодрое, малый, — бросил он, глядя в потолок. — А то от этой твоей тишины в ушах звенит. Я вставил кассету, и из динамиков негромко пошел панк-рок. Я сел на пол прямо рядом с его раскладушкой, прислонившись спиной к своей кровати. Борис лежал так близко, что я видел каждую царапину на его руках. Он закрыл глаза и начал едва заметно кивать в такт музыке. — Нормально, — пробормотал он. Я молчал, слушая, как крутится пленка. На душе было как-то непривычно спокойно. — Слышь, — Борис свесил руку и легонько задел мои волосы. — Ты чего такой притихший? Опять в башке свои картинки рисуешь? — Просто думаю, — ответил я, не открывая глаз. — Вредно это. Много думаешь — быстро стареешь. Будешь как дед в восемнадцать. — Он хмыкнул и заерзал на брезенте, устраиваясь поудобнее. — Ты лучше расслабься. Гренки нажарили, окна открыли. Мы молодцы, малый. Krasavchiki. Я невольно улыбнулся. Его это «красавчики» прозвучало так нелепо в нашей обстановке, но мне зашло. Мы сидели так, пока кассета не дошла до конца и не щелкнула, останавливаясь. Я откинул голову назад, упираясь затылком в матрас своей кровати. Не знаю почему, но мне было так комфортно с ним, так уютно. Это было странно: парень, который еще позавчера был просто строчками на бумаге, сейчас занимал половину моей комнаты, вонял хлоркой и табаком, но при этом всё ощущалось так, будто он был здесь всегда. Борис лениво потянулся, и железная рама раскладушки снова жалобно скрипнула. — Ты чего лыбишься, малый? — спросил он, искоса поглядывая на меня. — Совсем голову на солнце напекло? — Просто так, — я пожал плечами, не убирая улыбки. — Прикольно, что ты приехал. Реально прикольно. Он фыркнул, но как-то по-доброму. Вытянул руку и начал крутить в пальцах мою ручку, которую стянул со стола. — Ну да, — буркнул он. — Konechno. Приехал и сразу заставил тебя курить и в бассейн прыгать. Плохо я на тебя влияю, Уилл. Твоя мама посмотрит на меня и скажет: «Ой, какой плохой мальчик, портит нашего отличника». — Она так не скажет. Я закрыл глаза, слушая, как где-то вдалеке по шоссе проезжает машина. Мне хотелось, чтобы время просто замерло. Чтобы не надо было спускаться вниз, чтобы никто не входил в дверь. Чтобы можно было просто сидеть вот так, на полу, слушать его дурацкий акцент и чувствовать, как отпускает всё то напряжение, которое я копил месяцами. — Слышь, — голос Бориса стал совсем тихим. — А у тебя тут... ну, есть какое-нибудь место? Где можно просто посидеть и чтобы никто не трогал? Ну, кроме этой коробки. Я открыл глаза. — Есть карьер, я тебе говорил о нем. И старая водокачка за лесом. Там вообще никого. Хочешь, завтра съездим? Борис ухмыльнулся, и в этой ухмылке я прочитал согласие.

***

На следующий день мы действительно выбрались на карьер. Нам невероятно повезло, что удалось выпросить разрешение взять тот самый старый велик Хоппера, пылящийся в гараже. Он выглядел как оживший кошмар из металлолома: цепь то и дело норовила слететь, руль предательски люфтил, а тормоза скрипели так, будто зверь выл в предсмертной агонии. Но, черт возьми, он ехал, и для нас это было главное. Борис на этом велосипеде смотрелся комично. Его длинные ноги постоянно задевали руль, а когда он вставал на педали, чтобы заехать на очередной холм, вся конструкция опасно раскачивалась, грозя развалиться под ним в любую секунду. — Слышь, малый, эта колымага развалится сейчас! — орал он, пытаясь перегнать меня на узкой тропинке. — Pizdec какой-то, а не велик! Я смеялся, стараясь не отставать. Мы добрались до карьера, когда солнце было уже в зените. Это было моё место — заброшенное, заросшее бурьяном, с отвесными, выжженными стенами, которые уходили глубоко вниз к мутной, стоячей воде. Здесь давно никого не было, в принципе, тут нельзя было находиться. Поэтому тут царила странная тишина, которую прерывал только далекий стрекот кузнечиков. Борис бросил велик прямо в траву и первым рванул к краю. Он стоял на самой кромке, раскинув руки, словно пытаясь удержать равновесие на краю обрыва. Его синяя футболка, которую я дал ему вчера, пропиталась потом, а кудри от скорости сбились в сплошной черный шлем. — Нихера себе, — выдохнул он, глядя вниз. — Тут реально тихо. Klassno. Я подошел и встал рядом. Мы смотрели на эту бездну, на темную воду, которая выглядела как кусок застывшего обсидиана. — Тут никого не бывает, — сказал я, стараясь перекричать шум ветра. — Никто не ходит сюда. Ну, кроме меня. — Ты притащил меня в свое личное убежище, — констатировал он, понизив голос. — Это много значит, малый. Я ценю. Он сел на самом краю, свесив ноги в пустоту, и хлопнул рукой по земле рядом с собой. Я опустился рядом, чувствуя, как пыль пачкает джинсы. Это место всегда казалось мне чуть пугающим, но сейчас, когда Борис был здесь, оно превратилось в наш штаб. — Слушай, — он замолчал, подбирая слова, что для него было редкостью. — Я вчера думал об этом. О том, что я сказал про батю. Ты не подумай, что я тебе жалуюсь. Мне не надо, чтоб ты меня жалел. Мне просто... ну, по приколу с тобой сидеть. Без всей этой херни. — Я и не жалею, — ответил я, глядя на свои ботинки. — Я просто... рад, что ты здесь, а не там. Борис молчал долго. Где-то внизу, в глубине карьера, сорвался камень и с сухим стуком покатился вниз, нарушая тишину. Он вдруг потянулся к своему рюкзаку и начал что-то там рыть. — Раз уж мы тут, — он выудил из недр рюкзака что-то, завернутое в старую, потрепанную газету. — Есть одна вещь. Я её берег. Думал, подарю, если когда-нибудь доберусь до тебя. Он развернул сверток. В руках у него оказалась пара старых, расстроенных губных гармошек, связанных вместе синей изолентой. Выглядели они так, будто прошли через мясорубку. — Не смотри на них так, — ухмыльнулся он, заметив мое лицо. — Звучат они как дохлая крыса, зато настоящие. Davay, попробуй. Он протянул мне одну. Я взял холодный металл в руки, чувствуя, как внутри всё замирает. Это был странный подарок, совсем не тот, что ожидаешь от парня из Вегаса, но это было самое ценное, что у него было при себе.

***

Теперь мы каждый день зависали на карьере, если предки были дома и нужно было создавать видимость «нормальных подростковых дел». А потом, устав от жары и пыли, мы сваливали к речке. Она, честно говоря, была больше похожа на заросшее болото — мутная вода, тина по берегам и стрекозы размером с ладонь, — но нам было плевать. Борис, как обычно, не тратил время на церемонии. Он на ходу срывал с себя футболку, даже не пытаясь распутать застрявшие в кудрях волосы, и орал на всю округу: — Кто последний, тот loh! Я не совсем понял, что именно он сказал, но слово звучало как вызов, который нельзя было игнорировать. Я припустил следом, перепрыгивая через поваленные коряги и колючий кустарник. Пятки горели, в ушах стучала кровь. Мы влетели в воду практически одновременно, подняв тучу брызг и спугнув стайку лягушек. Вода была теплой, почти как парное молоко, и неприятно склизкой, но после беготни по жаре это казалось лучшим местом на земле. Солнце слепило глаза, отражаясь в ряби, и на секунду я вообще перестал соображать, где я и что вокруг. Борис вынырнул рядом, отфыркиваясь и вытирая лицо мокрыми ладонями. Он выглядел каким-то диким в этой стоячей воде, с прилипшими к плечам прядями волос. — Ну че, малый, проиграл? — он хитро ухмыльнулся, щурясь от яркого света. — Это не считается! — я плеснул в него водой, пытаясь скрыть, что вообще-то запыхался сильнее, чем он. Он увернулся, ловко нырнув под воду, и я почувствовал, как чьи-то руки хватают меня за щиколотку. Я дернулся, почти уходя под воду, но устоял. Борис вынырнул прямо передо мной, смеясь так, что его смех эхом отражался от берегов. — Хреновый из тебя бегун, Уилл! — он ухватился за нависшую над водой ветку ивы и подтянулся, почти полностью выходя из воды. Мы затихли, переводя дыхание. Над речкой стоял гул насекомых, пахло тиной и горячим июньским днем. В такие моменты всё вокруг — все эти письма, ожидание, страхи — казалось чем-то очень далеким, будто это происходило не со мной. — Слушай, — он отпустил ветку и снова опустился в воду. — А ведь хорошо тут. Просто болото и мы. — И ты, — добавил я, не зная, зачем сказал это вслух. Борис посмотрел на меня, и его лицо на миг стало серьезным. Он ничего не ответил, просто кивнул и снова толкнул меня плечом в плечо.

***

Теперь я реально начал курить. Ну, как курить — так, дымил только когда он был рядом. В один из душных июньских дней мы сидели на кухне. Передо мной лежал чистый лист, я пытался нацарапать хоть что-то в ответ на письма друзей из Хоукинса. Слова шли туго, всё казалось каким-то пресным. Борис привалился к столешнице, следя глазами за тем, как я вывожу буквы. Потом ему это, видимо, надоело. Он резко выхватил у меня листок и ручку, царапнул на полстраницы: — курить пойдешь? Я поджал губы, быстро спрятал бумажку под локоть — мама возилась у плиты. Обернулся, убедился, что ей в принципе до лампочки, чем мы там занимаемся, пока не шумим. Написал в ответ, стараясь, чтобы почерк не дрожал: — пойду, спрашиваешь ещё. Борис ухмыльнулся, дорисовал снизу: — ок. с тебя сиги. Мы сорвались из дома, как только мама отвернулась. На великах докатили до магазина на углу. Борис там уже стал «своим» — продавщица даже бровью не повела, когда он выложил на прилавок мою мелочь. Взяли пару пачек про запас и две бутылки пива, чтобы уж наверняка. На карьере снова было тихо и пыльно. Мы завалились на наше привычное место. Я отпил совсем чуть-чуть — вкус был горький, неприятный, но тепло, которое разлилось по телу после первых глотков, разом вышибло из головы всё «хоукинское» нытье. Я вдруг почувствовал, как напряжение в плечах, которое, казалось, вросло в меня навсегда, начало плавиться на солнце. Борис прикурил, протянул мне сигарету. Я вдохнул этот едкий дым, глядя, как он медленно поднимается к небу. Голова стала легкой, пустой. — Че, малый, полегчало? — он толкнул меня плечом, прищурившись. — Ага, — я выдохнул дым, стараясь не кашлять, хотя горло жгло нещадно. — Вроде того. Мы сидели, болтая ногами над пропастью, и я чувствовал себя каким-то другим. Не тем Уиллом, который вечно чего-то ждет или боится, а просто парнем, у которого есть лето, велик, пачка сигарет и Борис, который рядом. Мы не обсуждали, что будет дальше, когда кончится июнь. Сейчас было достаточно того, что солнце припекало, а в бутылке еще оставалось немного пива.ьЯ чувствовал, что от этой легкости могу даже начать смеяться без причины, и это было чертовски здорово. Борис просто смотрел на воду, и по его лицу было понятно — ему тоже сейчас не хочется никуда бежать.

***

Мне нравилось просто быть с ним. Находиться рядом, дышать одним воздухом. Я часами мог смотреть, как он, выбравшись из бассейна, отряхивает мокрые волосы, брызги летят во все стороны, а он жмурится, как довольный кот. Даже когда он спорил с Хоппером на кухне — а спорили они часто — я ловил себя на том, что просто любуюсь тем, как Борис размахивает руками. Он оказался совсем не дураком. За свои годы он помотался по таким местам, где люди живут совсем по другим законам, и историй у него было — хоть отбавляй. Хоппер, поначалу глядевший на него как на стихийное бедствие, в какой-то момент сдался и начал подливать ему кофе, втягиваясь в их бесконечные дискуссии о том, как устроена жизнь на большой дороге. Мама тоже привыкла. Иногда, когда Бориса не было рядом, она ловила меня в коридоре, прижимала к себе и шепотом выспрашивала: — Уилл, скажи честно, ему правда хорошо? Может, он хочет чего-то особенного? Может, ему чего-то не хватает? А я пожимал плечами. Что я мог ответить? Я видел, как он искренне радуется простым вещам: тому, что завтрак не нужно выпрашивать, что никто не орет по ночам, что можно просто сесть на велик и поехать куда угодно. Ему было хорошо со мной, и этого хватало. Когда взрослые уезжали по делам, дом словно начинал дышать по-другому. Мы больше не прятались. Мы курили прямо в гостиной, небрежно стряхивая пепел в старую консервную банку, а потом вываливались во двор, с разбегу прыгая в холодную воду бассейна. После заплывов мы лежали на мокром, остывающем бетоне. Ночь в Калифорнии была особенной — небо казалось таким низким и густым, будто до звезд можно было дотянуться рукой. Борис лежал, раскинув руки, и смотрел вверх. — Знаешь, — тихо сказал он, нарушая тишину. — В Вегасе из-за огней города звезд почти не видно. Только какая-то мутная дымка. А тут... smotri, они как будто колются. — Красиво, — отозвался я. — Ага. — Он повернул ко мне голову. — Малый, а ты когда-нибудь думал, что будет, если просто взять и уехать? Ну, вот так, прямо сейчас. Сесть на велик, доехать до шоссе, поймать попутку — и плевать, куда она едет. Просто чтобы посмотреть на другие звезды. — У меня тут всё, — я вздохнул, глядя на темный силуэт нашего дома. — Дом, мама. — Я понимаю, — он снова отвернулся к небу. — Но иногда мне кажется, что я — как перекати-поле. Ветер дунул — я покатился. А ты... ты, наверное, как дерево с корнями. Это круто, на самом деле. — А ты не хочешь... ну, корни пустить? — спросил я, чувствуя, как холод бетона начинает пробираться под одежду. Борис усмехнулся, и в его глазах отразились далекие звезды. — Корни — это опасно, Уилл. Их потом больно вырывать. Я промолчал. Мне хотелось сказать, что я бы не дал его никуда «вырвать», но такие слова казались слишком тяжелыми для этой легкой ночи. Мы просто лежали рядом, рассуждая о пустяках: о том, какие созвездия самые странные, о том, что завтра на обед нужно сделать что-то по-настоящему вредное, и о том, как здорово, что завтра снова наступит день, который мы проведем вместе.

***

В эту ночь мы ввалились в мою комнату — вернее, уже в нашу — прямо в мокрой одежде. Я рухнул на кровать, слушая, как жалобно воют подо мной пружины, а Борис плюхнулся на свою железку. Внутри всё жгло от этого вечера; мы слишком много говорили о личном, о предках, о его бесконечных дорогах. В воздухе зависла какая-то напряженная честность, от которой у меня в голове всё плыло. Мы должны были вырубиться, но что-то пошло не так. Ночь в калифорнийской пустыне была густой и душной, как кисель, и даже распахнутое окно не помогало — снаружи воздух казался еще тяжелее. Я слышал, как ворочается Борис, как раскладушка стонет под каждым его движением. Потом он сел, едва различимый в темноте, и резким жестом стянул футболку. Даже этот парень, привыкший к зною Невады, сейчас задыхался. Я замер, боясь выдать себя даже дыханием. В слабом лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи, я видел его тело. Грудь вздымалась — часто, рвано. Я смотрел на его ключицы, похожие на крылья какой-то замученной птицы, и на пот, блестевший в ложбинке на груди. — Малый, ты спишь? — его голос, низкий и хриплый, разрезал тишину, как лезвие. Сердце забилось о ребра, как пойманный зверь. — Нет, — выдохнул я. — Жарко. Он повернул голову. Его глаза в темноте казались двумя провалами. Борис медленно провел ладонью по лицу, откидывая мокрые кудри. — Пекло, — пробормотал он и вдруг усмехнулся своей кривой ухмылкой, но на этот раз без капли привычного вызова. — Знаешь, я когда в автобусе ехал, столько представлял, как мы... ну, как в фильмах. Типа приеду, и мы сразу пойдем творить всякое дерьмо. А сейчас сижу здесь, на этой железке, и почему-то чувствую, что если встану — просто рассыплюсь на куски. Он замолчал, и я почувствовал, как между нами натянулась та самая невидимая нить, что связывала нас весь год. — Ты не рассыплешься, Борис, — я приподнялся на локтях, не сводя с него глаз. — Ты же здесь. Ты доехал. Он промолчал, продолжая смотреть на меня — и в этой тишине было больше признаний, чем во всех его письмах. Он протянул руку и вцепился в край моей кровати так, что побелели костяшки. — Иди сюда, — сорвалось у меня с губ, прежде чем я успел подумать.