California 1986: A new life?

Мне было страшно. Нет, реально, мне было безумно страшно. Я не знал, чего мне ожидать, а главное — кого? Конечно, за этот год я узнал о Борисе достаточно, чтобы он мог приехать и я мог ему хотя бы немного доверять, но я даже представить не мог, что наша встреча случится настолько быстро. Я повернулся к маме. Она отвела Хоппера в сторону; тот потирал затылок и пытался уговорить её не пускать домой кого попало. Но если мне в чём-то и повезло, так это в том, что мама у меня добрая. Если её хорошо попросить, а тем более — наговорить о том, что Борис просто «бедный ребёнок, которому нужна смена обстановки, и я вообще его единственный друг», то вероятность, что она сжалится, равна примерно ста процентам. Спустя десять минут их переговоров мама всё же подошла ко мне. — Мальчик мой, куда он приедет? — Заправка Shell, ему ещё часа три ехать. — Так... Надо, значит, убраться... И тут началась моя нелюбимая часть. Мама в панике забегала по дому. Ведь как это так: если гости едут, надо перевернуть весь дом с ног на голову, чтобы всё было вылизано и блестело. И меня это, конечно, тоже не обошло стороной. — А ты чего стоишь?! Иди приберись в своей комнате! Я вздохнул. Выбора не было. Когда я поднялся в свою комнату, то понял, что мама заставила меня убираться не зря. Заходить в мою комнату я запрещал: мама, первое время пытавшаяся хотя бы протереть там пыль, сейчас и этого не делала. А всё потому, что под матрасом у меня лежала стопка писем — измученных, с потёртыми краями, следами от рук и отпечатками пальцев в карандаше. Я весь день ждал вечера. Неважно, был ли я в лавке у Тони или с родителями в кафе, я ждал, когда наконец вернусь домой и смогу перечитать письма. Это помогало мне дожить до следующих. Я лихорадочно начал запихивать разбросанные комиксы в ящик стола. В голове всё пульсировала мысль: «Три часа. Всего три часа». Это казалось и вечностью, и мгновением одновременно. Я замер посреди комнаты, глядя на кровать. Самое ценное было там. Я нырнул рукой под матрас и вытащил стопку. Письма Бориса. Они выглядели жалко — засаленные, помятые, местами со следами от кружек кофе, которые я ставил рядом, пока читал их по ночам. Но для меня это был архив целой жизни, которую я прожил параллельно со скучной калифорнийской реальностью. Если Хоппер решит зайти сюда с «инспекцией», пока мама вылизывает гостиную, он первым же делом перевернет матрас. Я огляделся. Шкаф? Нет, слишком банально. Под подоконник? Тоже не вариант. В итоге я вытащил старую коробку из-под кроссовок, сложил туда письма, перевязал их резинкой и засунул в самый дальний угол под кровать, завалив сверху какими-то старыми тетрадями по математике (хоть какая-то от них польза). Снизу доносился грохот кастрюль и гудение пылесоса. Мама вошла в режим «ураган Джойс». Она верила, что если в доме будет пахнуть лимонным полиролем и свежей выпечкой, то любая беда обойдет нас стороной. Даже если эта «беда» — курящий парень из Лас-Вегаса с мутным прошлым. Я подошел к зеркалу и попытался пригладить волосы. Выглядел я паршиво: бледный, с синяками под глазами от вечного ожидания почты. — Уилл! — крикнул Хоппер снизу. Судя по звуку, он передвигал диван. — Ты там заснул? Иди помоги матери с продуктами. Я спустился. Хоппер стоял в коридоре, вытирая руки полотенцем. Он выглядел спокойнее, но это было то самое спокойствие перед бурей. — Значит так, — он кивнул мне на дверь. — Мы сейчас едем в магазин. А через два часа выдвигаемся на заправку. Я буду за рулем. И не дай бог он.. — Джим, перестань, — донесся голос мамы из кухни. — Он просто друг нашего сына. Я промолчал. Мне хотелось верить, что всё будет «ровно», как писал Борис. Но внутри всё сжималось от предчувствия: одно дело — буквы на бумаге, и совсем другое — реальный человек, который вот-вот приедет. *** Дорога до заправки на машине занимала минут сорок, но если поднажать, то можно было долететь и за двадцать пять. Хоппер видел, как я переживаю. Видел, как трясутся мои руки, когда я сверлю взглядом окно, пытаясь отвлечься на пролетающие мимо пальмы. Они казались мне какими-то пластмассовыми. — Всё хорошо будет, Уилл. Зато летом скучно не будет, — подал голос Джим, не отрываясь от дороги. — Правда, мы с мамой думали, что ты захочешь в Хоукинс на каникулы. Да конечно. Какой, к черту, Хоукинс? Даже если бы Борис не решил так внезапно приехать, я бы не поехал туда. Какой смысл? Чтобы сидеть там и так же ждать письмо? Так же игнорировать друзей, как я игнорирую Тони? (Как он это терпит — не знаю, хотя выбора у него, наверное, не особо много). Кому от этого лучше будет? Вот и я не знаю. Мы наконец завернули на заправку. Я ждал, что сейчас увижу этот рыжий пикап и разъярённого отца Бориса. Честно говоря, мне очень хотелось на него посмотреть, потому что в ту ночь, год назад, я толком его не разглядел. Мне было интересно: похож ли на него Борис? Такие же у него кудри? Или, может, рост? Но пикапа там не было. Только высокий, щуплый паренек в пиджаке, с зонтом и рюкзаком на плече. Борис. Я замер. Вот он, прямо передо мной. Нас отделяло только лобовое стекло машины. Он меня ещё не заметил, зато я видел его идеально: кудри отросли ещё сильнее, чем в нашу первую встречу, и будто стали ещё более угольными. Он щурился от солнца, то и дело сдувая непослушную прядь с лица. — Эй, парень, чего ты замер-то? — Хоппер подозрительно покосился на меня. — Ты выходить будешь или нет? Это он? Твой Борис? Я только сейчас понял, что минуты три просто пялился на него через стекло, не издавая ни звука и, наверное, даже не моргая. Что подумает Хоппер? — Да... да, я сейчас. Иду. Я медленно толкнул дверь машины, и в салон тут же ворвался раскаленный калифорнийский воздух, пахнущий дешевым бензином и пылью. Ноги казались ватными. Я сделал шаг на асфальт, потом второй, чувствуя, как за спиной захлопнулась тяжелая дверь — Хоппер тоже вышел, и я кожей чувствовал его тяжелый, сканирующий взгляд. Борис стоял у края заправочной площадки, прямо под палящим солнцем. Он не смотрел на дорогу, он разглядывал свои ботинки, лениво переминаясь с ноги на ногу. Пиджак на нем сидел как-то странно — слишком официально для заправки в захолустье, но при этом абсолютно естественно для него. В одной руке он сжимал зонт, будто это была какая-то трость или оружие, а на плече висел потрепанный рюкзак, из которого торчало что-то похожее на горлышко бутылки. Когда я подошел ближе, он наконец поднял голову. Время будто споткнулось. Весь этот год — все те строчки на серой бумаге, все исправления грамматики и мои рисунки — всё это вдруг обрело плоть. Он был выше, чем я запомнил. Тоньше. Его лицо казалось бледным даже под этим яростным солнцем, а глаза... они были такими же шальными, как в ту ночь, только теперь в них было что-то еще. Угольные кудри рассыпались по лбу, и он привычным жестом, который я столько раз представлял, когда читал его письма, дернул головой, отбрасывая их назад. — Малый... — выдохнул он. Голос был живой. Не буквы на бумаге, а настоящий голос — хрипловатый, с тем самым странным акцентом, от которого у меня по спине пробежали мурашки. Он не улыбался во весь рот, просто его губы чуть дернулись в сторону, образуя ту самую кривую ухмылку. Я замер в паре шагов, не зная, что делать. Пожать руку? Обнять? Просто стоять и тупить? В горле пересохло так, что я не мог вымолвить ни слова. Я просто смотрел на него, замечая мелкие детали: пятно на лацкане пиджака, забившуюся в складки рюкзака пыль пустыни, зажигалку, которая тускло блеснула, когда он переложил зонт в другую руку. — Ты че, привидение увидел? — он прищурился, оглядывая меня с ног до головы. — Или я так плохо выгляжу после автобуса? Я наконец нашел в себе силы кивнуть, хотя сердце колотилось где-то в зубах. — Нет... ты... ты приехал. Реально приехал. — А ты сомневался? — Борис хмыкнул и сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. — Я же сказал — доберусь. В этот момент за моей спиной раздался тяжелый шаг Хоппера. Джим подошел вплотную, возвышаясь над нами обоими как скала. Он поправил портупею, и звук трущейся кожи в этой тишине прозвучал как предупредительный выстрел. В ту секунду, когда Хоппер подошел ближе, вся та напускная дерзость, которую я привык видеть в письмах, будто испарилась. Борис не дурак — он вырос с отцом, который за завтраком мог отвесить затрещину, а на ужин — влипнуть в криминал. Борис мгновенно сменил тактику. Он не задирал подбородок, не хамил. Он просто... затих. Его ухмылка не стала шире, она вообще исчезла. Он чуть опустил плечи, становясь как-то меньше, незаметнее. Зонт в его руке перестал казаться тростью денди и превратился в обычную нелепую вещь, которую он сжимал побелевшими пальцами. — Добрый день, шериф, — тихо сказал Борис. Хоппер молчал секунд пять, которые показались мне вечностью. Он смотрел на Бориса сверху вниз, изучая его так, словно тот был подозрительным предметом, найденным на месте преступления. — Значит, это ты — Борис? — Джим произнес это низким, вибрирующим басом. — Где твой отец? Ты сказал Уиллу, что вы проездом. Борис отвел взгляд, глядя куда-то в сторону шоссе, где в мареве дрожал горизонт. — Он высадил меня пару миль назад. Сказал, что ему нужно «решить вопросы» в Сан-Диего и что он заберет меня через пару недель. Я увидел, как челюсть Хоппера напряглась. Я понимал, и Джим, кажется, тоже, что «решить вопросы» на языке таких людей, как отец Бориса, могло означать что угодно — от игры в карты до попытки скрыться от полиции другого штата. — И ты просто вышел из машины посреди пустыни с этим... зонтом? — Хоппер кивнул на его вещи. — У меня были координаты, которые Уилл прислал, — Борис наконец снова посмотрел на меня, и в этом взгляде я увидел искру того самого парня из писем. Он будто извинялся за то, что сейчас ведет себя так тихо, так правильно. — Я дошел пешком до трассы и пересел на автобус. Я стоял между ними и чувствовал, как меня буквально разрывает. Мне хотелось подойти к Борису, взять его за этот дурацкий рюкзак и утащить в машину, подальше от подозрений Хоппера. Но я не смел шелохнуться. — Ладно, — бросил Хоппер, потирая переносицу. — Грузи барахло в багажник. Борис молча кивнул. Он обошел машину, стараясь не задевать Хоппера даже краем пиджака. Когда мы оба оказались на заднем сиденье, а Джим завел мотор, в салоне повисла такая густая тишина, что было слышно, как работает кондиционер. Борис сидел, прижавшись к двери, и смотрел в окно на удаляющуюся заправку. Его руки лежали на коленях, и я заметил, что они всё еще мелко дрожат. Дорога обратно казалась в три раза длиннее, чем путь к заправке. В салоне стояла такая тишина, что я слышал каждый щелчок поворотника и тяжелое, мерное дыхание Хоппера за рулем. Воздух из кондиционера бил в лицо ледяным потоком, но мне всё равно было душно. Я сидел вжавшись в спинку, и искоса поглядывал на Бориса. Рюкзак он так и не снял — сидел с ним в обнимку, словно в нем была вся его жизнь, которую он боялся потерять. Его угольные кудри забавно подпрыгивали на каждой кочке, но сам он не шевелился. Я хотел что-то сказать. Хотел спросить, как он доехал, не голоден ли он, или просто пошутить про его зонт в солнечной Калифорнии. Но слова застревали в горле. Я чувствовал затылком взгляд Хоппера через зеркало заднего вида — Джим следил за каждым нашим движением, как ястреб. Реальность происходящего била по голове: этот парень, которому я год исповедовался в письмах, сейчас сидит в машине моего отчима. Когда мы наконец заехали на нашу подъездную дорожку, я выдохнул так громко, что Хоппер хмыкнул. — Приехали, — коротко бросил Джим, глуша мотор. Борис выбрался из машины первым, двигаясь удивительно бесшумно для своей нескладной фигуры. Он замер перед нашим крыльцом, разлядывая дом. Я видел, как он напрягся, когда дверь распахнулась и на порог выбежала мама. — Приехали! — она сияла, вытирая руки о передник. — Уилл, ну наконец-то! Я подошел к Борису и легонько коснулся его локтя. Он вздрогнул, будто я его током ударил, но не отстранился. — Это моя мама, Джойс Байерс, — тихо сказал я. Мама подлетела к нам, и я увидел, как Борис инстинктивно сделал полшага назад. Он явно не привык, чтобы к нему так быстро приближались взрослые, да еще и с улыбкой. — Борис? Здравствуй, дорогой! — мама, не раздумывая, приобняла его за плечи, и я почувствовал, как он одеревенел. Он стоял столбом, руки по швам, глаза расширены от шока. — Ты, наверное, совсем измучился в дороге. Проходи скорее, я приготовила ужин. У нас лазанья, ты любишь лазанью? Борис сглотнул, глядя на маму так, будто она говорила на инопланетном языке. — Да... спасибо, миссис... Байерс, — выдавил он из себя, и его голос в этой уютной тишине двора прозвучал совсем по-другому. Хоппер прошел мимо нас, неся в руках тяжелую сумку с продуктами, и ворчливо бросил: — Идите уже в дом, пока мошкара не налетела. Мы вошли. Внутри пахло чистотой, лимонным мылом и томатами. Борис остановился в прихожей, боясь ступить на чистый ковер своими пыльными ботинками. Он вертел головой, разглядывая фотографии на стенах, вазочки, уютные торшеры. Я смотрел на него и вдруг понял: для него наш обычный, немного суматошный дом — это какое-то святилище. И мне стало безумно страшно, что Хоппер со своим недоверием или просто случайная неловкость могут всё это разрушить. — Пойдем, я покажу твою комнату, — я потянул его за рукав. — Ну, то есть мою. Поживешь у меня, ладно? Борис посмотрел на меня, и в его глазах на мгновение мелькнула та самая искренняя теплота, которую я чувствовал в его письмах. — Ладно, малый, — шепнул он так, чтобы не услышала мама. — Веди, пока я тут окончательно не расплавился от этой вашей доброты. *** Я усмехнулся, глядя на него. Борис выглядел чертовски нелепо на моей застеленной кровати — этот его официальный пиджак, всклокоченные кудри и дикая настороженность в глазах. Его щеки всё еще горели после «нападения» мамы с её объятиями. Я медленно подошел к шкафу и как бы невзначай толкнул дверцу, проверяя, не торчит ли из под кровати край той самой коробки с его письмами. Сейчас было бы слишком неловко, если бы он их увидел. Борис тем временем несколько раз качнулся на матрасе, прислушиваясь к скрипу пружин. — Ничего такая комнатка, малый, — пробормотал он, оглядывая плакаты на стенах и мои полки. — А ты жалуешься в письмах. У тебя тут... ну, чисто. И кровать мягкая. Он произнес это так, будто «мягкая кровать» была каким-то непозволительным предметом роскоши. Я хотел было возразить, сказать, что комната маленькая и в ней душно, но вовремя прикусил язык. Вспомнил его строчки, написанные на обороте магазинных чеков: «Вчера спал в машине, затекла шея, батя всю ночь орал на кого-то на парковке». Или те случаи, когда он ночевал на лестничной клетке, потому что в квартире было «слишком шумно». На фоне его реальности моя жизнь в Калифорнии, которую я считал скучной тюрьмой, вдруг показалась мне неприлично комфортной. — Располагайся, — я неловко махнул рукой в сторону свободного угла. — Можешь кинуть рюкзак туда. Борис не спешил. Он осторожно снял пиджак, под которым оказалась помятая белая футболка, и аккуратно положил его на край стула. Словно боялся что-то испачкать. Его движения были какими-то зажатыми, совсем не такими, как в моих фантазиях, где он вваливается в дом, закидывает ноги на стол и сразу начинает травить байки. — Слышь, — он вдруг посмотрел на меня в упор, и его взгляд снова стал серьезным. — Твой этот... шериф. Он реально меня не выкинет завтра? Я видел, как он на меня смотрел. Будто я у него кошелек прямо из кармана вытащил. Я присел на край стола, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. — Он со всеми такой. Особенно если кто-то... ну, из другого города. Не переживай, мама его приструнит. Она тут главная, хоть он и делает вид, что командует. Борис хмыкнул, и в этот раз в его улыбке промелькнуло что-то похожее на облегчение. — Твоя мама... она странная, — тихо сказал он. — Добрая чересчур. Я улыбнулся. — Здесь не Вегас, Борис. Здесь тебя никто не съест. По крайней мере, пока я рядом. *** Я молча наблюдал, как он ковыряется в своем рюкзаке. Расспрашивать не хотелось — я и так видел, что он дергается от каждого звука за дверью. В письмах он казался таким смелым, неуязвимым, а сейчас сидел передо мной, и я кожей чувствовал его колючее, загнанное напряжение. Наша настоящая общая жизнь только что началась, и я понятия не имел, к чему это приведет. — Уилл! Борис! Идите есть, остынет же всё! — голос мамы из-за двери заставил Бориса подпрыгнуть на месте. — Идем, мам! — крикнул я и кивнул ему. — Пошли. Главное, не пугайся, если она начнет подкладывать тебе добавку каждые пять минут. У нее это вместо «здравствуйте». Мы спустились. В столовой было душно от пара и запаха запеченного сыра. Хоппер уже сидел во главе стола, переодевшись в домашнюю футболку, но даже без формы он выглядел как скала, о которую можно разбиться. Он молча резал свою порцию, не поднимая глаз. Мама поставила перед Борисом тарелку с огромным куском лазаньи. — Ешь, Борис. — она улыбнулась так искренне, что мне на секунду стало неловко за всё наше вранье про «проект по истории». Борис посмотрел на тарелку так, будто ему подсунули не еду, а какую-то сложную головоломку. Он взял вилку, повертел её в руках, нерешительно отломил кусочек и отправил в рот. Несколько секунд он просто жевал, глядя в одну точку. — Ну как? — с надеждой спросила мама. — Вкусно, — коротко бросил он. — Очень. Он просто начал есть. Быстро, почти не разжевывая, нагибаясь к тарелке так низко, будто боялся, что еду сейчас заберут. Я видел, как Хоппер на секунду перестал жевать и покосился на него. В этом взгляде уже не было злости — скорее какое-то тяжелое понимание. Джим видел таких пацанов в своей практике. Тех, кто ест впрок, потому что не знает, будет ли завтра завтрак. — Так, Борис, — подал голос Хоппер, и Борис тут же замер с полной вилкой, выпрямившись. — Ты сказал, отец тебя заберет через пару недель. У него есть номер, по которому можно связаться? Борис сглотнул, не глядя на Хоппера. — Номера нет. Он сам найдет телефон, когда освободится. Он знает адрес. — Понятно, — буркнул Джим и снова уткнулся в тарелку. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только звоном вилок. Мама пыталась что-то рассказывать про цены в местном супермаркете, но разговор не клеился. Борис сидел как на иголках. Он явно не понимал, как себя вести: здесь никто не орал, не швырялся бутылками и не требовал денег. Это спокойствие пугало его сильнее, чем любая драка в Вегасе. Когда он доел, он отодвинул тарелку и тихо сказал: — Спасибо. Я... я могу идти? — Конечно, — мама мягко коснулась его руки, и я увидел, как по его шее пробежали мурашки. — Уилл, покажи ему, где ванная. Отдыхайте. Мы почти сбежали наверх. Когда дверь комнаты закрылась, Борис прислонился к ней спиной и шумно выдохнул, прикрыв глаза. — Черт, малый... У вас тут всегда так? Типа... все сидят и просто едят? Никто не выясняет отношения? Я присел на кровать, глядя на свои рисунки, разложенные на столе. — Почти всегда. Привыкнешь. *** Я стоял у края кровати и чувствовал, как внутри всё вибрирует. Из комнаты мы в этот вечер больше не выходили — слишком много накопилось того, что не влезало ни в один конверт. Хотелось просто смотреть. Я столько раз представлял его здесь: как он развалится в кресле или будет расхаживать по ковру, выкрикивая свои дурацкие словечки с этим жутким акцентом и непонятными вставками на русском. И вот он здесь. Сидит на полу, сгорбившись, и перебирает мои карандаши. На нем моя старая футболка — она мне-то была велика, а на его костлявых плечах повисла почти как раз. Из-за угольных кудрей, упавших на лоб, лица почти не было видно, но я по движениям чувствовал: он ни черта не понимает в этих профессиональных грифелях, но очень старается сделать вид. — Яркие они у тебя такие...pizdec просто, — выплюнул он короткое русское словцо, которое я уже выучил по его письмам. Я улыбнулся. Черт, надо же что-то сказать. Мозг будто превратился в кашу. Я столько вопросов заготовил в машине, а сейчас просто разучился разговаривать. Борис вдруг резко отложил карандаши, будто они его обжгли, и поплелся к окну. Он бесцеремонно дернул раму вверх, впуская в комнату стрекот цикад и ночную духоту, и достал измятую пачку. — Сорри, малый... Одна осталась, — он выудил кривую сигарету и чиркнул своей зажигалкой. В голове сразу всплыл тот вечер. «Цыганочка». Горький, удушливый дым, от которого тогда выворачивало наизнанку. Спустя год тот запах казался мне почти родным — он ассоциировался с единственным человеком, который меня по-настоящему понимал. — Давай на двоих, — выпалил я, делая шаг к окну. Борис замер с зажигалкой у лица. Огонек отразился в его темных глазах, делая их совсем дикими. Он медленно убрал палец с рычажка и посмотрел на меня как на сумасшедшего. — Чего? — он хмыкнул, и в этом звуке было больше горечи, чем в табаке. — Не надо тебе курить, малый. Я же пошутил. Он затянулся сам, глубоко, до самых легких, и выпустил дым в ночное небо Калифорнии. — Тебе нельзя портиться, — добавил он тише, не глядя на меня. — Ты у нас... чистый. Грамматику вон знаешь. Рисуешь красиво. А я — так, перекати-поле. Я подошел вплотную и просто протянул руку. — Дай сюда, Борис. Я не «чистый». Я просто год ждал этого момента. Он долго смотрел на мою ладонь, потом на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с жалостью. Наконец он нехотя протянул мне сигарету, перехватив её двумя пальцами. — Ну, держи, горе луковое. Только если тебя стошнит на этот твой чистый ковер — я скажу Хопперу, что это твои. Я взял сигарету. Фильтр был влажным от его губ, и от этого простого факта у меня по рукам пробежали мурашки. Я затянулся. Горло ожидаемо обожгло, и я едва сдержал кашель, чтобы не позориться перед ним во второй раз. Дым заполнил легкие, и на мгновение голова закружилась — то ли от табака, то ли от того, что он стоял так близко, почти касаясь своим плечом моего. — Видишь? Не сдох, — прохрипел я, возвращая ему сигарету. Борис забрал её, усмехнувшись уголком губ. Он привалился плечом к оконной раме, глядя куда-то в темноту двора. — Крепкий стал. Калифорния на пользу пошла, а, малый? — он затянулся и выпустил струю дыма наружу, чтобы в комнате меньше пахло. — Я думал, ты тут в какую-нибудь банду вступил или на доске этой по волнам скачешь. — На серфе? — я фыркнул, усаживаясь на подоконник. — Не смеши. Я тут скорее как экспонат в музее. Все смотрят, но никто не понимает, че с этим делать. Борис рассмеялся. — Ну да. Ты — как та марка у твоего Тони. Редкая фигня, которую страшно руками трогать. Мы замолчали. Это была не та давящая тишина, как в машине с Хоппером, а совсем другая — спокойная. Будто мы просто продолжили разговор, который начали в письмах, только теперь не надо было ждать неделю, а то и две, чтобы услышать ответ. — Слушай, — я посмотрел на его костлявый профиль. — А че с пиджаком? Ты в нем реально через пустыню пер? Борис глянул на свой пиджак, висящий на стуле, и скривился. — А, это... Батя сказал, типа «произведи впечатление». Он же думает, что я к приличным людям еду. Говорит: «Надень, а то подумают, что мы голодранцы». А я в нем чуть не сварился, пока автобус ждал. Кондей там, ясное дело, не пахал, так я думал, всё — там и останусь, в этом гробу шерстяном. — Ты в нем на учителя похож, — подколол я его. — Только очень бедного и очень злого. — Эй! — Борис шутливо толкнул меня в плечо. — Я в нем как Аль Пачино. Просто ты ничерта не понимаешь в стиле. Он затянулся в последний раз и притушил бычок о внешнюю сторону подоконника, аккуратно спрятав его в карман — чтобы Хоппер не нашел улики под окном. Борис снова уселся на пол, подтянув колени к подбородку. — А ты... ты правда не поехал в Хоукинс из-за меня? Я замер, глядя на свои ноги. Признаваться в этом вслух было почему-то сложнее, чем писать в письме. — Не совсем. Просто там... там всё напоминает о том, кем я был. А здесь — я могу быть кем угодно. Наверное. Борис долго смотрел на меня, а потом вдруг протянул руку и взлохматил мои волосы, окончательно превращая их в гнездо. — Ты странный, малый. Но я рад, что ты здесь. Без твоих правок в грамматике я бы уже совсем в обезьяну превратился. Я улыбнулся, чувствуя, как узел в груди, который затянулся еще на заправке, наконец-то начал распускаться. Мы просто сидели в темноте и болтали о всякой чепухе: о паршивой еде в придорожных кафе, о том, как Борис пытался выучить ругательства на испанском, и о том, что лазанья моей мамы — это лучшее, что он ел за последние лет пять. Я притащил из кладовки старую раскладушку. Она была пыльная и мерзко лязгала металлом при каждом движении, пока я пытался её разложить в узком проходе между столом и кроватью. — Давай, ложись на кровать, — сказал я, выпрямляясь и вытирая руки о штаны. — Я на этой штуке посплю. Борис даже не шелохнулся. Он сидел на полу, привалившись спиной к боковине моей кровати, и скептически разглядывал хлипкую конструкцию раскладушки. — Ага, сейчас. Разбежался, — буркнул он, выуживая из рюкзака какую-то серую тряпку, которая, видимо, была его сменной футболкой. — Твоя кровать слишком... белая. Чистая. Я на ней как пятно буду. А эта железка — в самый раз. Родная стихия. — Да брось ты, Борис. Ты гость, — я подошел и потянул его за плечо, пытаясь поднять. — Мама меня убьет, если узнает, что я тебя на неё уложил. Он мягко, но твердо перехватил мою руку. Пальцы у него были холодные и цепкие. — Малый, не тупи. Я в Вегасе на коврике у двери спал, когда батя приводил своих «друзей». Твоя раскладушка для меня сейчас — как номер в «Цезарь-Паласе». Серьезно. Отвали. Он поднялся, скинул кроссовки и просто рухнул на натянутый брезент, даже не снимая носков. Раскладушка жалобно взвизгнула, прогнувшись под его весом. Борис закинул руки за голову и уставился в потолок. — Жестко, — констатировал он с каким-то странным удовлетворением. — Обожаю. Я вздохнул, понимая, что спорить бесполезно, и залез на свою кровать. В комнате воцарилась тишина, прерываемая только гудением сверчков за окном. Я смотрел в потолок, чувствуя, как матрас подо мной теперь кажется слишком мягким. — Ты спишь? — шепнул я через пару минут. — Собираюсь, — отозвался он снизу. Голос у него был уже сонный, приглушенный. — Слышь, малый... — А? — Ты это.. ... — он замолчал, подбирая слова. — Спасибо, что не передумал. Родаков уговорил. Я невольно хмыкнул, повернувшись на бок, чтобы видеть его макушку, торчащую из-под края пододеяльника. — Я ведь обещал, Борис. — Ой, — выдохнул он. — Обещал он. — По-другому никак. — Ага. Никак, — повторил он, и я готов был поклясться, что услышал в его голосе слабую усмешку. — Спокойной ночи, малый. — Спокойной ночи, Борис. Я закрыл глаза, слушая его мерное дыхание. Запах табака от окна уже почти выветрился, сменившись ароматом маминого пирога, который всё еще тянуло с кухни. Это была самая странная ночь в моей жизни, но впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы завтра наступало как можно скорее. Мне было достаточно того, что эта скрипучая железка на полу сейчас занята именно им.