California 1986: A new life?

Месяц пролетел как в тумане. Школа, дом, ужин, дурацкие расспросы мамы — всё это превратилось в какой-то неважный фон. Моя настоящая жизнь теперь умещалась в прямоугольный почтовый ящик на углу улицы. Теперь это стало нашим ритмом. Каждую неделю в Лас-Вегас и обратно в Калифорнию улетало по одному письму. Иногда, если у него выдавалась свободная минута, а у меня — лишняя марка, приходило по два, но это было редко. Борис писал на чем придется: на обрывках тетрадных листов, на обороте каких-то листовок из казино или просто на клочках упаковочной бумаги. Его письма были короткими, полными грамматических ошибок и странного юмора, от которого мне становилось одновременно и смешно, и жутко. «Тут в Вегасе ночью светло как днем, малый. Отец спит, а я сижу на пожарной лестнице и смотрю на огни. Рисунок твой крутой, но тот чудик с длинными руками... он мне напомнил одного мужика из бара. Тоже вечно за всеми следит». Я в ответ писал про школу. Про то, как Майк снова злится, что я редко звоню. Про то, что я начал прятать свои рисунки в двойное дно папки для рисования. Я не писал ему, что храню каждое его письмо под матрасом и перечитываю их перед сном, пока зажигалка не начинает обжигать пальцы. Иногда письма задерживались. Тогда я превращался в параноика. Я по десять раз проверял ящик, ненавидел почтальона за его медлительность и срывался на Тони, когда он пытался вытащить меня в кино. — Уилл, ты какой-то дерганый в последнее время, — сказала как-то мама за завтраком. — Ты всё время ждешь чего-то. Может, всё-таки стоит пригласить ребят из школы? Тони заходил, говорил, у них там какая-то вечеринка... — Не хочу я на вечеринку, мам. Всё нормально, просто устал. Я видел, как она переглянулась с Хоппером. Джим щурился, явно что-то подозревая, но пока молчал. Он видел, что я постоянно околачиваюсь у почты, видел, что я стал скрытным.

***

В одну из сред, когда жара в Калифорнии стала совсем невыносимой, я нашел в ящике особенно помятый конверт. Борис писал быстро, буквы почти танцевали на бумаге. «Короче, малый, тут такое дело. Отец снова начал... ну, ты понял. Он злой, как черт, денег нет, зато долгов — целая куча. Если я пропаду на неделю — не ссы. Просто, может, придется на время свалить из квартиры. Ты пиши всё равно, я заберу, как смогу». Я прочитал это и почувствовал, как внутри всё похолодело. «Не ссы». Легко ему говорить. Я зашел в свою комнату и сел за стол. Достал чистый лист. Мне нужно было что-то ему отправить. Что-то, что помогло бы ему там, в его прокуренном Вегасе, среди долгов и злого отца. «Борис, я получил письмо. Постарайся там... ну, не лезть на рожон. Если надо будет куда-то уйти, уходи. Я буду писать каждую неделю, как обычно. Письма будут лежать на почте, пока ты их не заберешь, так что не переживай». Я запнулся. Хотелось написать что-то еще, но я не знал, что. Жалость он не выносил, это я сразу понял. «У меня тут всё по-старому. В школе была контрольная по химии, я ее завалил, потому что думал о другом. Хоппер вчера смотрел на меня подозрительно, когда я проверял ящик, так что я теперь стараюсь выходить пораньше, до того как он проснется. Прислал тебе еще один рисунок. Это не монстр, просто... ну, лес.» На следующей неделе ответа не было. И на следующей тоже. Я ходил к ящику каждый день. Открывал, видел пустоту или рекламные газеты, и закрывал обратно. Внутри всё сжималось. Мама пару раз спрашивала, почему я не ем, а я просто отмахивался, что жарко.

***

В конце третьей недели я уже не выдержал. Я сидел в своей комнате вечером, вертел в руках зажигалку и всерьез думал о том, чтобы снова позвонить по тому номеру. Плевать, что Борис запретил. Плевать, если трубку возьмет его отец. Мне просто нужно было знать, что он живой. Я уже почти встал, чтобы выйти в коридор к телефону, когда услышал, как внизу хлопнула почтовая щель. Я сорвался с места быстрее, чем успел подумать. «Живой я, малый. Из квартиры пришлось уйти, сейчас обитаем в одном клоповнике. Адрес тот же, почту я проверяю раз в три дня. Твой лес — отстой, слишком тихий. Рисуй лучше зубастых, они хоть честные. Тут жара такая, что мозги плавятся. Зажигалка работает? Не потеряй ее, она приносит удачу. Наверное». Я прислонился лбом к холодной плитке и выдохнул. Сердце, которое последние две недели казалось каменным, наконец-то начало нормально стучать. — Приносит удачу, — шепнул я, вытаскивая зажигалку из кармана. Чиркнул. Вспыхнуло с первого раза.

***

На следующей неделе всё пошло наперекосяк. Я стал замечать, что Хоппер всё чаще «случайно» оказывается на крыльце именно тогда, когда я возвращаюсь из школы. Он ничего не спрашивал, просто стоял, прислонившись к перилам, и сверлил меня своим этим взглядом шерифа, от которого всегда хотелось сознаться во всём, даже если ты ничего не делал. В четверг я зашел в дом, стараясь быстрее проскочить в свою комнату с очередным листком в кармане. Но на кухне было слишком тихо. Мама и Хоппер сидели за столом. Перед ними не было ни еды, ни газет. Только две чашки остывшего кофе и какая-то тяжелая атмосфера, от которой по спине сразу поползли мурашки. — Уилл, присядь на минуту, — негромко сказал Хоппер. Это был не тот его обычный голос, а серьезный, почти как на допросе. Я медленно сел на край стула, не снимая рюкзака. Ладонь в кармане машинально сжала письмо Бориса. — Родной, мы... мы беспокоимся, — начала мама. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. — Ты в последнее время сам не свой. Постоянно у почтового ящика, в школу уходишь на полчаса раньше, возвращаешься — и сразу к себе зарываешься. Ты почти перестал звонить ребятам в Хоукинс. Я молчал, глядя в свою тарелку. — Уилл, — Хоппер подался вперед, положив свои огромные ладони на стол. — Я не из тех, кто лезет в чужую почту, ты знаешь. Но я видел конверты. Лас-Вегас? У нас там нет ни родственников, ни знакомых. С кем ты переписываешься? — Это просто... знакомый, — выдавил я. Голос прозвучал сипло. — Какой знакомый? — Джим прищурился. — Он нормальный, — я поднял глаза на маму. — Он просто... мы познакомились, когда ехали сюда. На заправке. Он помог мне. — Помог чем? — мама подалась вперед, в её глазах читался настоящий ужас. — Уилл, ты хоть понимаешь, как это выглядит? Какой-то взрослый парень из Вегаса.. — Он не намного старше меня! — сорвался я на крик. — И он не «какой-то». Он единственный, кто меня понимает сейчас! В кухне воцарилась тишина. Мама прикрыла рот рукой, а Хоппер тяжело вздохнул и потер переносицу. — Уилл, — Джим заговорил тише, но жестче. — Вегас — это не площадка для игр. Там куча дерьма. И люди, которые оттуда бегут, часто бегут не просто так. Я не хочу, чтобы ты впутался в историю, из которой я не смогу тебя вытащить. Покажи мне его последнее письмо. Я вцепился в ткань кармана. — Нет. — Уилл... — предупреждающе произнес Хоппер. — Нет! Это моё! Вы не имеете права! Я вскочил из-за стола, стул с грохотом отлетел назад. Не дожидаясь их реакции, я вылетел из кухни и захлопнул дверь в свою комнату на защелку. Сердце колотилось в горле. Я заперся в комнате, но через минуту услышал, как Хоппер тяжело вздохнул и ушел на задний двор — хлопнула входная дверь. Он всегда так делал, когда закипал и не хотел сорваться. В дверь тихо постучали. — Уилл, это я. Можно? Я помедлил, но все-таки щелкнул замком. Мама зашла, прикрыла дверь и села на край кровати. Она не пыталась заглянуть мне в карман или отобрать письмо. Просто смотрела на меня своими этими глазами, в которых всегда было слишком много тревоги. — Прости его, — тихо сказала она. — Ты же знаешь Джима. Он видит опасность во всем, что не понимает. Работа такая. — Он думает, я маленький, — буркнул я, прислонившись спиной к столу. — Думает, что если парень из Вегаса, то это обязательно какой-то бандит. Мама слабо улыбнулась и покачала головой. — Он просто боится за тебя. Мы оба боимся. Ты стал таким... закрытым. Как будто тебя здесь и нет вовсе. Я промолчал. Она была права, но признавать это не хотелось. — Он правда нормальный, мам, — я сел рядом с ней на кровать, чувствуя, как злость потихоньку уходит. — У него там... проблем куча. Отец у него не очень. Борис просто единственный, с кем я могу говорить о чем угодно. Ему не надо объяснять, почему мне иногда хочется спрятаться в шкафу. Он сам такой. Мама вздохнула и аккуратно положила руку мне на плечо. — Я не буду заставлять тебя показывать письма, Уилл. Это твое личное. Но обещай мне... — она запнулась, подбирая слова. — Если станет страшно или если он попросит о чем-то странном, ты мне скажешь? Пожалуйста. Я на твоей стороне. Ты же знаешь. — Знаю. Обещаю. — Ладно, — она встала и поцеловала меня в макушку. — Пойду успокою нашего шерифа, а то он там скоро все дрова переколет от нервов. Когда она ушла, я достал листок Бориса. Внутри все еще немного дрожало. Джойс всегда была такой — она чувствовала, когда на меня не надо давить. Я сел писать ответ. «Борис, тут предки устроили мне допрос. Хоппер нашел письма, так что, может, он будет проверять ящик чаще. Не пиши пока ничего лишнего. Мама вроде поняла, но они все равно дергаются. Ты как, нашел нормальное жилье? У нас тут опять жара, даже вечером дышать нечем. Жду письмо». Я сложил листок. Надо было как-то передать это на почту, чтобы Хоппер не заметил. Придется завтра уходить в школу еще раньше, пока он в душе.

***

Ответ пришел быстро, на этот раз на клочке какой-то серой оберточной бумаги. Почерк был еще более дерганым, чем обычно. «Ха, малый, ну ты даешь. Привет ему передавай, скажи — пусть лучше ловит тех, кто пончики ворует, а не в чужие письма лезет. Хотя прикидываю, какой у него был фейс, когда он увидел адрес в Вегасе. Наверное, уже наручники наточил ;)» Я невольно улыбнулся, представляя, как Борис ржет над этим, сидя где-нибудь на пыльной лестнице. Но дальше тон письма резко сменился. «Но слушай, без шуток. Про отца — рот на замок. Вообще ничего им не говори. Ни про то, что он злой, ни про переезды, ни про то, что мы тут на птичьих правах. Если копы начнут копать под него, нам обоим хана. Он этого не спустит. Главное — никакой инфы про него. Понял? Пиши давай. Тут скучно, как в гробу, только автоматы внизу звенят круглые сутки. Зажигалка еще при тебе?» Я сложил листок и засунул его в самый дальний угол ящика стола. Внутри снова стало неспокойно.

***

За ужином было тихо. Хоппер молча жевал свой стейк, глядя в телевизор, но я чувствовал, что он не успокоился. Мама старалась переводить тему на школу и ремонт, но разговор не клеился. — Уилл, — вдруг сказал Джим, не поворачивая головы. — Я тут подумал. Если этот твой друг хочет, пусть пришлет фотографию. Ну, чтобы мы знали, с кем ты там общаешься. По-дружески. Я чуть не подавился водой. — У него... у него нет фотоаппарата, Джим. Ему не до этого. — Ну да, конечно, — Хоппер хмыкнул, и в этом звуке было столько недоверия, что мне захотелось просто провалиться сквозь землю. Я понимал, что Борис никогда не пришлет фото.

***

Учебный год тянулся как жвачка, прилипшая к подошве. Я окончательно забил на математику — цифры в учебнике казались какими-то мертвыми по сравнению с кривыми строчками Бориса. Пока учитель бубнил про уравнения, я под партой выводил ответы на его очередное послание. Грамматика у меня, кстати, стала почти идеальной — я подсознательно старался писать четче и правильнее, чтобы Борис хоть что-то понимал. Он-то английский учил, походу, чисто по моим письмам, и прогресс у него шел со скрипом: его «how r u» и «it iz ok» были верхом его лингвистических способностей. Мама молодец, как-то умудрилась приструнить Хоппера. Джим всё еще косился на синие конверты в ящике, иногда выдавал что-то вроде: «Опять твой вегасовский поэт строчит?», но в душу больше не лез. Видимо, они решили, что раз это всего лишь бумага и чернила, то вреда от этого не больше, чем от моих комиксов.

***

Я сидел в лавке у Тони, глядя на его потные руки, которыми он перебирал свои дурацкие альбомы. Он что-то свистел себе под нос, радуясь новой находке, а я чувствовал себя так, будто меня заперли в пустой комнате без окон. — Пошмотри, Уилл, — он сунул мне под нос марку с каким-то кораблем. — Редкая фтука. Почти не гашеная. — Ага, класс, — буркнул я, едва сдерживаясь, чтобы не смахнуть всё это со стола. Тони вообще был не в курсе. Для него я был просто странным парнем, который помешан на почте и иногда заходит «обменяться опытом». Он и понятия не имел, что я сейчас на грани того, чтобы просто сесть на первый попавшийся автобус и уехать в пустыню.

***

В школе я окончательно превратился в тень. Пока мистер Харрис распинался у доски про синусы и косинусы, я подкладывал под учебник лист в линейку. Письма стали моим способом выжить. Я писал Борису обо всем: О том, как меня бесит местная физкультура. О том, как Майк в своих редких звонках звучит всё более чужим. О том, что я начал рисовать не только монстров, но и просто тени, которые вижу в углах своей новой комнаты. А Борис в то время продолжал учить английский по моим письмам. «Привет, малый. Твое прошлое письмо было длинным, я половину слов в словаре искал. Че за «melancholy»? Это типа когда грустно, но ты притворяешься умным? У нас тут в Вегасе такой фигни нет. Тут либо ты злой, либо ты пьяный». Я исправлял его ошибки прямо в своих ответах, иногда зачеркивая его корявые фразы и подписывая сверху правильный вариант. Борис бесился, называл меня «училкой», но в следующем письме уже писал «I am» вместо «I iz». Это было наше маленькое общее достижение.

***

Дни сливались в один длинный, жаркий день. Письма приходили раз в неделю, иногда раз в десять дней. Каждое из них я затирал до дыр, пряча под матрасом в стопке комиксов. Моя легенда про марки у Тони крепла с каждым месяцем. Чтобы Хоппер окончательно отвязался, мне реально пришлось выучить пару названий. Теперь я знал, чем отличается «Перевернутая Дженни» от обычной марки, хотя мне было на это абсолютно наплевать. Тони оказался парнем безобидным, но жутко занудным. Его — Пошмотри, Уилл, — шепелявил он, разглядывая в лупу какой-то клочок бумаги. — Это из Польши. 1924 год. Редкошть. — Круто, Тони. Прям раритет, — отвечал я, а сам в это время под прилавком пересчитывал мелочь. Денег на марки (настоящие, почтовые) вечно не хватало. Приходилось экономить на школьных обедах. Иногда Тони, видя мой кислый вид, «дарил» мне пару стандартных марок за то, что я помогал ему разгребать коробки в подвале. Это был честный обмен: я гробил спину в пыли, он обеспечивал мою связь с Вегасом.

***

Мой учитель математики, мистер Грант, был уверен, что я либо под кайфом, либо просто безнадежен. На его уроках я выработал идеальную технику: тетрадь открыта на параграфе про логарифмы, а внутри — аккуратно вложенный лист в линейку. А вот письма Бориса становились всё интереснее: Он описывал, как ворует сигареты у отца, пока тот в отключке. Рассказывал про неоновые вывески, которые мигают всю ночь прямо ему в окно. Жаловался на жару, от которой «даже кактусы дохнут». Я в ответ отправлял ему свои «уроки». Исправлял его «i dont no» на «I don't know» и приписывал сбоку: «Борис, ты не в пещере живешь, пиши нормально». Он в следующем письме обязательно вставлял это слово пять раз подряд, просто чтобы меня позлить. «I DON'T KNOW, почему ты такой зануда, малый. Но твой монстр на прошлом рисунке — зачет. У него глаза как у того вышибалы из казино через дорогу. Пришли еще». Я рисовал. Рисовал много. Но теперь это были не те жуткие твари, которые снились мне в Хоукинсе. Это были скорее «ощущения». Тени на асфальте, пустые коридоры школы, одинокий фонарь в тумане. Борис понимал эти рисунки лучше, чем кто-либо. Он не спрашивал: «Уилл, тебе плохо?». Он просто писал: «Мрачно. Мне нравится».

***

Мама, кажется, даже радовалась, что у меня появилось «хобби». Один раз, правда, чуть не прокололся. Я сидел в гостиной, читал письмо, и тут Джим зашел сзади. — Опять твой вегасовский грамотей? — он кивнул на листок. — У него почерк просто специфический, — я быстро сложил бумагу. — Вижу. Будто курица лапой писала, причем пьяная. Слушай, Уилл... — Хоппер присел на подлокотник кресла. — Ты бы хоть Майку позвонил лишний раз. Он жалуется, что ты только открытки шлешь. — Я позвоню, Джим. Просто... рассказывать особо нечего. Это была правда. Рассказывать Майку о том, как я переписываюсь с парнем, который учит английский по моим письмам и живет в Вегасе, было нельзя. Майк бы не понял. Он бы начал задавать вопросы, на которые у меня не было ответов.

***

Зимой в Калифорнии стало чуть прохладнее, но снега я так и не увидел. Зато письма из Вегаса стали приходить реже. У Бориса явно начались проблемы. Одно письмо пришло все в каких-то масляных пятнах, короткое и злое: «Отец опять влип. Денег нет, жрать нечего. Если не буду писать — не дергайся. Я найду выход». Я тогда три ночи не спал. Ходил к Тони, надеялся, что Борис позвонит в лавку (я оставлял ему номер на крайний случай). Тони смотрел на меня как на умалишенного. Через две недели пришел конверт. Внутри был только один рисунок — зажигалка, которую я ему подарил, и подпись: «Всё еще горит. Не ссы, малый». Я выдохнул.

***

Весна прошла в таком же режиме: школа, лавка Тони, редкие письма, грамматические правки и бесконечные рисунки теней. Я потихоньку привыкал к этому ритму. Он стал моей новой нормой.

***

А потом жара вернулась с новой силой. Наступил июнь. И вот тогда раздался тот самый звонок, который перечеркнул весь этот скучный учебный год. — Уилл, — Хоппер как-то странно на меня глянул. — Там... телефон. Тебя какой-то парень спрашивает. Сказал, что из школы, по поводу проекта по истории. У нас не было никакого проекта по истории. Я вылетел в коридор, едва не сбив Хоппера с ног. Схватил трубку. Сердце колотилось так, что я едва слышал собственное дыхание. — Алло? На том конце было шумно. Звуки машин, какой-то свист и тяжелое, хриплое дыхание. — Малый? Это я. Голос был приглушенный, будто он говорил, прикрывая трубку ладонью. Но это был он. — Слушай, всё вроде устаканилось, мы ща на заправке... Короче... Хочешь, я приеду на лето? Твои родаки будут сильно против? Пока мы проездом мимо Калифорнии, я уговорил отца. Ну, ему плевать на самом деле, но не суть. У меня в голове будто что-то взорвалось. Я замер, прижимая трубку к уху так сильно, что стало больно. В паре метров от меня Хоппер делал вид, что копается в ящике с инструментами, но я кожей чувствовал, как он греет уши. — Приедешь? — шепотом переспросил я. — Сюда? Голос Бориса в трубке звучал нагло, как обычно, но я слышал на заднем фоне шум заправочных пистолетов и какой-то далекий лай собаки. — Ну да, — хмыкнул он. — А че такого? Ты же ныл в письмах, что тебе там скучно. Вот, развлеку тебя. Отец все равно хочет где-то залечь на пару недель, пока в Вегасе хвосты не подожмут. Ему по фигу, где я буду болтаться, лишь бы под ногами не мешался. Так че, пустишь? Или испугался, что твой шериф мне наручники сразу нацепит? Я сглотнул. Сердце колотилось где-то в районе горла. Посмотрел на Хоппера, потом на маму, которая показалась из кухни, вытирая руки полотенцем. Она сразу поняла, что звонок не про «проект по истории». — Борис, подожди секунду, — я закрыл трубку ладонью и обернулся к родителям. Вид у меня, наверное, был как у сумасшедшего. — Это... это тот парень. Из писем. Борис, — я выпалил это раньше, чем успел испугаться. — Он сейчас проездом. Спрашивает, может ли он... ну, пожить у нас пару недель..? В прихожей повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в гостиной. Хоппер медленно выпрямился, отложил гаечный ключ и скрестил руки на груди. Его лицо не предвещало ничего хорошего. — В нашем доме? — сухо спросил он. — Парень, которого мы в глаза не видели, из неблагополучной семьи, из Вегаса? Ты серьезно, Уилл? — Джим, подожди, — мама подошла ближе, глядя на меня. Она видела, как у меня трясутся руки. — Уилл, ты уверен? Ты ведь сам говорил, что у него... сложная ситуация. — Мам, ему просто некуда идти. Он же не бандит какой-то! Пожалуйста... — я чуть не сорвался на мольбу. — Вы же говорили, что хотите, чтобы я завел друзей. Вот, он здесь. Почти здесь. Хоппер тяжело вздохнул, посмотрел на маму, потом на трубку в моей руке. — Если он выкинет хоть один фокус... — начал он, но мама его перебила. — Пусть приедет, Джим. На пару дней. Посмотрим. Мы же не можем оставить ребенка на улице, если ему плохо. Я снова прижал трубку к уху. — Алло? Борис? Они... они не против. Где ты? Как тебя встретить? — О, — Борис на том конце явно не ожидал, что всё так быстро решится. — Крутяк. Мы будем у твоего городка часа через три. Назови адрес заправки на въезде, я соскочу там. Скажи шерифу, пусть не достает пушку, я мирный. Относительно. Я быстро продиктовал ему адрес заправки «Shell» у шоссе. — Жду, — выдохнул я. — Бывай, малый. Не проспи. Трубка запищала короткими гудками. Я положил ее на рычаг и посмотрел на Хоппера. Тот всё еще хмурился, но в глазах появилось какое-то странное любопытство.