Ради лучшего будущего

Тобирама удаляется в комнату, которую делит с Изуной, но, как только закрывает за собой дверь, понимает, что это знакомое пространство не приносит никакого утешения. Оно кажется беззащитным, уязвимым, каким-то образом оскверненным нежелательным присутствием Хатаке, находящегося за этими стенами. Каждый нерв в его теле напряжен, чувства истощены, и он не может избавиться от гнетущего чувства тревоги, терзающего его изнутри. С таким истощением чакры он понимает, что у него не будет ни единого шанса в противостоянии с Хатаке, если кто-то из них попытается что-то предпринять. Эта мысль вызывает боль в груди — болезненное напоминание о том, насколько беспомощным он чувствовал себя однажды, когда его мать обратила свой клинок против него. Преисполненный решимости исправить все, что в его силах, Тобирама принимается за работу, собирая остатки своих сил, чтобы сплести защитные печати вокруг комнаты. Слой за слоем он высекает свою чакру на каждой стене, вкладывая свои намерения в наносимые им метки. Каждая линия, каждый штрих несет в себе тяжесть его решимости не пустить Хатаке на расстояние, создать хотя бы одно место, куда они не смогут добраться. Печати наложены не только на дверь. Он тщательно укрепляет каждую стену, пол под ногами, даже потолок, гарантируя, что переступить порог смогут только он, Изуна, Мадара, Таджима, Хонока и Кагами. Привычные движения его рук и чакры приносят небольшое подобие спокойствия, хотя цена каждого удара истощает его еще больше. Но это истощение стоит того, если это означает, что он не будет чувствовать себя таким беззащитным в собственной комнате. Только когда он удовлетворён результатом, он снимает свою грязную тренировочную одежду, позволяя ей упасть на пол с усталостью, пронизывающей его до глубины души. Свежая, удобная юката, в которую он переодевается, ощущается как бальзам на коже, но облегчение лишь временное. Даже когда он ложится на футон, боль в груди не проходит — пустая боль, напоминающая ему, что он истощен не только физически. Эмоциональная тяжесть противостояния оставляет его опустошённым, всплывшие воспоминания о предательстве — словно вновь открывшиеся шрамы, которые отказываются заживать. Он почти задремал, когда стук в дверь разбудил его. Тобирама напрягся, его рука инстинктивно потянулась к кунаю, который он положил рядом со своим футоном, прежде чем он вспомнил о тщательно установленных им защитных заклинаниях. После паузы Изуна и Мадара вошли внутрь. Взгляд Мадары был серьезным, он оценивал его с мягкостью, которую Тобирама редко с ним встречал. Изуна, стоявший сразу за братом, выглядел немного нерешительным, его чакра выражала смесь беспокойства и тревоги. Мадара говорит первым, тихим голосом: «Встреча отложена до завтра. Тоу-сан подумал, что это даст всем возможность… успокоиться». Тобирама медленно выдыхает, на мгновение закрывая глаза, прежде чем встретиться взглядом с Мадарой. «Спасибо… Прошу прощения за эту вспышку». Слова произносятся тихо, с оттенком стыда. Его действия были далеко не профессиональными, и хотя он понимает, что его реакция была оправданной, он чувствует легкое сожаление о том, что позволил эмоциям вырваться наружу. Изуна отмахивается от извинений, его чакра пульсирует успокаивающим спокойствием. «Всё в порядке, Тобирама. Никто на тебя не сердится». Тобирама внимательно изучает выражение лица Изуны и видит в нем лишь искренность. Понимание обоих братьев приносит ему неожиданное тихое облегчение, и он благодарно кивает, часть напряжения спадает с его плеч. После паузы Изуна снова заговорил, в его голосе слышались любопытство и едва уловимый оттенок сожаления. «Я… я не знал. О том, что ты наполовину Хатаке». Тобирама выдыхает, старая фрустрация, связанная с его сложным происхождением, подрывает его спокойствие. «Я предполагал, что ты знаешь». Он пожимает плечами, но жест кажется натянутым. «Это не совсем секрет. Я бы упомянул, если бы считал это важным». Мадара наклоняется вперед, задумчиво прищурив глаза. «А как же Хаширама? Он тоже…?» Тобирама качает головой, его тон непреклонен. «Нет. Мы с Аниджей сводные братья. Один отец, разные матери. Аниджа — чистокровный Сенджу». При упоминании брата он чувствует проблеск защитнического чувства. Несмотря на их общую связь, происхождение всегда отличало Тобираму, напоминая о расколе, разделявшем его с остальными членами клана. Изуна колеблется, а затем осмеливается спросить: «Значит, Хатаке Такеши действительно твой дядя?» Горький смех вырывается из Тобирамы прежде, чем он успевает его сдержать. «Биологически — да. Моя мать, Хатаке Тамара, — его младшая сестра». Его челюсть сжимается, это имя вызывает поток болезненных воспоминаний. «Но я не считаю их семьей. Такеши никогда не заботился обо мне, а Тамара…» Он резко вдыхает, сдерживая прилив гнева. «Тамара пыталась меня убить. И ей бы это удалось, если бы Ания не был таким искусным целителем. Или если бы я тогда не завершил Хирайшин». И вот Тобирама рассказывает им всё: как его отец похитил, изнасиловал и оплодотворил Хатаке Тамару. Как она сбежала много лет спустя, оставив Тобираму и Итаму. Как он встретил её и попытался поговорить с ней, но был предан и получил удар в спину. Всё. Слова повисли в воздухе, тяжелые и гнетущие, и он почувствовал шок, исходящий от Изуны и Мадары. Чакра Изуны затрепетала от смеси удивления и тихого ужаса, в то время как чакра Мадары изменилась, став напряженной, защитной, словно молчаливая клятва, которая, как ни странно, успокаивала Тобираму. Над ними повисла тишина, тяжесть прошлого Тобирамы заполнила пространство, словно невидимая стена. В конце концов, её прорвал Изуна, его взгляд скользнул по комнате. На его лице мелькнуло понимание, и он посмотрел на Тобираму, нахмурив брови. «Ты… поставил печати по периметру комнаты?» Тобирама кивает, его голос тихий, но решительный. «Это защитные обереги. Только ты, Мадара, Тадзима-сан, Бабушка и Кагами-кун можете войти. Хатаке не могут сюда ступить». Он говорит это просто, деловито, но в его тоне чувствуется напряжение — окончательность, почти граничащая с вызовом, как будто печати — это способ вернуть контроль над тем, что он давно потерял. Мадара слегка кивает в знак согласия, в его взгляде мерцает одобрительный блеск. Изуна оглядывается на запечатанную дверь, затем на Тобираму, в его выражении лица читается мрачное понимание. Тобирама чувствует молчаливый обмен поддержкой между ними, невысказанный, но наполненный глубоким смыслом. После того, как комната оказалась в безопасности, Мадара предложил принести Тобираме ужин, и Тобирама почувствовал неожиданную волну облегчения. После всех дневных столкновений мысль о том, чтобы выйти на улицу и терпеть любопытные взгляды и шепот, была невыносима. «Спасибо, Мадара», — пробормотал он, в его голосе прозвучала редкая мягкость. Изуна быстро вставляет: «Мне тоже, пожалуйста. Я остаюсь с Тобирамой». Мадара бросает на брата многострадальный взгляд, вздыхает и неохотно кивает. «Хорошо. Я сообщу отцу», — говорит он, бросив короткий взгляд на Тобираму, словно молча прося его присмотреть за Изуной. Затем он поворачивается и уходит, тихо закрывая за собой дверь, оставляя комнату в уютной, знакомой тишине. Изуна, не теряя ни минуты, снимает свою одежду и надевает мягкую, удобную юкату, похожую на юкату Тобирамы. С легкостью, рожденной от привычки, он пересекает комнату к футону Тобирамы, приподнимает край одеяла и забирается под него. Его тело согревает, успокаивает, когда он прижимается к Тобираме, положив голову на его плечо. Тобирама чувствует знакомый пульс чакры Изуны, омывающий его — спокойный, размеренный ритм, который начинает смягчать острые углы дня, успокаивая его напряженные нервы. Он обволакивает его, словно нежные волны, заполняя пустоты, опустошенные усталостью и горькими воспоминаниями, вызванными встречей с Хатаке. Словно по инстинкту, Тобирама обнимает Изуну, притягивая его к себе. Эта непринужденная близость удивляет его. Каждое прикосновение и движение между ними ощущаются так же естественно, как дыхание, каждое идеально подходит к другому с такой точностью, о которой он и не подозревал. Он не понимал, насколько сильно ему это нужно, кто-то, кого можно просто обнять, поделиться этим тихим теплом без ожиданий и объяснений. Рука Изуны скользит в его руку, их пальцы переплетаются под одеялом. Мягкая улыбка появляется на губах Тобирамы, когда он чувствует привязанность, исходящую от чакры Изуны — устойчивое, непоколебимое тепло, которое, кажется, окутывает его сердце, успокаивая сомнения и страхи, которые там таятся. Само присутствие Изуны ощущается как молчаливое обещание, клятва верности и поддержки. Изуна тихонько вздыхает, его дыхание касается ключицы Тобирамы, когда он придвигается ближе, еще больше расслабляясь в объятиях. Тобирама чувствует глубину эмоций Изуны, тихую интенсивность, которую он так редко позволяет кому-либо увидеть. Нежные щупальца чакры Изуны тянутся к нему с нежностью, которая не просто утешает; она манит, обещая доверие и принятие. Тобирама понимает, насколько сильно он стал зависеть от этой близости, этого чувства принадлежности, которое Изуна каким-то образом вплел в его жизнь. Они стоят в тишине, сердца бьются в унисон, тяжесть прошедшего дня постепенно тает. Тобирама крепче обнимает Изуну, слегка положив подбородок ему на голову. Знакомый запах его волос, его солидный вес в его объятиях — словно якорь, удерживающий его в буре, которая, как он и не подозревал, всё ещё бушует внутри. Обида и боль, которые он испытывал раньше, кажутся здесь почти пустяковыми, затмеваемыми окружающей его нежностью. Изуна слегка двигается, его рука лениво, словно кругами, обводит руку Тобирамы, каждое прикосновение – тихое успокоение. Сердце Тобирамы наполняется чем-то незнакомым, но желанным, осознанием того, что он на верном пути к тому, чтобы влюбиться в этого человека, который когда-то стоял по другую сторону всего, во что он верил. Этот человек, который был его соперником, теперь – друг и жених, без которого он не может представить свою жизнь. Пальцы Изуны нежно сжимают его руку, и Тобирама понимает, что тот улыбается — искренней, непринужденной улыбкой, которую он не носил уже очень давно. Усталость, горечь — все это кажется далеким, затмеваемым теплом этого момента. Изуна тихо, почти неслышно шепчет что-то, и Тобирама отвечает без слов, притягивая его ближе и позволяя тишине говорить за него. Здесь, в этой мирной тишине, он позволяет себе быть уязвимым, надеяться. И когда тихий стук в дверь возвестил о возвращении Мадары, Тобирама едва не почувствовал укол разочарования. Когда Мадара входит, балансируя двумя подносами с едой, его взгляд останавливается на них, прижавшихся друг к другу под одеялом. Приподняв бровь, он бросает на них многозначительный взгляд. «Вы двое должны быть полностью одеты под одеялом, иначе я брошу вас обоих в пруд с карпами», — бормочет он тихим, предупреждающим голосом, в котором смешаны раздражение и нежность. Губы Тобирамы забавно дрогнули, и он бросил на Мадару насмешливо-серьезный взгляд. «Это было бы довольно контрпродуктивно, учитывая, что я могу первым бросить в тебя пруд с карпами кои». Мадара прищурился и пробормотал что-то себе под нос, похожее на: «Невероятно сильные пользователи Суйтона». Он с последним ворчанием поставил подносы и повернулся, чтобы уйти. «И я серьезно. Никаких глупостей сегодня ночью. Я бы хотел наконец-то выспаться». Он бросил на них последний настороженный взгляд, смесь подозрения и защитничества, прежде чем закрыть за собой дверь. Как только Мадара уходит, Тобирама тихонько усмехается, качая головой, наблюдая за театральностью старшего Учихи. Изуна, всё ещё прижавшийся к нему, тихонько хихикает, его смех мягко и тепло согревает Тобираму. Момент кажется лёгким и успокаивающим, словно грубое присутствие Мадары и смех Изуны каким-то образом развеяли последние остатки напряжения. Они поворачиваются к еде и едят вместе в тишине, в непринужденной и неторопливой обстановке. Тобирама чувствует на себе взгляд Изуны, внимательный и теплый, и хотя он не произносит ни слова, нежность в его выражении говорит громче любых слов. И Тобирама, понимая, что хочет сохранить эту близость — это чувство, что его знают и принимают, — протягивает руку, чтобы сжать руку Изуны, молчаливо обещая, что ему не нужно произносить это вслух. На данный момент этой близости достаточно.