Ради лучшего будущего

Тобирама смотрит на деревянный потолок над собой, его острые глаза сужаются от недоумения. Темно-коричневые панели слишком хорошо знакомы — он видел их бесчисленное количество раз, достаточно, чтобы знать каждую трещину, каждую пылинку, въевшуюся в дерево. И все же что-то не так. Это не имеет смысла. Он не должен быть здесь, лежа под потолком своего дома детства. Не после всего, что произошло. Последнее, что он помнит, — это победоносные Наруто и Саске над Мадарой, а затем та странная женщина с заячьими ушами, Кагуя, чье присутствие потрясло его до глубины души. По словам Наруто, она все это время дергала за нитки, пытаясь уничтожить мир по причинам, которые блондин, казалось, едва понимал. После всего этого хаоса Тобирама был готов вернуться в Чистые Земли. Его время в мире живых закончилось, его долг исполнен. Так почему же он здесь? Почему он лежит в комнате, которую когда-то делил со своим братом, и смотрит в потолок? Его смятение нарастает, но он на время откладывает его в сторону. Инстинкт берет верх, и он распределяет свою чакру, позволяя ей окутывать все вокруг, словно волна. Это кажется ему почти естественным, рефлексом, таким же знакомым, как дыхание. Однако то, что он чувствует, резко фокусирует его внимание. Вес их чакр неоспорим — его брата Хаширамы и их отца Буцумы. Но его поражает не только их присутствие; его поражает яростное столкновение их энергий. Кипящий гнев обоих излучается, словно пламя, лизнущее края сознания Тобирамы. Ярость Буцумы — не новость; ярость его отца была постоянной составляющей жизни Тобирамы, старой бурей, которая, казалось, никогда не утихала. Но Хаширама? Тобирама мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз он чувствовал чакру своего брата в таком бешеном состоянии, наполненную необузданным гневом. Его сердце сжимается от непривычной тяжести этой ярости. Хаширама, тот, кто всегда улыбался, всегда стремился к миру, а не к насилию, сражался с их отцом. Сдерживая болезненный стон, Тобирама медленно садится на футон, его тело протестует тупой болью, распространяющейся по мышцам. Его взгляд скользит вниз, методично, с отстраненной эффективностью, перечисляя каждую рану. Он знает эти раны — знает их с давних времен, словно годы, прошедшие с тех пор, внезапно слились воедино. Он помнит миссию, которая привела к ним. Тогда он думал, что это просто сочетание невезения и его собственной ошибки. Глупая ошибка в, казалось бы, обычной миссии. Стыд за эту неудачу до сих пор не отпускает его. Он никому не рассказал, что произошло на самом деле, даже своему брату. Лишь спустя годы, после смерти Буцумы и восхождения Хаширамы на пост главы клана, Тобирама узнал правду. Миссия была испытанием, организованным их отцом, чтобы проверить преданность Тобирамы. Испытание, которое он прошёл только потому, что Буцума так и не узнал, что произошло на самом деле. При воспоминании пальцы Тобирамы невольно дернулись. Он рисковал всем ради ребенка из клана Учиха, девочки не старше пяти или шести лет. Он чуть не погиб за нее. Но он не жалеет об этом. Ни тогда, ни сейчас. Даже несмотря на то, что один из лучших бойцов клана Хагоромо избил его до полусмерти, и он едва спасся. Он, израненный и истекающий кровью, пробирался сквозь лес, и только его зарождавшиеся навыки медицинского ниндзюцу спасали его от смерти. Футон скрипит под ним, когда он ерзает, в его голове с такой ясностью прокручивается болезненное воспоминание, которое он хотел бы забыть. Ему повезло выжить, повезло наткнуться на пограничный патруль Сенджу, прежде чем он совсем истечет кровью. Но, пожалуй, наибольшей удачей было то, что Хаширама впервые за шесть лет перестал относиться к нему как к чужаку. Это не восстановило их связь полностью. Пропасть, образовавшаяся между ними после смерти младших братьев и утраченной дружбы с Мадарой, была слишком глубока, чтобы её можно было легко залечить. Но, по крайней мере, они снова начали говорить, признавать друг друга братьями. Хаширама, всегда полный света, в конце концов узнал, что на самом деле произошло на той миссии, хотя и не сразу после основания Конохи. К тому времени спасённая им девушка выросла в женщину. Однажды она подошла к нему и публично поблагодарила за его жертву. Глупо, конечно, но она выбрала удачный момент — к тому времени Тобираме уже ничего не угрожало. Он тихо вздыхает, концентрируя чакру. Его рука вспыхивает знакомым бледно-зеленым светом – в действии его медицинское ниндзюцу. Самые тяжелые раны начинают заживать, хотя чакра заканчивается раньше, чем ему хотелось бы. Тем не менее, острая боль утихает, и он чувствует себя не так, как будто находится на грани смерти. Медленно, осторожно Тобирама поднимается на ноги. Колени дрожат от напряжения, ему приходится опираться на стену, дыхание становится поверхностным и прерывистым. Шаги медленные, неуверенные, но решительные. Он всегда был упрямым, и на этот раз не исключение. С каждым неуверенным шагом он заставляет свое тело подчиняться. Ему нужны ответы. Задний двор манит, и, несмотря на тяжесть в конечностях, он добирается туда, не упав. Его взгляд скользит по знакомому пространству, тяжесть прошлого давит на него, словно воздух здесь стал гуще. Возникает странное чувство дежавю, ощущение, будто он застрял в моменте, которого не должно было существовать. Тобирама стоит в открытом дверном проеме, чувствуя, как чакра его брата мгновенно активизируется в тот момент, когда их взгляды встречаются. Хаширама замирает, его широко раскрытые темные глаза наполняются шоком и беспокойством. «Тоби!» — вопит он, стремительно бросаясь к нему. Его рука неуверенно зависает в воздухе, дрожа, словно он боится коснуться его, сломить его. «Что ты здесь делаешь? Тебе бы отдохнуть!» Тобирама прищуривает глаза, едва сдерживая гримасу боли, когда очередной резкий приступ пронзает его череп. Беспокойство брата искреннее, пронизанное тревогой, но кипящий внутри гнев невозможно игнорировать. «Не могу», — бормочет он тихим, но ровным голосом. — «Твоя разъяренная чакра вызывает у меня головную боль». Эффект мгновенный. Хаширама сник, как ребенок, пойманный за непослушанием, его плечи поникли под тяжестью слов Тобирамы. «Прости...» — пробормотал он, его чакра вспыхнула от вины и раскаяния, некогда пылающая буря утихла. Тобирама не упускает из виду, как их отец, Буцума, наблюдает за ними с нескольких шагов, его хмурый взгляд становится все более неодобрительным. Его острый взгляд переключается между сыновьями, его чакра ощущается в комнате как холодное, неподвижное присутствие. «Теперь, когда ты проснулся, Тобирама, можешь дать мне свой отчет», — говорит Буцума, его голос, прорезая напряжение, звучит так же холодно, как и его чакра. Тобирама склоняет голову в знак признательности, благодарный за то, что его раны избавляют его от необходимости становиться на колени. «Конечно, отец», — отвечает он ровным голосом, несмотря на усталость, давящую на конечности. «Миссия прошла без происшествий, и я получил оплату от клиента». Его взгляд метнется к отцу, острый и расчетливый, словно он ищет любые признаки того, что деньги были украдены, пока он был без сознания. Буцума по-прежнему хмурится, и его лицо такое же бесстрастное, как и прежде. «Я знаю», — говорит он, и его тон ничего не выдает. «Деньги были у тебя, когда патруль тебя нашел. Я сам положил их в казну». Внешне Буцума кажется таким же нечитаемым, как и прежде, но Тобирама больше не тот ребёнок, который когда-то изо всех сил пытался разгадать стоическую маску своего отца. Он чувствует скрытое подозрение, едва уловимое стремление в чакре отца, которое его выдаёт. Напряжение, недоверие — всё это есть, тлеет под поверхностью. В первый раз Тобирама этого не почувствовал — даже не осознал, насколько близок он был к катастрофе. Но теперь, благодаря обострённым сенсорным способностям, недоверие очевидно, как день. Тобирама говорит отцу то, что тот хочет услышать. Его голос ровный, спокойный, словно ложь главе клана — самое естественное в мире. Он не вздрагивает, чувствуя, как чакра Хаширамы отступает рядом с ним, горькая дрожь от дискомфорта из-за обмана. Но Тобираме всё равно. Не сейчас. «Понимаю», — говорит Буцума, тщательно взвешивая слова, но Тобирама замечает едва уловимое изменение в его чакре. Холод слегка отступает, сменяясь слабым теплом — своего рода неохотным одобрением. «Ничего не поделаешь», — продолжает Буцума, в его голосе появляется привычная нейтральность. «За тобой охотился целый отряд Хагоромо, а ты был всё ещё истощён после миссии. Ты принял правильное решение, не оставаясь и не сражаясь до смерти». Это ложь. Тобирама знает это. Буцума предпочел бы, чтобы он погиб в бою, чтобы забрать с собой как можно больше Хагоромо. Единственная причина, по которой его отец не в ярости, заключается в том, что он верит, что Тобирама отвлек врага на ребенка из клана Учиха — легкая уловка, которая спасла ему жизнь. Но правда, реальность того, что сделал Тобирама, принесла бы ему лишь презрение. Тошнота всё глубже проникает в желудок Тобирамы, неприятно сжимаясь по мере того, как чакра его отца приближается к доверию. Он чувствует, как желчь подступает к горлу, но заставляет себя сохранять спокойствие. Он стоит, слушая пустое одобрение отца, пока ноги не подкашиваются. Из уст Хаширамы вырывается испуганный крик, когда он стремительно приближается к Тобираме, прежде чем тот упадет на землю. Чакра его брата вспыхивает паникой и желанием защитить его, но Тобирама чувствует лишь нарастающую боль от истощения, которая тянет его все глубже и глубже. «Прошу прощения», — с трудом выдавливает из себя Тобирама, его голос дрожит, когда он обращается к отцу. «Похоже, я устал больше, чем думал. Могу я уйти?» Буцума, в несвойственной ему манере, лишь кивает. Он пренебрежительно машет рукой, словно обморок Тобирамы — это всего лишь неудобство, на которое он готов пока закрыть глаза. Тобирама слишком обессилен, чтобы обращать внимание на это необычное проявление сдержанности. «Можешь помочь мне вернуться на футон, аниджа?» — голос Тобирамы тихий, почти смущенный, словно ему стыдно за то, что ему нужна помощь брата. Хаширама молчит. Вместо этого он осторожно обнимает Тобираму за плечи одной рукой, другую под ноги, без усилий поднимая его на руки, как невесту. Тобирама чувствует напряжение в теле брата, невысказанное беспокойство в своей чакре. Хаширама молча несёт его обратно в их общую комнату, его чакра представляет собой бурлящую смесь затаённого гнева, вины и желания защитить. Когда они добираются до футона, Хаширама осторожно и аккуратно опускает его вниз, словно боясь, что Тобирама сломается, если он не будет достаточно нежен. Даже когда он укладывает его, Тобирама все еще чувствует, как чакра его брата отступает, отдаляясь в борьбе. Тобирама не думает о том, что собирается сделать, — не позволяет последствиям остановить его. Его тело слишком тяжело, разум затуманен усталостью и тупой болью. Но больше всего на свете он хочет вернуть своего брата, того брата, который у него был до того, как все изменилось между ними. И вот он протягивает руку, обнимает Хашираму за шею и притягивает к себе. Его хватка крепкая, но не отчаянная, такая объятия, каких он не дарил уже много лет. Хаширама напрягается от прикосновения, его чакра вспыхивает от шока, но он не отстраняется. Его колебание затягивается, чакра напряжена, он неуверен, но Тобирама чувствует слабое тепло эмоций своего брата — нерешительных, противоречивых, но все же присутствующих. Тобирама закрывает глаза, прижимаясь лбом к плечу брата, и позволяет себе краткое, мимолетное утешение этого момента. Он не знает, как долго это продлится, и будет ли этого когда-нибудь достаточно, чтобы залечить пропасть между ними. Тобирама осознаёт всю тяжесть своих следующих слов, понимает, на какой риск он собирается пойти. Последствия могут быть катастрофическими — казнь за измену, изгнание, ещё хуже. И всё же знание этой опасности не останавливает его. Его сердце бьётся, но не от страха. Это что-то другое. Что-то более глубокое, словно бремя, которое душило его слишком долго. «Я солгал отцу», — признаётся он голосом, едва слышным шёпотом, но в тихой комнате это звучит как рёв. Правда вырывается легче, чем он ожидал, она срывается с его губ со странным чувством облегчения. Он чувствует, как тяжесть правды ослабевает, словно наконец-то распутывается туго завязанный узел. Он ожидает сопротивления, укола сожаления о предательстве главы клана, но вместо этого слышит лишь пустое принятие.