Ради лучшего будущего

Тобирама стоит неподвижно, глядя на изувеченное тело шиноби клана Учиха, безжизненно лежащее у его ног. Лицо мужчины, искаженное ужасом и застывшее в смерти, должно было принести ему хоть какое-то удовлетворение. Это был один из детоубийц, один из тех, кто много лет назад убил его младшего брата Итаму. Рука Тобирамы сжимается в кулак, когда воспоминание невольно всплывает на поверхность. Итаме было всего восемь лет — беспомощный, слишком юный, чтобы защитить себя от жестокости войны. Но ожидаемого им удовлетворения так и не приходит. Холодная боль, поразившая грудь Тобирамы, не проходит. Он чувствует лишь пустоту и онемение. Лицо мертвеца, кровь, заливающая землю под ними, — ничто не пробуждает в нем того чувства справедливости, на которое он рассчитывал. Все годы оттачивания мастерства, все битвы, которые он вел, защищая свою семью, — ничто не имеет значения в этот момент. Этого должно было быть достаточно — смерть этого человека должна была принести ему чувство завершенности. Но этого не происходит. Горе, которое так долго его тяготило, все еще там, таится под поверхностью, непоколебимое этой местью. Смех Итамы, его яркие глаза, полные надежды и невинности, преследуют Тобираму так же остро сейчас, как и в тот день, когда он нашел безжизненное тело своего брата. Он медленно вдыхает, пытаясь очистить разум. Его обостренные чувства расширяются, сканируя окрестности в поисках признаков присутствия других шиноби, Учиха или кого-либо еще. Он ничего не чувствует. Никаких посторонних следов чакры поблизости. Он один. На мгновение Тобирама замирает, ветер развевает его белые волосы и край плаща. Его острый ум расчетлив, холоден, но под всем этим скрывается глубокая, мучительная пустота. Он не позволяет себе слишком глубоко задумываться об этом — он давно научился подавлять более мягкие эмоции. Чувствовать, зацикливаться на горе или боли сделало бы его слабым. По крайней мере, так он всегда говорил себе. Но, стоя здесь, рядом с одним из тех, кто помог отнять у него Итаму, он понимает, как мало изменилось. Прошли десятилетия, а рана так и не зажила. Тобирама приседает, его пальцы касаются земли, когда он в последний раз осматривает место происшествия. Мадара и Изуна поймут, что это он убил этого человека, по крови, которая была – в буквальном смысле – вырвана из него. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он чувствует легкий проблеск отвращения – не к человеку, а к отсутствию чувств внутри себя. Он думал, что преодолел потребность в мести, преодолел бессмысленное убийство, но война так и не покинула его. Он не может не задаваться вопросом, не ведет ли он в каком-то смысле те же битвы, все еще ищет ли он покоя в насилии. Вокруг него царит гнетущая тишина, и он бросает последний взгляд на мертвого Учиху. « Это ничего не меняет» , — думает он. Прошлое по-прежнему так же далеко и недоступно, как и прежде, и никакое кровопролитие не вернет его брата. Итамы больше нет, а вместе с ним и частички Тобирамы, которую, как он знает, он никогда не вернет. Выпрямившись, он отгоняет навязчивые мысли и сосредотачивается на текущей задаче. Он находится достаточно близко к резиденции Учиха, и патруль, скорее всего, обнаружит тело до конца дня. Ему не нужно оставаться здесь дольше. Его чакра едва заметно вспыхивает, когда он готовится уйти, а находящийся рядом маркер Хирайшина притягивает его чувства. На мгновение Тобирама колеблется. Его взгляд задерживается на трупе, на человеке, чья смерть должна была принести ему хоть какое-то подобие покоя. Но этого не происходит. Мгновением чакры он исчезает, оставляя после себя мертвых — один повержен, осталось еще пятеро. --- Когда Тобирама возвращается в поместье Сенджу, на его плечи ложится знакомая тяжесть ответственности. Связка трав, которую ему поручили собрать для целителя клана, всё ещё лежит у него в руках, но его мысли заняты не только что выполненным поручением, а миссией, которую он взял на себя сам — той, которая привела к убийству Учихи. Его мышцы напряжены, но лицо остается бесстрастным. Онемение все еще не проходит, и хотя он знает, что должен что-то чувствовать — облегчение, удовлетворение, гнев — он чувствует лишь истощение. Тобирама слышит нарастающие голоса, направляясь в покои своего отца, чтобы проведать его. Коридоры оглашаются громким, безошибочно узнаваемым голосом Бутсамы. Тобирама инстинктивно снижает свою чакру и замедляет шаг, чтобы остаться незамеченным. Ему не нужно находиться рядом, чтобы понять, о чём идёт речь. Его отец редко кричит по какой-либо другой причине. «Эти проклятые Учиха!» — взревает Буцама, его чакра бурлит от ярости. Тобираме не нужно видеть лицо отца, чтобы понять, какое выражение оно должно выражать — искаженная маска ярости, та самая, которую он носит каждый раз, когда что-то идет не так. «Один из наших лучших отрядов — уничтожен! Погиб! И вы хотите, чтобы я поверил, что это просто совпадение? Шторм? Обвал? Нет, это попахивает уловкой Учиха!» Тобирама едва сдержал фырканье, услышав от Буцамы, что тот назвал этот отряд одним из лучших. Это было не так. Это была кучка презренных ублюдков, которые получали удовольствие от охоты и убийства детей-шиноби. Голос Хаширамы, напротив, спокоен, хотя в нем чувствуется напряжение — почти молящий тон, который Тобирама хорошо узнает. Его брат, всегда пытающийся преодолеть непреодолимую пропасть между их кланом и Учиха, всегда пытающийся вразумить отца. «Отец, — говорит Хаширама, — ты не можешь винить Учиха во всех наших несчастьях. Нет никаких доказательств. Другая команда, отправившаяся на место, не обнаружила никаких признаков саботажа. Никаких дзюцу. Никаких вмешательств. Пещера обрушилась из-за бури. Это была природная катастрофа, а не Учиха». Тобирама стоит прямо у двери, сжимая в руке ремешок с пучком трав. Он прислушивается к переплетению чакры между ними — к взрывоопасной, жгучей ярости Бутсамы и к спокойному, решительному стремлению Хаширамы к миру. Собственная чакра Тобирамы остается строго контролируемой, скрытой. Конечно, они не обнаружили никаких признаков вмешательства. Тобирама достаточно искусен, чтобы не оставить после себя ничего, ничего, что хотя бы намекало на внешнее вмешательство. Но инстинкты Буцамы верны. Только вот этих шиноби убил не Учиха. Это сделал Тобирама. Хотя он и не собирается никому об этом рассказывать. Даже не имея никаких доказательств, Буцама ищет любой предлог, чтобы свалить вину на Учиха, чтобы разжечь пламя продолжающейся войны. Ненависть его отца глубоко укоренилась, это гноящаяся рана, затуманивающая его рассудок, не оставляющая места для разума или дипломатии. Даже сейчас чакра Буцамы ощущается как лесной пожар, поглощающий все на своем пути. Тобирама тихо вздыхает про себя. Хаширама, с его израненным сердцем, не понимает, к чему приводит ярость их отца, как она подпитывает бесконечный цикл насилия. Но Тобирама понимает. Он всегда был прагматичным, реалистом. И хотя он знает, что мечта Хаширамы о мире благородна, она никогда не сбудется, если Буцама продолжит раздувать пламя ненависти. «Отец, — продолжает Хаширама ровным, но твердым голосом, — наши шиноби проверили место происшествия. Они не обнаружили причастности клана Учиха. Пожалуйста, оставьте это в покое. Это была трагедия, но не по их вине. Вы не можете использовать это для разжигания новой войны». Буцама издал суровый хмык, его чакра яростно запульсировала. «Ты думаешь, что знаешь лучше меня, мальчик? Как долго я воюю в этой войне? Сколько раз я видел, как эти псы Учиха убивают наших сородичей? Ты наивен, если думаешь, что они когда-нибудь изменятся. Они перережут нам глотки, как только мы ослабим бдительность!» Тобирама чувствует, как в нем нарастает знакомая волна разочарования, грудь сжимается. Ненависть отца, хотя и в какой-то степени понятная, слишком долго ослепляла его. Смерть Итамы стала поворотным моментом для их отца, укрепив его убеждение в том, что клан Учиха не подлежит искуплению. И все же вот он — сам Тобирама, стоящий в тени, только что убивший одного из убийц Итамы. И это все равно ничего не меняет. Ярость Буцамы подобна яду, и Тобирама знает, что это приведет лишь к еще большему бессмысленному кровопролитию. Вес трав в его руках кажется ничтожным по сравнению с тяжестью нарастающего конфликта. Чакра Хаширамы, всё ещё наполненная тревогой и напряжением, обволакивает Тобираму, словно бальзам, хотя он знает, что сердце его брата слишком мягкое для истерзанного войной мира, в котором они живут. Тобирама снова вздыхает, на этот раз тише, его пальцы то сгибаются, то разгибаются по бокам. Глубоко вздохнув, Тобирама отходит от дверного проема, решив, что сейчас не время показывать свое присутствие. Он сообщит отцу позже, когда буря между Буцамой и Хаширамой утихнет. Но сейчас он понимает, что ему нужно сделать больше, чем просто стоять и слушать. Если мир когда-нибудь и наступит, то не из-за ярости отца или снов брата. Он наступит благодаря тщательно продуманным действиям. --- Тобирама размеренными шагами проходит по территории комплекса, ощущая в руках гораздо больший вес трав, чем следовало бы. Запах въелся в его одежду — резкий, землистый, — но он ничуть не заглушил запах крови, который все еще не выходит у него из головы. Когда он прибывает в покои целителя, комнату наполняют обычные звуки суеты. Тихое жужжание чакры, когда заживают раны, тихий шорох пополняемых запасов и размеренный ропот тех, кто пришел за помощью. Тобирама подходит и кладет пучок трав на ближайший стол. Увидев его, целители тут же выразили свою благодарность. «Спасибо, Тобирама-сама», — сказала одна из целительниц, слегка поклонившись. Ее чакра излучала теплое, мягкое сияние облегчения. «Мы рады, что вы вызвались на это задание. Место, где растут эти травы… находится слишком близко к границе клана Учиха, чтобы мы могли собрать их сами». Тобирама коротко кивает, сохраняя, как всегда, невозмутимое выражение лица. «Это не составило труда», — отвечает он ровным голосом, хотя и чувствует, как пустота гложет его. «Мне нужно было размять ноги». Целительница улыбается ему, хотя в её чакре чувствуется лёгкое беспокойство. Тобирама сразу это чувствует — уважение, смешанное с тихим страхом, настороженность по отношению к его способностям и тому, что он собой представляет. Он не винит их. Во времена войны даже целители не могут не ощущать напряжение, витающее над всем происходящим. Оставив травы на их попечение, Тобирама поворачивается и направляется обратно в свою комнату, которую они делят с Хаширамой. В поместье стало тише, чем обычно, или, возможно, это просто его восприятие — притупленное тяжестью недавней битвы и последовавшей за ней тишиной. Он входит в комнату и закрывает за собой дверь. Хаширамы здесь нет — вероятно, он всё ещё пытается вразумить отца, убедить Буцаму прекратить разжигать пламя войны. Это само по себе битва, которой Тобирама ему не завидует. Чакра их отца всегда представляет собой вихрь гнева и горечи, и Тобирама давно понял, что с ней невозможно договориться. Подойдя к небольшому столику в углу, Тобирама достает свиток, поверхность которого изношена и испещрена именами. Список тех, кто мог угрожать миру — как из клана Сенджу, так и из клана Учиха. Он разворачивает свиток, его взгляд скользит по именам, останавливаясь на одном: Учиха Като. Умелой рукой Тобирама берет кисть и зачеркивает имя. Это простой, механический жест, но он кажется более значимым, чем должен быть. Еще одна оборванная жизнь, еще один шаг к миру. Далее следуют имена погибших Сенджу, каждое из которых навсегда запечатлелось в его памяти. Теперь их нет, и ему больше не нужно следить за их передвижениями. Он вычеркивает их с той же точностью, каждая строчка – тихое прощание. Больше нет необходимости отслеживать их чакру, больше нет необходимости гадать, не начнут ли они новую стычку или, что еще хуже, не убьют ли еще детей-шиноби. Они больше не представляют угрозы миру Хаширамы.