Отголоски будущего

Тобирама замирает на долю секунды, мысли мечутся в голове. У него сжимается горло, и он чувствует на себе взгляды Мадары и Изуны, ожидающих ответа. С чего бы ему начать объяснять? Он сам едва понимает ситуацию, но тяжесть происходящего, шок, все еще давят на его плечи. Сердце бешено колотится в груди, резко контрастируя со спокойным, сдержанным внешним видом, который он заставляет себя сохранять. «Он не… друг», — наконец пробормотал Тобирама тихим и напряженным голосом. Он отвел взгляд от любопытного взгляда Хаширамы, пытаясь подобрать объяснение. «Его зовут Шисуи. Учиха Шисуи. Он утверждает, что…» Тобирама замялся, его разум содрогнулся от невозможности этого. Но он больше не мог игнорировать правду. «Он утверждает, что является моим правнуком». Слова кажутся чужими, нереальными, даже когда слетают с его губ. Последовавшая за этим тишина оглушительна. Чакра Хаширамы бешено колеблется, эмоции бурлят так быстро, что Тобираме трудно уследить за этими изменениями. Страх, замешательство, неверие — все это проносится сквозь энергию Хаширамы, словно буря, и именно тихий шепот, наконец вырвавшийся из его уст, застает Тобираму врасплох. «Что?» Голос его брата едва слышен, словно дуновение в воздухе, окутанном напряжением. Тобирама бросает взгляд на Мадару, ожидая обычной для Учихи хмурой гримасы или вспышки гнева, но даже Мадара на мгновение выглядит потрясенным, его брови нахмурены, словно он пытается смириться с невероятной мыслью, что у Тобирамы есть правнук. Прежде чем Мадара успевает отреагировать, Изуна, хотя в его голосе слышится неуверенность, говорит: «Он был в бреду, вероятно, в шоке. Я не знаю, насколько…» «Он не солгал!» — резко перебивает Тобирама, его раздражение выплескивается наружу. Тяжесть всего происходящего — битвы, внезапного появления Шисуи, откровения о его будущем происхождении — давит на него. Он хватает танто за лезвие и выставляет его напоказ. «Это моя работа. Мои печати. Мой язык запечатывания. Моя чакра. Это моё, просто… старше». Его голос полон напряжения, уверенность неоспорима, но растерянные взгляды брата и братьев Учиха заставляют его объяснить подробнее. «У каждого мастера печатей есть уникальная подпись — неповторимый и личный „почерк“, который невозможно воспроизвести даже лучшим», — говорит Тобирама, указывая на замысловатые печати, вырезанные на рукояти. «Даже если бы у Учиха был мастер печатей, столь же искусный, как в Узусио, и доступ к моим исследованиям, они все равно не смогли бы воспроизвести эти печати. Этот меч создал я, просто не я в настоящем. Он был создан моим будущим „я“». Чакра Мадары вспыхивает от гнева, его глаза сужаются, когда он неправильно истолковывает слова Тобирамы. «Если ты обвиняешь кого-то из членов моего клана в краже…» — начинает он, его голос резкий и опасный, но Тобирама снова перебивает его, прежде чем напряжение нарастает. «Он его не украл», — спокойно, но твердо говорит Тобирама. — «Он принадлежит его семье». Он постукивает по первой из печатей на рукояти, точно проводя пальцами по линиям. — «Эта печать — родовая блокировка, и особенно агрессивная. Она гарантирует, что танто может использовать только тот, кто принадлежит к определенному роду». «Родословная?» — вторит Хаширама, все еще пытаясь осмыслить серьезность слов своего брата. Тобирама указывает на небольшие гравюры, и его голос, ровный и спокойный, продолжает: «Да, родословная, представленная тремя различными символами: листом с узором Узумаки, веером Учиха и Шаринганом». Рука Хаширамы инстинктивно потянулась, чтобы взять танто, но Тобирама отдернул ее, нахмурившись и не выразив никакого впечатления. Внезапная реакция младшего брата говорит не только об осторожности — это проявление заботы, редкое проявление глубокой эмоциональной привязанности к клинку. «Какую часть агрессивного родового замка ты не понимаешь?» — спрашивает Тобирама, его голос прорезает воздух спокойной, но резкой уверенностью. Хаширама громко сглотнул, с новой настороженностью отдернув руку. «Насколько агрессивно мы говорим?» — осторожно спросил он, в его глазах мелькнула тревога, когда он наблюдал за клинком в руках брата. Тобирама прищуривает глаза, его тон становится деловитым, но в нем слышится предупреждение. «Он обожжет кожу на руке обычного шиноби за считанные секунды, а лезвие затупится до состояния мягче подушки. С твоей способностью к регенерации ты, вероятно, отделаешься несколькими незначительными шрамами, но я все равно не рекомендую к нему прикасаться». Скорость, с которой Хаширама отводит руку назад и прижимает её к груди, почти комична, но Тобирама не смеётся. Осторожность его брата не беспочвенна; созданные им печати предназначены для защиты оружия любой ценой. Даже если это для потомка, которого он никак не ожидал встретить. Мадара и Изуна обмениваются взглядами, их взгляды мечутся между танто в руке Тобирамы и настороженным отступлением Хаширамы. Братья Учиха, кажется, тщательно взвешивают ситуацию, их подозрения сохраняются, но смягчаются осознанием того, что слова Тобирамы звучат правдиво. Взгляд Мадары, как всегда острый, внимательно рассматривает клинок, прежде чем снова вернуться к лицу Тобирамы, и на этот раз, кажется, он готов поверить словам Сенджу — по крайней мере, насчет танто. Тобирама продолжает указывать на печати на танто, его голос размеренный, но в нем чувствуется тяжесть, словно вес столетий, покоящихся на каждом слове. «Эта печать, — говорит он, постукивая по следующему замысловатому знаку, — это ключ. Она соединяется с любой печатью, которую я когда-либо создавал, и дает владельцу этого клинка доступ к ним. К любой печати. К любому оберегу. Без исключений». Мадара и Изуна смотрят на него широко раскрытыми глазами, их чакра — смесь изумления, недоверия и шока. Тобирама наблюдает за их реакцией, чувствуя редкую, неловкую уязвимость. Этот танто представляет собой его будущую работу — работу, которая намного превосходит все, что они видели от него раньше. Странно находиться по эту сторону его наследия, видя, как другие восхищаются тем, чего он еще даже не создал. Но он продолжает говорить спокойным и ровным голосом. «Последняя печать, — говорит Тобирама, — это мой Хирайшин. Значительно улучшенная версия по сравнению с прототипом, который я использую сейчас. Нет ограничений по дальности действия. И она напрямую связана с моей чакровой сигнатурой, позволяя владельцу отправить мне сигнал тревоги». Хаширама, всегда любознательный, с благоговением спрашивает: «Он может призвать тебя?» Тобирама вздыхает, слегка раздраженный таким упрощением, но в то же время восхищаясь энтузиазмом брата. «В некотором смысле, — поправляет он. — Оно не переносит меня напрямую. Оно посылает мне сигнал. Получив его, я могу оценить ситуацию — местоположение, врагов, что бы ни происходило. Затем я могу подготовиться. Надеть доспехи, взять оружие, вызвать подкрепление, если необходимо. Только после этого я использую Хирайшин, чтобы переместиться к нему». Хаширама задумчиво хмыкнул, хотя Тобирама почувствовал веселье в его чакре. «Понятно. Ну, это было бы довольно бесполезно, если бы оно призвало тебя, когда ты в пижаме или наслаждаешься ванной в онсэне». Мадара фыркает, явно забавляясь, несмотря на напряжение момента. «За это я бы заплатил, чтобы увидеть». Тобирама закатывает глаза, хотя в его раздражении по отношению к брату чувствуется теплота. «Идиот», — бормочет он себе под нос, не без доброты. Привычная перепалка приносит мимолетное ощущение нормальности, краткую передышку от подавляющей странности этого момента. Прежде чем Тобирама успел сказать что-либо ещё, его прервал тихий стон. Шисуи пошевелился, и внимание Тобирамы снова переключилось на раненого мальчика, своего правнука, который медленно приходил в себя. Шисуи поднимает правую руку, инстинктивно тянувшись к повязке, закрывающей пустую глазницу. Прежде чем он успевает коснуться её, Тобирама хватает его за запястье, крепко, но нежно. «Не надо», — предупреждает Тобирама мягким, но властным голосом. «Если в рану попадёт грязь, это приведёт к инфекции». В его тоне смешиваются беспокойство и дисциплина, словно этому мальчику — этому незнакомцу, который каким-то образом стал членом семьи — нужна защита. Шисуи поворачивает голову к Тобираме, моргая сквозь пелену растерянности и боли. Их взгляды встречаются, и Тобирама видит отражение шока мальчика в этом единственном синяке под глазом. Чакра Шисуи пульсирует от нарастающей тревоги, когда он пытается осмыслить происходящее вокруг. Его взгляд мечется по полю боя, оценивая увиденное — павшие шиноби, раненые члены клана, последствия жестокой схватки. Чем дольше Шисуи смотрит, тем сильнее Тобирама чувствует нарастающий страх. Чакра Шисуи дрожит от беспокойства, и когда его взгляд падает на стоящих неподалеку Хашираму, Мадару и Изуну, страх быстро перерастает в панику. «Шисуи», — тихо позвал Тобирама мягким, но твердым голосом, пытаясь успокоить мальчика, прежде чем его охватит паника. Шисуи вздрагивает при звуке своего имени. Медленно, нерешительно, он поворачивается к Тобираме, но его чакра излучает ужас. Его голос, когда он говорит, дрожит и полон раскаяния. «Я… я прошу прощения», — запинается он, слова вырываются потоком. «Я не хотел… я не знаю, как… я пытался, но…» Сердце Тобирамы сжимается от очевидного беспокойства мальчика. В этом моменте есть что-то такое хрупкое, тяжесть самого времени давит на них. Он вздыхает, делает долгий, медленный вздох и протягивает руку — не физически, а с помощью чакры, пытаясь излучать спокойствие и уверенность. «Дыши», — говорит Тобирама, его тон мягче обычного. «Ты в безопасности. Никто не причинит тебе вреда». Он делает паузу, тщательно обдумывая следующие слова. «Я не скажу тебе, что всё будет хорошо. Это была бы ложь. Я не знаю, что произошло, но…» Его голос понижается от чувства вины, «я думаю, что могу быть хотя бы частично виноват. Мне нужно проверить печати на том, что ты помнишь, чтобы понять, как ты попал в прошлое. Я бы предложил отправить тебя обратно, но, насколько я понимаю, время невозможно повернуть вспять». Правда витает в воздухе, тяжелая и неизбежная. Прибытие Шисуи — его существование — разрушило естественный порядок вещей. Тобирама чувствует тяжесть этого осознания, всю грандиозность того, что оно означает. Само время нарушено, и пути назад нет. Шисуи смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых смешиваются страх и замешательство, словно пытаясь понять, что говорит ему Тобирама. Наследник Сенджу хочет предложить больше утешения, больше уверенности, но он достаточно мудр, чтобы не давать обещаний, которые не может сдержать. Голос Мадары прорезает воздух, резкий и требовательный. «Кто это с тобой сделал?» Его взгляд приковывается к Шисуи, и в его чакре бушует темная буря, пульсирующая яростью. Он хочет узнать имя — он хочет знать, кто посмел вырвать глаз одному из членов его клана. Шисуи колеблется, бросая на Тобираму взгляд, словно ища разрешения или совета. Его чакра наполнена беспокойством и замешательством. «Тобирама-сама… Сколько вам лет?» Этот вопрос застал Тобираму врасплох. Он нахмурился, пытаясь понять, почему Шисуи спрашивает о его возрасте именно сейчас. Но он спокойно ответил ровным голосом: «Мне 24». Шисуи кивает, делая прерывистый вдох. «Тот, кто напал на меня… Ему сейчас всего год или два». Его слова повисли в воздухе, осознание постепенно до него доходит. «Неправильно… причинять боль малышу за то, чего он еще не сделал». На мгновение воцаряется тишина. Чакра Мадары бурлит, едва сдерживая ярость, в то время как чакра Изуны пронизана замешательством и подозрением. Хаширама, всегда оптимист, излучает надежду, но и неуверенность. Мысли Тобирамы лихорадочно обдумываются, пытаясь осмыслить последствия. Ребенок, еще невинный, однажды вырастет и станет тем, кто несет ответственность за эту жестокость. Он чувствует всю серьезность моральной дилеммы Шисуи и по-своему уважает ее. После долгой паузы голос Тобирамы нарушает тишину, теперь уже тише, но твердее. «Если ты пообещаешь не причинять вреда этому человеку, а лишь наблюдать и вмешиваться, если он попытается причинить вред кому-то другому, скажешь ли ты мне его имя?» Шисуи снова колеблется. Его чакра находится в состоянии конфликта. В его молчании чувствуется неприятная тяжесть, и спустя несколько мгновений Тобирама решает оставить всё как есть. Будущее ещё далеко; у них есть время вернуться к этому разговору. Хаширама, почувствовав напряжение, поворачивается к Мадаре. Его чакра вспыхивает надеждой, яркой и почти умоляющей. «Мадара, — начинает он мягким, но настойчивым голосом, — пожалуйста. У моего младшего брата есть правнук из клана Учиха. Разве это ничего не значит? Разве мы не можем остановить эту войну? Мы теперь семья, в каком-то смысле…» Чакра Мадары колеблется — в ней чувствуется нерешительность, противоречие между гневом и чем-то более глубоким, возможно, даже тоской. На мгновение кажется, что слова Хаширамы могут его убедить, но глава клана Учиха молчит, война в его глазах отражает войну в его сердце. Однако Изуна, заинтригованный, поворачивается к Шисуи. Его чакра наполняется чем-то более мягким, чем прежде, чем-то похожим на надежду, хотя и хрупким. «Шисуи… Ты правнук Тобирамы. Это значит… война закончилась в твое время, верно?» Тобирама, несмотря на свою обычную сдержанность, тоже любопытен, хотя и не выражает этого вслух. Его острый взгляд прикован к Шисуи, он внимательно изучает чакру мальчика. Шисуи медленно кивает, подтверждая надежды Изуны. «Да… Война закончилась десятилетия назад». Чакра Хаширамы взрывается от радости, прежде чем его тело реагирует. Он крепко обнимает Мадару, словно полагая, что эта новость означает, что Мадара наконец согласился на мир. «Видишь!» — восклицает Хаширама, его голос озаряют облегчение. «Мы можем прекратить сражаться. Мы можем жить в мире!» Но чакра Шисуи меняется, в нем появляется беспокойство, он темнеет, словно от чувства вины. Он опускает взгляд, избегая всеобщего внимания. «Шисуи», — говорит Тобирама более мягким, обеспокоенным голосом. — «Что случилось?» Шисуи долго молчал. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, в нём звучала тяжесть болезненной правды. «У нас нет мира потому, что Хаширама-сама убедил Мадару-саму прекратить борьбу. У нас есть мир… потому что Учиха проиграли».