Второе золото

Холод льда должен был очистить разум, давая мыслям, быстро бегущим в голове, успокоение. Давая успокоение и Илье, что настойчиво резал лед, просто накатывая круги по катку, в ожидании начала тренировки. Хотя и знал, что лучше беречь силы, но не мог по другому, нужно было выплеснуть эмоции, льющиеся через край, притупить мысли, забиравшиеся глубоко в сознание, оставаясь там тяжелым грузом. На арену он пришел на час раньше тренировки, просто не мог больше ждать. Ночь была тяжелой, бессонной, отключить мозг получилось только на пару часов, забывшись некрепким сном. И даже в этом забвении Илью преследовал он. Петя. Он был везде. Во снах, в сознании, в помыслах, в сердце. Он жил внутри Малинина, заставляя того то и дело изгибать губы в глупой улыбке и витать в облаках. Этим утром, он проснулся раньше, часа на три, чем обычно. Просто бесцельно лежал, раз в несколько минут проверяя чат с Гуменником. Хотелось увидеть сообщение, но их не было. Илья скучал, переживал и просто ждал. Внутри жила иррациональная надежда застать Петю на арене, в раздевалке, как и все дни ранее. Но это было заведомо невозможно. Сам ведь попросил поберечь себя, хотя бы пару дней. Сегодня он не появится, а завтра был выходной, единственный, перед трудоемкой неделей подготовки к скорому чемпионату мира. Илья скучал, ужасно и непонятно для самого себя. Пытался вдолбить себе в голову, что Гуменника не будет сегодня. Но надежда умирала последней. Как и сейчас, оборачивался на каждого, кто входил в двери катка, будь это один из других тренеров, спортсмен, уборщик, или другой работник арены. Малинин знал, что Петя, вероятно сейчас дома, пьет мятный чай на том же самом диване, где Илья поцеловал его вчера. Коротко и быстро, поддавшись импульсивному порыву. На том же самом диване, где Петя вернул поцелуй Илье, в более долгой, и несомненно приятной форме. От этих мыслей, дорожка шагов плыла, становилась неважной, лишь шумом на фоне громко стучащего сердца. На фоне водопада мыслей, бьющихся в сознании. Илья не знал, что с собой делать. Стоило только прикрыть глаза, моргая, и моментально открыть их, то перед глазами, в этот крошечный промежуток закрытых век, становилась картина вчерашнего вечера. Становился Петя, обнимающий его, становилась его спина, мощная, но и хрупкая одновременно. А на теле горели фантомные отпечатки его рук, пальцев. Хотелось взвыть, но Илья себя сдерживал. Он просто ускорялся, летая по льду на сумасшедшей скорости. Рафаэль увидит — убьет за риск перед соревнованиями. Но Малинину без разницы. Сейчас для него существует только образ Пети в голове, ощущение холодной поверхности под его лезвием, свистящий шум ветра в ушах. Он хотел уехать от себя, от своих мыслей, мешающих концентрироваться. Дверь хлопнула вновь, и Илья оглянулся, с щенячьей надеждой во взгляде. Надеждой на то, что это Петя пришел. Но нет, в помещение зашел Рафаэль, говорящий с Романом, идущим слегка позади. Оба останавливаются, перерывая беседу, видя, с какой злостью Малинин режет лед, с какой скоростью летает. Мужчины не ожидали увидеть Илью так рано. Роман думал, что тот еще дома, спокойно завтракает, или только едет на арену, но не самозабвенно убивает свежесделанный лед. Не убивает коньки, просто вколачивая лезвия в поверхность. — Илья, остановись! — его громкий голос разносится в высоте катка, отдаваясь эхом. Малинин послушно подъезжает к бортику, останавливаясь у тренерской позиции, загнано дыша, чувствуя, как вздымается грудь от неровных вдохов. Понимает, что сейчас будут вопросы о том, что тот делает, но отвечать крайне не хочется. Потому что они поймут, увидят. Это его отец, самый близкий член семьи. И тренер, видевший его на катке шесть дней в неделю, одиннадцать месяцев в году, почти всю его сознательную жизнь. От них не скроешь, даже если сильно захочешь. Приближаясь, он уже видит их лица, и то, как у каждого назревает вопрос. Хочется развернуться и уехать обратно, вновь наворачивая круги, выбрасывая в пространство кучу своей энергии. — Илья, почему так рано на лед вышел? Что за бешеное катание, — Рафаэль спрашивает строго. Отец же просто смотрит внимательно, считывая любое изменение эмоции на лице сына. У Малинина появляется желание скрыться от их глаз в раздевалке, но уже поздно, и отвечать нужно. — I don't know Вновь переключается на английский. Это в крови, как защитная реакция. На русском он говорит с акцентом, только с самыми близкими. Как вчера, с Петей. Мысли уходят в прошлое, возвращаясь к квартире Гуменника, теплым касаниям и остывшему чаю. Хочется и самому вернутся туда. Однако сейчас есть лед, и тренера, смотрящие с еще большим подозрением. — Ты в порядке? — Роман глядит в упор, словно пытаясь залезть в голову, прочитать. — Yes, sure, — пытаясь выровнять голос, роняет Илья, отталкиваясь от борта, отъезжая чуть дальше. — Maybe we should start earlier? Рафаэль кивает, давая Илье знак рукой, чтобы тот начал распрыжки сразу, раскатку делать смысла нет. Малинин отработал ее вдоль и поперек. Илья летает по льду, привычно заходя сначала на тройные, плавно переходя к четверным. Система тренировок, наработанная годами, помогает выгнать из сознания мысли о Пете. О его руках и губах. О вчерашнем вечере. О новых чувствах, вспыхнувших внутри. Стараясь не думать об этом, Малинин концентрируется на ощущение легкого мороза по кончикам пальцев, и дыхании, слегка рваном, от не слишком чистого приземления с четверного лутца. Арутюнян говорит что-то о ребре, что следует слегка подворачивать, Илья вновь забыл об этом. Все мысли все равно о Пете. Вновь заходит на лутц, чувствуя легкую усталость в ногах. Все же не стоило так отдаваться эмоциям перед тренировкой. Было бы проще сейчас. Но все равно выходит чисто, почти идеально, с красивым выездом. Уголки губ ползут вверх. Роман подзывает Илью к себе, протягивая бутылку с водой. Тот благодарит кивком, жадно припадая, хлебая большими глотками. Сегодня было странное ощущение. Илья понял. Ему не хватает высокого силуэта рядом, того, за которым Малинин следит взглядом не отрывно. Того, кто смотрит в ответ незаметно, даже для самого Ильи. Ему не хватает Пети, катающегося рядом. Привычные тренировки в одиночестве становятся нежеланными, хотя через пару дней станут вновь регулярными. У них с Гуменником последняя совместная тренировка через два дня. И Малинин ждет этого больше, чем рождества, дня рождения и дня благодарения вместе взятых. Больше чемпионата мира. Больше всего на свете. Отъезжая от бортика, Илья отрабатывает одиночные четверные, и их же в каскадах с тройными. К акселю переходить не спешит. Слишком шумят мысли в голове, и шанс на хорошее приземление падает пропорционально возрастающему гулу в голове. Хочется выключить все мысли одним движением, но он не может. Малинин заходит на флип, когда дверь хлопает, а тот кидает взгляд на проход, уже отработанным действием. Глаза выхватывают непривычно одетого Петю, и мир перестает существовать. Илья останавливается, прямо посреди катка, посреди маха на флип. Просто смотрит на Гуменника, а тот кивает мужчинам, в ответ не глядя. Одет тот был необычно. Не тренировочная черная футболка с белой олимпийкой, накинутой сверху. А простая, безлико-серая худи, большого размера, будто снятая с чужого плеча. Она мягко обнимала тело Пети, пряча фигуру от посторонних глаз. Но Илья знал, какая она на вид, на ощупь. И это осознание заставило его ехать к противоположному борту от тренеров, где ему уже что-то говорил Рафаэль. Наверное, о его остановке, говоря работать дальше. Но Илье уже было все равно. Остальное перестало иметь смысл, сузившись лишь до парня, с небрежным хвостом, стоящего у самого входа. И Малинин спешил к нему, ловя удивленный взгляд. — Привет, — тихо, запыханно выдыхает Илья, останавливаясь прямо напротив Пети, прижимаясь к бортику. Только он их и разделял, как баррикада, что делила стороны. Но Малинину казалось, что он все равно чувствует мягкое тепло, излучаемое телом Пети. Его глазами. Словно солнце, под лучи которого греешься, подставляя лицо. — Привет, ты чего? На нас смотрят, — Гуменник говорил ровно, стоя рядом, не отодвигаясь. — Тебя увидел — не смог сдержаться, — Илья резал без ножа, просто своей честностью, что вызывала румянец на щеках Пети. — Ты ведь сказал, что будешь отдыхать сегодня? Вопрос интересовал Малинина. Он был рад, что Гуменник тут, но все же предпочел бы, чтобы тот восстановился перед сложной неделей, перед чемпионатом мира. Однако Петя улыбался ему так, что Илья был просто рад, что он тут, с ним, смотрит нежно, заставляя уставшие ноги сильнее наливаться свинцом. — Я на тебя посмотреть пришел, — так же честно отвечал Петя. Кажется, он по-другому и не умел. Илья смотрел ему в лицо, ловя каждое слово, сорвавшееся с его губ. И на эти губы тоже смотрел, топя в себе желание прижаться к ним. Вдруг Петя не разрешит? Вдруг кто увидит, осудит за близость. Рафаэль например, зовущий их обоих к себе. Парни послушно подходят. Вернее подходит Петя, обходя быстрым шагом лед около борта, а Илья подъезжает, медленно, стараясь убрать из взгляда щенячью радость при виде Пети. Тот подходит быстро, обсуждая с Арутюняном свою травму, утверждая что он сможет быть на следующей тренировке. Илья просто улыбается, стоя слишком близко к Пете, хоть тот и за бортом, а он на льду. Это не укрывается от внимательных глаз Романа, сощурено смотрящих на сына. Гуменник остается посмотреть на Малинина, ссылаясь на то, что ему скучно без льда. Рафаэль лишь улыбается, качает головой и разрешает сесть рядом у борта, что несказанно радует Илью. Тот вообще чувствует себя окрыленным, будто открылось второе дыхание. Будто взгляд Пети питает, придает дополнительных сил. Остаток тренировки проходит плодотворно. У Ильи идут все квады, включая аксель и даже каскады с ним. Внутри он чувствует невероятный подъем, лишь от ощущения того, что Гуменник смотрел на него, слегка открывая рот в удивлении, когда Илья заходил на свой фирменный прыжок. Ему приятно такое внимание, как и то, что Петя пришел потому что скучает. Не по льду, а по нему. По Илье. Слушая последние корректировки от Рафаэля, Малинин одевает чехлы, кидая взгляд на Петю, что говорит с Романом. Илья надеется на то, что тот проследует за ним в раздевалку, давая им время наедине. Но все же просто прощается с Арутняном, подходя к отцу и рядом стоящему Гуменнику. Илья говорит, что доедет сам, и не хочет оставлять машину тут. Роман кивает, отвечая, что у него еще младшая группа, что тренировалась после. А Петя стоял поодаль, чувствуя себя слегка лишним в этом, явно выходящем за рамки тренер-ученик, разговоре. Поэтому он кивает Роману, кидая взгляд на Малинина и выходит в дверь, направляясь к раздевалкам. Вообще, Петя много думал о том, что произошло вчера. Жалел ли он? Естественно, нет. У него вошло в привычку, не делать то, о чем будет сожалеть в будущем. И сейчас, он понимал, что Илья глубоко внутри, забрался под ребра, в самое сердце. Он не мог перестать думать о Малинине, смотреть на его страничку в Инстаграмм, ожидая сообщения. Почему сам не написал? Потому что хотел дать обоим время на подумать, переварить то, что случилось вчера. То, как они самозабвенно целовали друг друга. Сидя сегодня утром на том самом диване, Гуменник краснел, ощущая чужие пальцы у себя в волосах, а на губах чужие, теплые, почти родные. Так что идея приехать на арену, просто потому что скучал по Илье — не кажется плохой или опрометчивой. Тем более нужно было забрать машину, оставленную вчера, когда Малинин вез его домой. На такси передвигаться не удобно, а еще и Влада ехать забирать сегодня. Эта мысль отдавалась приятным теплом внутри. Петя скучал по Дикиджи, они не виделись больше месяца, с самого отъезда Гуменника. Конечно, они переписывались и созванивались почти каждый день. Но Петя все равно скучал. Но это было другое "скучаю", не такое как с Ильей. Как и чувства, что Петя испытывал к Владу, были не такие, как к Илье. Дикиджи был другом, самым близким и любимым. А для Малинина подобрать характеристику было сложнее, но явно тут дружеским и не пахнет. С друзьями Петя не целуется уж точно. А Илью вновь поцеловать хотелось. Петя думал об этом, уже сидя на скамье в раздевалке, ожидая, когда тут появится Илья. Чтобы поговорить? Обнять? Поцеловать? Он не знал, но скорее всего все и вместе. Это вызывало легкую улыбку на губах. Илья открыл дверь спустя минут десять, и застыл в проеме, видя Петю, ковыряющегося в телефоне. Тот поднял глаза и улыбнулся ему. Так открыто и честно, что у Малинина захватило дыхание. — Ты здесь, — проронил Илья, констатируя очевидный факт, и вдруг почувствовал себя ужасно неловко. Руки не знали, куда деться. Вчера вечером они целовались на диване в квартире Пети, а сейчас он стоял посреди раздевалки и не понимал, можно ли просто подойти и сесть рядом. Можно ли его обнять? Или ещё рано? Или наоборот, самое время? Петя, словно прочитав его мысли, чуть подвинулся на скамье, освобождая место и убирая телефон в карман толстовки. — Садись давай. В ногах правды нет. Илья послушно опустился рядом, с легкой улыбкой, вызванной привычкой Гуменника говорить всякими поговорками. Он сел совсем близко. Бедро к бедру. Плечо к плечу. От этого простого касания по коже побежали мурашки, а в голове, картинками забегали воспоминания. — Как тебе тренировка? — спросил Илья, и голос почему-то дрогнул. Он не стеснялся Петю, он стеснялся своей чрезмерной реакции. Ему казалось, что так быть не должно, но почему-то внутри было спокойное ощущение правильности. — Ты был хорош. Особенно тот каскад в конце. Я чуть с трибуны не упал, — легко сказал Гуменник, запрокидывая голову назад, касаясь макушкой холодной стены. — Это всё ты. Пока ты смотрел, я не мог облажаться, — честно ответил Илья и тут же смутился собственной откровенности. Повисла пауза. Илья чувствовал, как горят щёки. Как топит щемящее чувство наполненности, сидя рядом с Петей и говоря что-то такое, отчего он улыбался, тихо и скромно. — Ты без меня не можешь? — спросил тот негромко, и в голосе его не было насмешки или попытки пристыдить, только удивление и что-то очень бережное, донельзя нежное. Илья поднял взгляд. Встретился с зелеными глазами, смотрящими со всей чуткостью, спокойной радостью. И понял, что пропал. — Не могу. Привыкай. Петя улыбнулся той самой редкой улыбкой, от которой у Ильи внутри всё переворачивалось. И вдруг потянулся к лицу Малинина, поправляя выбившуюся прядь волос надо лбом. Жест получился таким естественным, таким интимным в своей особой чистоте и невинности, что у Ильи перехватило дыхание. Петя убрал руку, и в его движении тоже чувствовалась лёгкая неловкость, будто он сам не до конца верил, что имеет право так делать. Это успокаивало Малинина, давало понять, что не один он теряется в новых ощущениях. — Я ненадолго. Через час Влад прилетает, надо забрать. — Помню. И завидую ему, — Илья пожал плечами, стараясь выглядеть максимально безразличным. Но внутри кольнуло, самую малость. Ему тоже хотелось проводить дни с Гуменником. Но он знал, что Петя скучал по нему. И не мог обесценить это. — Мы как братья, ты ведь знаешь, — примирительно сказал Гуменник, быстро сжимая руку Илья в своей, вызывая удивленный вздох у того, от такого неожиданного касания. Чужое тепло грело, успокаивало небольшие уколы ревности. — Знаю. Просто брат, который будет торчать в твоей гостиной и пить твой мятный чай. Петя прищурился, вглядываясь в его лицо. Илья отвернулся, делая вид, что изучает плитку на полу, слегка поцарапанную лезвиями коньков. А Гуменник улыбнулся, широко и открыто, понимая, что Малинин просто ревновал, и не понимал, имеет ли на это право или нет. Имеет. Гуменник потянулся к нему, сокращая и так небольшое расстояние, приникая к чужим губам без промедления. Поцелуй получился неуверенным. Сначала Петя просто прижался губами к его губам, будто спрашивая разрешения. Илья замер, не зная, можно ли дышать. Можно ли ощущать себя так легко и счастливо, когда его целует парень. Его соперник. Петя. Сердце колотилось где-то в горле. Он несмело поднял руку и положил Гуменнику на плечо, легко, почти не касаясь, боясь спугнуть. Петя выдохнул ему в губы — тёплым, чуть дрожащим дыханием, слегка отстраняясь и поцеловал снова. Увереннее. Глубже. Теперь разрешение не требовалось. Илья прикрыл глаза и провалился в это ощущение. Пахло от Пети чем-то знакомым, шампунем или гелем для душа, и тем же мятным чаем, что и вчера. Или ему казалось? Губы у него были мягкие и тёплые, и когда Петя чуть прикусил нижнюю губу, проводя по ней языком следом, у Ильи подкосились ноги, но благо он уже сидел. Когда они оторвались друг от друга, спустя совсем немного времени, оба тяжело дышали. Петя упёрся лбом в его лоб, интимно и нежно, и Илья чувствовал, как часто бьётся его пульс. Или это у него самого? Ответа не было. Они словно слились, став одним единым организмом. Один не мог существовать без другого. — Не ревнуй. С тобой по-другому, не так, как с ним. Малинин открыл глаза. Петя был так близко, что терялась резкость. Он видел только зеленые глаза, полные чего-то такого, от чего внутри разливалось тепло. И доверие, огромное, безграничное, что и самому страшно было. — Ладно. Но чай он пусть сам покупает, — легко улыбнувшись, проговорил Илья, прижимаясь ближе к Гуменнику. Петя фыркнул, утыкаясь ему в плечо, и затрясся от смеха, негромкого, но разносящегося по помещению. Илья обнял его, чувствуя, как вибрация смеха передаётся ему самому. И вдруг подумал, что вот так просто сидеть в раздевалке, обнимать Петю, слушать его смех — это и есть счастье. Гуменник отстранился, всё ещё улыбаясь, и Илья, поддавшись порыву, чмокнул его в уголок губ. Мягко, обещая, что будет относится проще. Вкладывая то самое абсолютное доверие. Петя обнимал в ответ, прижимая к себе так, будто Малинин самое ценное, что у него есть. — Мне правда пора. Влад обидится. — Иди уже, — Илья махнул рукой, стараясь выглядеть равнодушным, но улыбка предательски расползалась по лицу. Петя улыбнулся напоследок, тепло, открыто, совсем не так, как улыбался кому-то другому. Подмигнул, и вышел. Дверь закрылась. Илья откинулся на стену, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. Губы ещё горели. В голове была полная каша, хоть и тренировка прошла отлично. А Петя вновь поцеловал его. Дурацкая улыбка вновь расползалась по лицу, и Илья ощущал себя самым счастливым человеком на свете.