Второе золото

Выходя на лед, Петя испытывал смешанные чувства. Смущения от увиденного Ильей сообщения, где Влад так бессовестно выдал его. Глупое удовлетворение от разговора с Малининым, он вновь смог вогнать его в краску. Смущать его — было любимым занятием Гуменника, и он активно желал делать это в каждую минуту совместного времени. Илья зацепил его задолго до того, как они вновь встретились вживую, тренируясь на одном льду. Наверное тогда, когда он выиграл первые серьезные соревнования в 2023 году. Пети смотрел не отрываясь впервые. Так же смотреть он продолжил следующие два года, до личной встречи. Сейчас он наоборот — не смотрит. Вопросом о том, чем же Петю зацепил Малинин, часто гулял в голове. Гуменник часто перебирал варианты. Может идеальными прыжками? Может быть внешней красотой? Может быть феноменальными прокатами и элементами, от которых хочется взлететь самому? Может своей открытостью к публике? Скорее всего потому что, Илья был больше, чем просто фигуристом с нереальными программами. Он был единственным в своем роде. Петя долго смотрел на него с экранов, но когда появилась возможность тренироваться в его штате, Гуменник уцепился за нее, как утопающий за соломинку. Он хотел быть ближе к Малинину. Изучить лично, узнать, спустя годы наблюдения онлайн. И ему нравилось то, что он видел. Илья оказался таким, каким он себе и представлял, но и совершенно другим, одновременно. Петя давно понял, что это не просто профессиональным вниманием спортсмена к другому, к лучшему коллеге. Это что-то граничащее между восторгом, чистым, детским, и между голодным интересом, сидящим где-то внутри и скребущимся под кожей, стоит только увидеть Малинина. Хотелось быть ближе. Но и хотелось того, что бы у Ильи проснулось то же любопытство, что сидит в самом Петре. И он старался ради этого. Холодная маска, чтобы вызвать лишние эмоции у Малинина. Небольшой флирт, что бы Илья думал о том, шутка или нет. Идеальные прыжки и элементы, такие, чтобы у фигуриста дыхание захватывало. И у Пети получилось, он видел, как Илья тянется к нему, сам не осознавая этого. Зачем Гуменник делает это? Вопрос стоящий и важный. К чему приведет эта игра, Петр не думал, он лишь хотел чувствовать, ощущать чужую эмоцию, вызванную именно им, Гуменником. В этом и крылось высшее наслаждение для него на данный момент. Ради этого он вставал по утрам, и нес свое бренное тело на арену, приходя раньше задуманного. Выдерживая сложный для него нейтралитет, расстояние. А хотелось просто находится рядом. Часто Петя пытался охарактеризовать свои внутренние ощущения. Простой интерес, профессиональный и спортивный — точно мимо, при обычном любопытстве не хотелось раскрыть человека, заглянуть в самую душу, узнать чем он живет. А Петру хотелось. Влюбленность? Явно нет, он не чувствовал типичного влечения, как к девушкам, что были у него ранее. Да и он никогда не засматривался на парней в таком смысле. Гуменнику не хотелось поцеловать Илью, или взять того за руку. Вовсе нет. Хотелось рассмотреть, какой он, за маской непобедимого спортсмена. Что его мотивирует и зачем творит все эти невозможные вещи на льду. Хотелось узнать, что делает Илью Малинина Ильей Малининым, как бы это абстрактно не звучало. Симпатия? Возможно. Петру и правда был симпатичен Илья, он засматривался на него еще в холодном Петербурге, когда вместе с Владом, развалившись на кровати смотрели международные старты. Смотреть те соревнования, на которых не можешь быть — больно. Но все равно интересно. Дикиджи еще тогда заметил, как взгляд друга из расслабленного становится пытливым, стоит только появится Малинину в объективе камер. Гуменник не мог не отметить внешнюю привлекательность американского фигуриста. Внешность поистине ангельская, особенно после того, как он сменил цвет волос с каштанового на светлый блонд. Петру нравилось. Нравилась улыбка, иногда широкая и искренняя, иногда одной стороной губ, обнажавшая белоснежные зубы и небольшой клык. Гуменник всегда всматривался, старался заметить то, сам не знал что. Сейчас же, когда Илья в расстоянии одной руки, Пете нравилось вести свою изощренную игру. Нравилось видеть непонимание на красивом лице, когда Илья пытался понять причины такого поведения русского фигуриста. Нравилось смущенное восхищение, которое Малинин старался прятать. Получалось плохо. Гуменник видел в чужих глазах похожий интерес, начинавший разгораться внутри. Петр старался не думать, куда это приведет. Он и не знал. Старался концентрироваться на настоящем, на том, чего он хочет именно сейчас. Именно сейчас, всю его маску разрушил его друг, Влад, одним лишь сообщением. Петя и правда засматривался, до боли в глазах и навернувшихся слез, от того, что слишком долго не моргал. До того, что закрывая веки он мог увидеть образ Ильи, заезжающего на свой четверной аксель. В такие моменты глаза открывать не хотелось. Продолжая раскатываться, и ожидая, пока тренеры придут на лед, Гуменник думал. И ждал. Ждал появления Ильи. Ему интересно, как будет себя вести фигурист, зная то, что за ним все же наблюдает пара зеленых глаз, принадлежащих Петру. Хотелось видеть реакцию на чужом красивом лице. И Гуменник увидел. Илья выплыл из двери аккуратно, озираясь и ступая на прорезиненный пол. Дойдя до входа на лед, он увидел Петра. Тот просто наворачивал круги, приводя одеревеневшие мышцы в движение, согревая физической нагрузкой. Петя выхватил лицо Ильи, сквозь твизлы и остановился. Просто стоял и смотрел, замечая, как на чужом лице растягивается ехидная улыбка. Больше наблюдать исподтишка не нужно, все и так на поверхности. В ответ на улыбку Ильи, Гуменник тянет один уголок губы вверх, кривя лицо ухмылкой. Подмигивает, задорно и смотря прямо в глаза, сквозь пустой лед. Малинин снимает чехлы, скользя по направлению к Гуменнику. Внутри разгорается привычный голодный интерес. — Ты сбежал. Не ожидал от тебя, — Илья начинает разговор первым, подъезжая ближе и резко тормозя, обрызгивая коньки Петра ледяной стружкой. — Разве? Я дал тебе время подумать, — спокойно отвечает Гуменник, хотя чувствует, как все горит. Больно и хорошо одновременно. На лице маска безразличия, как и всегда. Отличие лишь в том, что теперь и Малинин знает, что безразличием тут и не пахнет. — О чем? — парень переминается с ноги на ногу, а Петя чувствует, как взгляд чужих глаз скользит по лицу, цепляясь за растрепавшиеся от активного катания пряди, свисающие на лицо, слегка закрывая обзор. — Ты знаешь, Илья, — просто говорит Гуменник, не желая признавать и произносить в слух. Все и так понятно. Он смотрит в глаза Малинина, а тот молчит, не зная, что ответить. Взгляд все еще изучает его лицо, а сам Илья так близко, что Петя видит свое отражение в чужих глазах. Еще замечает там привычный для него интерес, но теперь живущий еще в Малинине. Чувствует его теплое дыхание, разбивающееся о его, Петра, шею. Вдруг, рука Ильи поднимается, слегка подрагивая от напряжения, приближается к лицу Гуменника. И замирает. А тот ждет касания, не отстраняется, не смотрит вопросительно. В глазах Пети лишь азарт, подстрекание, агитация к действию. И Малинин касается. Холодные, тонкие пальцы легко подхватывают прядь чужих длинных волос, выбившихся из хвоста, и заправляют локон за ухо. Мягко, трепетно, почти нежно. Петя громко выдыхает и прикрывает веки. Лучше не стало, закрыв глаза образ Ильи все еще в сознании. Но это не злит, не раздражает, а утешает, обещая быть рядом. Вторая прядь зажата меж пальцев вновь, и заправляется уже за другое ухо. Гуменник открывает глаза, видя перед собой чужое лицо. Чтобы заглянуть в глаза Ильи, нужно немного пригнуться, на коньках разница в росте ощущается сильнее. Но Петру и смотреть не нужно. Он знает, что там увидит. Чужая ладонь все еще у лица, но не касается, лишь смиренно ждет. Ждет, пока Петя отъедет, будет недоволен вторжением в личное пространство. Но оба знают — этого не случится. Подушечки пальцев мягко оглаживают кожу на щеке, холодя разгоряченное лицо. Гуменник слегка опускает голову, заглядывая Илье в глаза. Это становится спусковым механизмом. Рука резко опускается обратно, а ее хозяин отдаляется на шаг. Петя ловит себя на мысли о том, что хочет вернуть прежнюю дистанцию. Хотя вообще, предпочел бы ее отсутствие. Ладонь Ильи ложиться ему на лицо, вторая проводит по волосам, пытаясь стереть наваждение. Гуменник лишь смотрит, вновь пытливо, тяжелым, но теплым взглядом. — What the fuck are you doing to me? — шепот раздается приглушенно, повторяя слова, сказанные Малининым этой ночью. Петя же просто улыбнулся, подъезжая ближе, и кладя руку ему на плечо. — То же, что и ты со мной. Получается искренно, до одури честно. И Илья на эту честность реагирует, вскидывая голову, резко и со скептичным прищуром. Стоя непозволительно близко, чувствуя тепло чужой руки на своем плече. Рот его приоткрывается, хочет сказать что-то, но слова обрубает окрик с другой стороны арены. — Вы чего стоите так? Все нормально? Илья? Роман стоит у бортика, даже не у двери, значит наблюдал не первые секунды. Петя видит, как Илья быстро отъезжает от него, а на лице появляется румянец. Скорее всего переживает, что отец увидел их взаимодействия. Что-то отвечает отцу, на спешном английском, проглатывая слова от волнения. Переживает, услышал ли отец слова, сказанные за минуту до окрика? Увидел ли трепетные касания к чужому лицу? Гуменник переводит вгляд на тренера, кивая ему в своеобразном приветствии. Тот кивает в ответ, но взгляд прищурен, Роман пытается уловить реакцию на лице Петра. Но тот не дает ему подобной роскоши, вновь надевая маску привычного безразличия. Но внутри он чувствует, как восприятие Ильи поменялось, сместилось в другую сторону. Из восторга с голодным интересном, во что-то более теплое, живое, настоящее. Время откинуть все мысли, собраться серьзнее, не дать заполнить всю голову перед тренировкой и во время нее. Маска сидит плотно, холодно. На Илью снова не смотрит, иначе на этой самой ледяной маске появятся разводы от тепла и трещины от эмоций. Скоро заиграет музыка его произвольной, стоит откатать чисто.

*****

Выходя со льда, Петр позволяет себе выдохнуть, одевая чехлы. Его плеча касается плечо рядом стоящего Ильи, который так же склонился над коньками, пряча лезвия в резину чехла. Казалось бы обычное, бытовое касание пробивает брешь где-то внутри Петра, место, где Малинин прижимается к нему плечом будто вибрирует в напряжении. Гуменник не спешит разгибаться обратно, но мимо проходящий Арутюнян, прощающийся с ними, выбивает из оцепенения. Рафаэль останавливается рядом, говоря о том, что расписание наконец удалось наладить и с середины следующей недели их разделят. Осталось три совместных тренировки и их разделят. Именно эта мысль проносится в голове Петра, оставляя неприятный осадок. Но внешне он спокоен, лишь кивает и благодарит, прощаясь с Рафаэлем. Вслед за ним идет и Роман, так же прощаясь с Петей и подходит к Илье, говоря ему о том, что будет ждать в машине, на парковке. Дождавшись ответного кивка уходит, кидая последний взгляд на Гуменника, уже направлявшегося к двери раздевалки. Взгляд был странный. Смесь непонимания и неверия. Гуменник входит в помещение, чувствуя шаги за спиной, и слегка придерживая дверь для Ильи. Тот заходит медленно, тяжелой поступью, еле предвигая ноги. Петя смотрел на него молча, пристально, неотрывно. Вспомнился их предыдущий разговор тут, и немного смущения накрыло его. Но быстро схлынуло, стоило лишь Малинину заговорить. — My father saw it, — звучало почти обреченно, с грустью. Илья доверял отцу как себе, но все же не хотел чтобы тот видел момент, который был явно не для его глаз. Зачем сказал вслух тоже не знал, хотел наверное донести это и до Петра. — Надейся, что не слышал, — простодушно отвечает Гуменник, будто его это не касается. Сразу же видит реакцию на лице Ильи, как брови того хмурятся, а сам он перестает снимать коньки, и замирает, сжимая шнурок во все еще холодных пальцах. — Не говори так, будто тебе все равно, — почти просит Малинин, не узнавая себя в этих словах. Хочется провалится сквозь землю, чтобы не видеть пронзительного взгляда Пети, чтобы не пришлось терпеть расспросы отца, которые точно будут. Петя молчит, думает. Развязывает коньки, протирает лезвия, убирает в чехол и в сумку. Все на автомате, доведено до идеала, занимает минимальное количество времени. На Малинина пока что смотреть страшно, пока нет заготовленных слов, пока нет ответа. Слышит краем уха копошения на другой скамье. Звуки привычные, въевшиеся в подкорку мозга за много лет тренировок. Илья тоже собирается, выйдя из оцепенения. Быстрый взгляд на него выхватывает плотно сжатые губы, хмурые брови и глаза, покрытые пеленой задумчивости. — Мне не все равно, Илья. Я думаю о тебе больше, чем ты считаешь, — откровение дается легко, слетает с губ как банальность, вопрос о погоде или тренировке. Гуменнику не страшно такое говорить. Его учили, что честность — главное. А он хотел быть честен с собой и с Ильей за одним. Не более. Но от этих слов, голова Малинина оборачивается в сторону Пети, стоявшего у зеркала, и держащего в руках расческу. По Илье видно, что он не знает, что ответить. На красивом лице отражается замешательство, вызванное слишком честными словами. Малинин скидывает оставшиеся вещи в сумку, нервно сжимая края своей кофты одной рукой. Петя видит это в зеркало, распуская свой растрепавшийся хвост. Он впутывает руки в волосы, слегка массируя и оттягивая у корней. Веки автоматически прикрываются в наслаждении, а с губ слетает тихий выдох. Ему всегда нравилось так делать после тренировок, и этот раз не исключение. Заставляет раскрыть глаза чувство чужого присутствия рядом. Никто не касается его, чувствуется лишь легкий выдох теплого воздуха куда-то в районе шеи. Поднимая взгляд, Петр видит в отражении самого себя, и стоящего позади Илью. Тот тоже смотрит, через зеркало в самые глаза, в самую суть Гуменника, пытаясь разгадать. — I think about you often too. More often than I would like, — ели слышный шепот разносится по помещению оглушительным громом, только лишь из-за признания, значения слов. Петр рвано выдыхает, не ожидая такой честности, открытости от недостижимого американского фигуриста. Как и не ожидал того, что тот прижмется лбом к его спине, приложившись между лопаток. Он чувствует чужое тепло, видит в отражение зеркала лишь плечи, выглядывающие из-за его спины. Ощущает как волосы Ильи слегка щекочут спину сквозь тонкую ткань футболки. — I don't know what's happening to me. But I know it's your fault. I'm scared, — Малинин говорит тихо, звук приглушается сильнее, разбиваясь о спину Пети. Гуменник слышит в голосе обреченность, тонкую, едва уловимую. Ему правда страшно, раньше он подобного не испытывал. Руки Ильи бездейственно качаются по бокам от тела, не решаясь притронутся к Петру. А тот решает либо спасти, либо усугубить ситуацию. Он мягко разворачивается, вынуждая оторвать чужую голову от своей спины. Расческа из рук откладывается на скамью, стоящую перед зеркалом. Малинин смотрит недоуменно, слегка приподняв подбородок. Старается быть на одном уровне. Гуменник просто молчит и глядит в ответ. Начать говорить страшно, страшно признаться другому в том, в чем не можешь признаться себе долгие месяцы. Но сделать нужно, иначе какой смысл в этом всем. — Я смотрел каждый твой прокат, интервью, пресс-конференцию и даже посты в соц сетях последние три года. Я понимаю, почему тебе страшно. Я тоже давно испуган, — мягко говорит Петя, смотря в кристально чистые голубые глаза, в которых с каждым его словом все больше удивления. Окончательно они расширяются, когда Гуменник просто кладет руки ему на плечи, притягивая к себе в неловкие объятия. Илья не успевает ничего осознать, как уже стоит вплотную к Пете, а его руки уже не на плечах, а на спине, слегка сжимают материал кофты, что надета на Малинине. Он расслабляется, обмякает в чужих руках, позволяет окружить себя кольцом из рук, согревая. В ответ ладони кладет на чужую спину. Неуверенно, будто пробуя на вкус, на ощущения. Нравится. Очень. Петя чувствует спокойствие и тонкий запах дорого шампуня или геля для душа, принадлежащий Илье. Гуменник выдыхает в макушку, чувствуя щекотливое дыхание в районе шеи. Слегка морщится, немного отодвигается. Это не остается незамеченным Малининым. Он дует уже сильнее, специально щекоча чувствительное место на коже Петра. Просто забавы ради. Спустя, по ощущениям, минуту, Петя отстраняется первым, не зная куда деть руки, и просто берет расческу обратно, слегка прокручивая ее в ладонях. В лицо Илье старается не смотреть. А тот наоборот, пытается заглянуть в глаза Гуменника, найти ответ на свой вопрос. Зачем? Хотя Малинину он и не нужен. Он бы и сам так сделал, он чувствовал, так сейчас правильно. Наконец, их взгляды встретились. Молча смотрели друг на друга до того момента, как на лице Ильи не начала растекаться легкая улыбка, а Петя, словно облегченно выдохнув, улыбнулся в ответ, поднося расческу к волосам. — Можно я попробую? — голос неуверенный, но рука Малинина уже легла на запястье парня, обжигая обоих. В ответ Петр лишь кивнул, передавая расческу в чужие руки, доверяя самое ценное. Гуменник разворачивается к зеркалу, чувствуя, как холодные пальцы проводят по волосам, приглаживая выбивающиеся из общей копны. Малинин использует расческу нежно, стараясь не причинить боль, не тянет, не дергает, не стремится сделать все идеально. Просто наслаждается ощущением чужих волос, мягких и вкусно пахнущих чем-то сладким. — Есть резинка? — Да, возьми в боковом кармане. В отражении, Петя видит, как Илья тянется к сумке, одними лишь пальцами залезая в указанный карман. Выуживает обычную черную резинку, и надевает на свое запястье. Гуменник смиренно ждет, пока Малинин соберет ему волосы так, как захочется именно ему. Илья подцепляет передние пряди, открывая лоб и скулы, прочесывает и собирает их рукой в одну небольшую копну, отделяя от остальной массы волос. Петя наслаждается приятным ощущением холодка, исходящим от его пальцев. Это расслабляет, а по спине бегут мурашки от контраста разгоряченной кожи и ледяных рук. Спустя пару манипуляций с волосами, Илья подносит руку ко рту и подцепляет резинку зубами, стягивая с запястья. Вторая рука занята, и именно поэтому он делает это таким образом. Но Петя не может понять, почему он так смотрит на него в отражении зеркала, слегка улыбаясь уголком губы и сжимая в зубах его резинку, а руками придерживая закрученные пряди, чтобы не распустились. Наконец, перевязывает резинкой, оставляя часть волос свободной, закрепляя только те, что близ лица. Гуменник доволен результатом, и мягко улыбается в зеркало, видя спокойное лицо Ильи. — У тебя хорошо получилось, спасибо, — тихо благодарит Петр, принимая из рук Малинина расческу обратно, убирая в сумку. — Опыт с младшей сестрой помог, — все еще улыбаясь говорит Илья, возвращаясь к своей сумке, лежащей на скамье в дальнем конце раздевалки. Молча продолжают собираться, и через пару минут тишину разрезает голос Гуменника. — Знаешь, мне даже жаль, что не надо везти тебя домой сегодня, — задорно говорит Петр, накидывая сумку на плечо, и поправляя складки на свежей футболке. — Мне тоже, — с напускным спокойствием отвечает Малинин, застегивая молнию и регулируя ремешок. Петя, услышав это, лишь хмыкает, в последний раз смотрясь в зеркало. Поездки с Ильей были приятными для него — повод изучить того, рассмотреть ближе, провести время вне катка. Гуменник и сам не знал, почему так тянется к нему. Хотя нет, знал. Просто потому что это Илья. Этого достаточно. Готовясь выходить, Петр медлит специально, хочет подождать Малинина и выйти вместе. Почему бы и нет, даже если поедут они раздельно. А хотелось бы вместе. Илья заканчивает копошиться, и берет в руки сумку, двигаясь к выходу, а Петя, молча, следует за ним. Как тень. Малинин никак не реагирует, но немного сбавляет шаг, что бы быть на одном уровне с Гуменником, идущим чуть позади. Солнце сегодня снова печет сильно и ярко. Машина Пети припаркована далеко от входа в комплекс, а отец Ильи наоборот, остановился ближе и уже махал ему, чтобы тот шел быстрее. Петя остановился, специально сбавляя шаг, давая себе больше времени для раздумья о том, как будет уместнее всего попрощаться. — Пока, Петь, — спокойно говорит Илья, останавливаясь рядом с ним и улыбаясь своей самой теплой улыбкой. Смотрит честно, открыто, у Гуменника аж дух захватывает лишь от взгляда. — Пока, не скучай, — бросает Петя в ответ, и улыбается также добродушно, как и ему. Разворачивается первым, и идет к своей машине, пока сознание отходит от комы, в которую его завела эта сумасшедшая тренировка. Уже сидя в авто и выезжая на ровную дорогу, Петя ловит себя на том, что все еще улыбается. И это ощущается, как что-то правильное, словно так и должно быть.