Hall of Fame

— Сыграем как в старые добрые, Феликс? Рука ассасина непроизвольно опустилась на книгу под одеждой. Минхо хищно улыбнулся, прежде чем сбить парня, пригвоздив его к полу, как дротик мишень. Послышался быстрый выдох, перед тем как Феликс уперся руками в его плечи и грубо опрокинул его, нависая над ним. — Дай мне спокойно уйти, — голос ассасина был чуть ли не молящим, но Минхо знал, что внутри него плещется ярость. — Тебе ведь она не нужна. Ты сам дал мне это, черт возьми. — А тебе это крайне необходимо, не так ли? — желчь вытекала из него литрами. — Знаешь, Феликс, — все ещё удерживаемый его руками, он прошипел: — Я лучше помру, чем ты получишь ещё одну награду просто так. И ухватился за шею ассасина руками, переворачивая его и садясь на чужую грудь. Ничего не успевший сделать Феликс предпринял попытку атаковать его ногами, но он игнорировал удары в спину. Руки продолжали сжимать его шею, лицо покраснело от нехватки воздуха. Когда Минхо удостоверился в том, что Феликсу нечем дышать, отпрянул от него, но лишь для того, чтобы стянуть его кофту, вытащив белую книгу. Ударив по шее, он поднялся с его груди, моментально отпрыгивая от ассасина, который за это время набрал воздуха и нашел силы встать. Из его рта вышло гневное: — Тогда умри. Минхо успел откинуть книгу от себя, чтобы заблокировать удар Феликса локтем. Соперник сразу потерял к нему интерес. Целью Феликса была книга, а он лишь преградой, которую он был готов устранить. В жертву. Прямо как два года назад. Минхо помнит, как тяжело для него прозвучало: — Сделай это для меня, — сказал Феликс, непринужденно ковыряя вилкой еду. Он не сдержался от того, чтобы резко встать. — Ты издеваешься? — Минхо раздраженно взял тарелку в руки, чтобы уйти. — Мне всю жизнь быть твоей собакой? — ассасин напротив лишь неопределённо промычал. — Я сделаю это только потому, что у меня нет выбора. А потом он пробрался в Зал Яда для того, чтобы узнать для Феликса план ее занятий на ближайшее время. А потом искал по всей Горе лампочки, которые Зола изобрела с синим, неоновым цветом. А после и ещё, и ещё. Потому он и был в курсе всего, везде и всегда. Он просто знал, что будет дальше. Но не самостоятельно, а с помощью других. Чтобы получал наказание в случае чего не он, а жертва. Увидев, как ассасин уже тянется к выполненному заданию Леймурга, он перекатывается, упав на пол всем телом, чтобы помешать ему забрать ее снова. С недовольным криком Феликс падает на бок, но всё-таки дотягивается до книги рукой и наотмашь бьёт ею ему в лицо. Уголки обложки проезжаются по его щеке. Очевидно, ему не избежать царапин. Сам вес книги упал на его нос. Не настолько сильно, чтобы он хрустнул, но достаточно для того, чтобы он зажмурился от боли. Это дает Феликсу время. Он поднимается одним мощным, но последним рывком и теперь бежит намного быстрее и охотнее, чем от Джисона, постоянно оглядываясь. Книгу он спрятать не успевает. За что и платит, когда у очередного коридора выходит, виляя задницей, Хёнджин. — Феликс! — парень моментально отшатывается в сторону, уже не желая набить себе цену очередным боем. Ассасин находит в себе силы ускорится еще больше, в считанные секунды обходя человека рядом. Хёнджин притворно кричит ему в след: — Ну куда же ты, Феликс! — он возобновляет походку от бедра, но в противоположную от него сторону. Добавляет совсем тихо, скрываясь в коридорах. — Леймурга нет там, где ты его ищешь. Как жаль, что ты не захотел меня слушать. Леймурга не оказывается ни в Зале Аферы, ни в столовой. В ответвлении для наставников он тоже встречает лишь пустоту и тишину. Феликс уже тяжело дышит от постоянного бега. Идёт теперь быстрым шагом, как делал это при обходах всей Горы, держа книгу под одеждой. Он уже и не знает, где ему найти наставника, как тот находит его самостоятельно: по одному из коридоров, который вел в Зал Соблазна. Только он не ожидает увидеть Хёнджина рядом с ним. Довольно улыбающегося и полностью удовлетворённого. Феликс сжимает книгу до белых костяшек. — Ассасин, — Леймург останавливается рядом с ним. Протягивает ладонь, когда приказывает. — Дай её мне. Ему не остается ничего, как достать книгу и протянуть её в руки наставника. Лицо мужчины, холодное и мрачное, темнеет ещё больше. — Где ты взял её? — В библиотеке, наставник, — Хёнджин как-то иронично смеётся. Оба ассасина поворачивают к нему голову. — Не он, а Джисон, — лицо парня светится злорадством всё то время, что он говорит. — А до него взял наводку Минхо, — подойдя ближе, его и так наполненное величием выражение становится почти ликующим. — А дал эту наводку ему я. Леймург осмотрел книгу. Повертел ее в руках и наконец открыл. Не сдержал смешка, безэмоционального и пустого. — Молодцы, — сказал он после паузы. — Молодцы, что решили разгадать это задание как обычно. Через козни и сплетни, — особенно яркий взгляд колкости упал на Хёнджина. — Не изменяете традициям, — теперь на Феликса. — Но это неверно. — Чего? — сказали ассасины в унисон. Мужчина посмотрел на них снисходительно. — Я следил за вами весь тот период, который был посвящён вашим поискам, — Леймург наконец улыбнулся, хоть и глаза его остались такими же холодными. — Я сам знаю, кто на самом деле причастен к тому, что ключ у меня в руках, — Феликс опустил голову, чтобы спрятать свое искажённое в гневе лицо. Хёнджин такой части оказывать не стал. Язык его уже был готов сыпать обвинениями. — И это не вы. Хёнджин рыкнул, не сдержавшись: — Раньше тебя это не интересовало. Не твоя ли фраза «не важно какими путями»? — Ты недоволен? — по ассасину можно было описывать все стадии гнева. От отрицания до убийственной ярости. Наставник провёл ладонью по кожаной обложке. — Это мое задание, Хёнджин. И если продолжишь в том же тоне, будешь показывать свое недовольство Мариэль, которая с удовольствием не станет останавливаться, когда ты потеряешь слишком много крови, а твое тело превратится в фарш. Пар из ушей Хёнджина вышел огромным паровозом. Хлопнув себя по брюкам, он не сдержал порыва уйти. Феликс спросил тихо, когда парень скрылся за углом: — Кто получит награду за задание? Леймург прижал книгу к груди, обхватывая ее обеими руками. Осмотрел Феликса с головы до пят. И молча ушёл, оставив его без ответа. Только когда шаги наставника стихли, а в Гору вернулась мёртвая тишина, Феликс позволил себе оскалиться, обнажив зубы. Руки легли на живот, там, где был его ключ. Сжали ткань. Еще немного, и вмятины останутся на его кофте навечно. Оскал на его лице будто стал основополагающим — как его раньше напускная улыбка. Феликс сменил животное выражения лица на своё привычное, наполненное притворством и яркой улыбкой, когда приблизился к той части школы, в которой была высока вероятность быть застигнутым врасплох. Впервые его информатор дал сбой. И этот информатор пожалеет о том, что посмел обмануть его. ... Джисон собирал себя заново весь путь от библиотеки. Собирал остатки своей уверенности и совести, пытаясь склеить их, восстановить до прошлого состояния. Но кусочки отпадали, и он снова подбирал их. Нёс в карманах, надеясь склеить позже. Глупо было таить надежду на то, что у него выйдет — на то были две основных, весомых причины. Его предупреждал Минхо. Предупреждал, что так просто ничего не выйдет, и если ему и удастся получить ключ в руки, что и произошло, то его обязательно поймают до того, как он сделает и шаг в сторону Леймурга. И это тоже произошло, ровно так, как ему и описывал ассасин. Помимо этого, глупо было предполагать, что даже после успешного выполнения задания, Джисон не почувствует вздутую рану на сердце от того, что он пошёл наперекор самому себе, людям и тем, кто для него не последнее место. Он не знал, где взял дневник Минхо, но ему точно известно, что по голове за обман его никто не погладил бы. Ему буквально суждено сгнить внутри, чтобы выжить, или сгнить в понятии жизни, просто уйдя в преисподнюю из этого места. И Хан даже не знает, что он ощущает, когда видит Минхо в Зале Славы, смотрящего в дальний коридор. Ассасин оборачивается к нему после пары его громких шагов и замирает. Наверное, он выглядел помято и был похож на разбитую вазу, с умершим цветком и лепестками рядом. Взгляд ассасина зацепился за его лицо. Ни сказав ни слова, он подошёл ближе и протянул руку к его брови. Хан зашипел, когда чужие пальцы коснулись брови в том месте, где проехался Феликс. Когда Минхо убрал ладонь, увидел кровь на пальце. Только сейчас Джисон обратил внимание на покрасневшую линию на его правой щеке, которая пунктиром шла по диагонали. Маленькая царапина краснела у него на глазах. — Я, — Джисон неопределенно повёл плечом. Неуверенность растекалась по его телу быстрее, чем ему хотелось, — не послушал тебя. Повёл как.. — держать голову не осталось сил. Минхо рядом усмехнулся, но он не увидел его выражения лица из-за падающих на глаза волос. — Как ты. Джисон почувствовал, как рука ассасина касается его волос, взъерошивая их. Это заставляет спрятать голову окончательно. Минхо расчесывает его волосы пальцами, касается ушей и затылка. — Тебе лучше спрятаться, — вместе с рукой пропало и тепло в его голосе. — Не делай ничего, что может вызвать подозрения. Старайся не бродить один, — Хан поднимает голову, когда Минхо надолго замолкает. Его взгляд какой-то жалостливый, когда он смотрит на него. Словно он был мёртвым. — Ладно? — Ладно. Они расходятся в тишине. Каждый в свое крыло, в свое убежище. Внутри начинают кипеть мысли, но Джисон справляется с ними весь оставшийся день. Только на ужине, встретившись с Феликсом взглядом, ему становится физически нехорошо. Казалось бы, тот самый парень, который при первой встрече показался ангелом. Казалось бы, как такое солнечное создание может поступать так подло? Может быть, в этом и есть профессионализм? Встретив Феликса на улицах, ему бы и в голову не пришло, что этот человек — убийца, который сделает всё что угодно ради своей работы. Ему было сложно представить Минхо рядом с ним. Даже, если сейчас ассасин не хочет иметь с ним ничего общего. Придерживаясь наставлений Минхо он садится и пытается больше не поднимать головы вовсе — чтобы спрятаться от взглядов и новых стычек, которые ему были не нужны. Помешивая суп ложкой, он и забывает, что время не замирает на этом моменте. Тарелка опустела, а он так и мешал воображаемый суп. А рядом, у его кружки, лежал небольшой клочок бумаги, старой, помятой, с одним кротким словом: «Приходи». Джисон вскинул голову, замечая, что столовая практически опустела — редкие головы уже вставали с мест. Повернулся к выходу и не заметил там выходящего Минхо. Не заметил там никого, кто выходил бы из столовой прямо сейчас. Откуда ему знать, когда записка появилась рядом с ним? Могло быть, Хан сидел, не замечая этого, уже долгие минуты. Обычно Минхо подходил к ему, касался, выносил из паутины мыслей и шептал мягкое «приходи сегодня». Джисон протянул руку к записке и пальцем прошёлся по шершавой бумаге. Вспомнил слова Минхо: «Не делай ничего, что может вызвать подозрения». Хан подумал, что это можно было связать — и для безопасности ассасина так и для его собственной. В груди металось сомнение. Верить слепо не хотелось, ведь он не знал, на что способны ассасины, когда дело касается заданий от наставников. Перебирая бумагу в руках, столовая опустела окончательно. Вместе с этим пришло быстрое, в тайне желаемое решение. ... «Я, сука, — думал про себя Джисон, в очередной раз дергаясь от шаркания обуви позади, — уже очень сомневаюсь в правильности своего гребанного решения». Все пошло по скользкой дорожке с самого его выхода из комнаты. В темноте, с редкими фонариками в коридорах и сплошном мраке Зале Славы, до которого ему остался последний поворот, казалось, что кто-то стоял и пялил на него, сверкая зрачками. И самое в этом всём отвратительное было то, что Хан не уверен, что ему кажется. Углы и потолки стали скоплением всех его страхов — вот-вот схватят чужие руки, затянут к себе в вечную темноту и на этом его существование закончится. Джисон даже не уверен, что хочет жить в Горе вообще. С каждым днём в школе все больше отвратительных вещей, и о, чудо, половина из них косвенно его коснулось. Мило, правда? Хан честно думает, что готов умереть прямо в ту секунду, когда в Зале Славы, помимо кромешной, как ему казалось, привычной темноты, он начал буквально ощущать чужое присутствие. Он не мог объяснить, почему ему так казалось — Джисон честно думает, что это не плод его воображения, не нервы от недавних событий и не банальный страх. Если тогда, в коридорах, он чувствовал взгляд, и слышал, как кто-то специально хотел, чтобы его услышали... Тот, кто прятался в темноте Зала Славы точно не желал быть найденным. Оторванная бумажка лежала в его кармане. Будь он более уверен в своих догадках, давно пошёл бы прочь. Чудом сдержав судорожный выдох, он пересёк границу Зала, снова заходя в коридоры. Осталось совсем немного. Ему вспомнилось, как он шагал за Акрилом в ту ночь, когда он пытался проникнуть к Минхо. Резко пришедшая мысль заставила его так же быстро обернуться. Никого не было. Только стоило ему подойти к тому самому переулку, в котором он прятался после неудачной слежки, как сзади что-то нарочито громко стукнуло. Словно ударили кулаком по колонне. Специально. Джисон метнулся к развилке быстрее, чем успел подумать об этом. Тот, кто следовал за ним, затих на долгие минуты, за которые Хан успел придумать сто одно оправдание себе, стоящему ночью не в своей комнате и трясущемуся как лист на ветру. Решив, что даже если кто-то шёл за ним, скрылся, он как можно быстрее прошмыгивает к нужной двери, работая на скорость, а не на громкость. В комнате Минхо было пусто. Джисон слышал звук льющейся воды, но он прекратился, стоило двери не слишком тихо хлопнуть. Хан, смущенный тем, что ассасин не ждал его у кровати как обычно, сделал шаг вперед, но отшатнулся от вылетевшего Минхо из ванной. Парень выглядел жутко раздраженным, когда из его губ тихо проурчало: — Я же просил тебя быть тихим, твою мать, — Минхо пересёк расстояние между ними. Джисону не осталось ничего, как опереться на стену позади. — Неужели ты не понимаешь, что тебя тут быть не должно, какие бы чувства тобой не руководили. Хан промаргивается. Ассасин выглядит недовольным и очень раздраженным, в своей манере и его лицо, слишком близкое для такого разговора заставило его проглотить ком, прежде чем сказать: — Значит ее написал не ты. — Что? — Записка, — он чуть подвинулся вправо. Ассасин отошёл, что дало ему нормально говорить. — В столовой мне оставили записку где сказали приходить. Протянутый клочок бумаги оказался в чужих руках и он заметил, как они сжались и записка разошлась по швам, и так дряхлая, пополам. Выражение лица у Минхо стало мягче, но почему-то от этого Джисон почувствовал ещё большую тревогу. Он увидел страх в его прямом взгляде, который он не замечал никогда до этого. — Джисон, — Минхо выдохнул через нос. Протяжно. Его имя звучало обреченно. — Джисон, тебе надо уйти. Хан смотрел в глаза ассасина и не мог перестать видеть в них страх. Впервые за это время он видел, что за него переживали. Увидел, как Минхо пытается вернуть вспять то, что уже произошло. Его царапина на щеке была розовой, почти незаметной для теплого света. Но его глаза сверкали тревогой. — Уже поздно, — он видит, как Минхо поджимает губы. — Меня точно кто-то видел. За мной шли, понимаешь? — набрав побольше воздуха, он прошептал: — И не один. Они ждали меня везде. И я не уйду, — уже совсем тихо, — я не хочу уходить. Минхо выглядит подавлено, когда отходит, поворачивает к нему голову и наконец шепчет: — Мы поплатимся за это. «Мне плевать» так и плещется на языке, щекочет и искрит, но он сдерживает это. Ассасин садится на кровать, приглашая и его. Джисон с надеждой спрашивает: — Тебе не кажется, что стоит поговорить, — он мнётся, — о нас? Минхо склоняет голову. — О нас? — Не надо, пожалуйста, — Джисон теряет уверенность в один миг. Он тухнет, как свеча, и воск неприятно липнет к сердцу. Больно. — Джисон... — Пожалуйста, — он думает, что выглядит жалко, когда его голос окончательно ломается. — Не говори что ничего не чувствуешь, — пытаясь найти в темных глазах ассасина ответ, он двигается ближе. Касается чужой ладони. Практически скулит, когда Минхо убирает руку в сторону. Только чтобы положить ее на овал его лица и чуть приподнять. — Я не буду этого говорить, — выражение его лица выглядит, как маска, которая начинает трескаться, обламываться и показывать всё истинное. С каждым новым словом все больше. — Потому что это не так. Джисон видит этот момент — момент, когда гримаса боли появляется на его лице, прирастает намертво. В этом его выражении, наполненным тревогой и страхом, было что-то личное. Откровенное и давно забытое. — Но Гора не то место, где мы можем.. — щека ассасина предательски дёргается. Большим пальцем он оглаживает его скулы, не переставая смотреть прямо на него, внутрь. — Не то место, где нам можно. Здесь всё обратится против. Пойми, — почти умоляюще он обхватывает его лицо обеими руками, — это не наш сценарий. Мы не можем. Внутри что-то разбивается — Джисон думает, что это остатки его совести, сердца и других органов, которые опускаются куда-то ниже земли, оставляя его, пустого, на растерзание ноющей боли. Он пытается мотать головой в знак отрицания неизменного — знает, что бессмысленно. — И что теперь? — шепчет он спустя долгие минуты. — Вот так просто? Ты не думаешь, что это уже случилось? О нас уже знают. Улыбка на губах Минхо слишком резкая, чтобы быть удовлетворенной. Он думал об этом же, но все равно пытался отстраниться от него, защитить и отпустить. Но было и правда поздно. — Ты многое не знаешь, Джисон, — его руки опускаются на колени. Хан чувствует, что от отсуствия теплых ладоней ему становится холодно. — Если... — Минхо несколько раз поджимает и разжимает губы. Словно он не мог заставить себя сказать это. — Если, — еще одна попытка выдавить из себя слова заканчивается неудачей, — блять. Джисон тянется к нему, обводит руками по затылку и тянет. Ассасин поддаётся и утыкается лбом в его шею. Дышит тяжело, будто слова, так и не вышедшие, физически убивали его. Джисон сдерживает себя от всхлипа. Слёзы подкатывают к глазам, неизбежно и текуче. Так тяжело. Изо всех сил пытаясь оттянуть тот момент, когда по его щекам потекут слёзы, он касается губами волос Минхо. Утыкается в них, чувствуя как ассасин пытается успокоиться. — Ты не обязан объяснять, — пытается убедить Хан, но сам понимает, что хотел бы знать. — Обязан, — вышло хрипло. Медленно выпутываясь из его рук, он пытается снова. — Я подставил кое-кого, — Минхо всё-таки уводит взгляд вверх. Часто моргает, когда совсем тихо продолжает. — И этот кое-кто не оставит это просто так, — его глаза блестят, когда он снова промаргивается. Губы ассасина подрагивают. — Если всё так, как я думаю... — Минхо приоткрывает губы и судорожно вбирает воздух. Шепот тоже становится дрожащим. — То он отомстит мне через тебя. Джисон не знает, что ему сказать. Он беспомощно смотрит на Минхо, который сглатывает и опускает голову. Сам Хан чувствует, как по собственной щеке течет горячая капля, дорожка образуется на его щеке и идёт под футболку. Когда ассасин всё-таки поднимает голову и смотрит на него, Джисон видит, как покраснели его глаза. Он был разбит не меньше, чем он сам. Вот он — тот Минхо, которого он видел по ночам в особенные часы. Тот человек, открытый и чувствительный не меньше чем он сам, просто привыкший к мраморности и закрытости, для того, чтобы выжить. Осознание того, что ему снова угрожает опасность вдруг стала такой мелочной на фоне расколотого напополам Минхо напротив. Он двигается еще ближе — хотя казалось бы, куда ещё. Ассасин мечется взглядом по его лицу. — Если это правда так, — Хан мягко улыбается. Впервые его не мучили мысли о том, что будет дальше в Горе. Его мучил только парень напротив, — то я хочу остаться с тобой здесь. Хотя бы один раз. — Это небезопасно сейчас. Нас могут обнаружить утром и.. — Один раз, Минхо, — Джисон знает, что ассасин понял, что он имеет ввиду. Они оба знали, что эта ночь могла быть для них последней. Минхо сокрушенно урчит и обхватывает его плечи руками, ведя ими ниже, в попытках коснуться везде. Запомнить. Хан останавливает его руки в тот момент, когда всё горит огнём и прожигает его тело слишком сильно. Поддаётся вперед и тянет Минхо лечь. Падает на него полностью и шепчет: — Я не пожалею, если умру после этой ночи. Поглаживая живот и талию Минхо он засыпает. Он искренне счастлив провести этот день так. Даже, если после этого ему придется заплатить. Он не видит, как из покрасневших глаз ассасина бегут слёзы. Он позволил себе сделать это впервые за всё время в Горе. Минхо кажется, что шрамы от дорожек останутся с ним на всю жизнь. Они высыхают лишь под утро.