Hall of Fame

Боль. Обида. Чернота. Это единственное, что помнил Джисон с того момента, как Дэмур отрубил ему руку. Слепая боль ослепляла его, пенилась и пузырилась, вулканами извергаясь внутри него и из него. Он практически уверен, что его вырвало на серый пол в Зале Танца. Хан не помнит, как его кидало в жар и холод; не помнит, как долго его трясло, перед тем как окончательно потерять сознание; не помнит, как вокруг него толпились ученики и не помнит того, как Минхо стоял дальше всех, не имея ни малейшего желания подойти ближе. В то время как Винни сидела у его тела, с тремором в руках и боялась прикоснуться к нему. Боялась испачкаться в его крови и задохнуться его болью. — О Дэмур, бедный Дэмур! Вот если бы матушка любила его больше... — Теперь такой ущерб. Думаешь, что оно стоит мальчику таких мучений? — Аделаида мнит, что да. Джисон очнулся с хриплым от сухого горла криком на губах. В глаза ударил слишком яркий и без его положения свет, в то время как тело сковали кожанные ремни. Ощутив моментальную опасность и животный страх он дернулся слабо, в следующий раз начиная брыкаться и пытаться перекатится, в ответ на что ремни только сильнее удерживают его, оставляя на теле полосы. Но он не успел сделать себе хуже, ведь почувствовал ласковое прикосновение. Тихий, нежный голос наставлял его: «Тише, милое дитя». И только после этого он взглянул в лицо, которое с этого момента будет преследовать его во сне и наяву. Мужчина. Высокий и худой, с бледным оттенком кожи — будто мраморный и с черными щелками вместо глаз. Короткая стрижка черных волос стояла укладкой вверх, а через серую мантию не было видно ничего, кроме цепочек и крестов. Этот мужчина был настолько красив, что казалось, такое было невозможно. Джисону даже пришла мысль, что Виксария была уродливой на фоне этого бледного, будто только умершего, но такого прекрасного, лица. — Не нужно шевелиться, дитя, — сказал он. — Ныне ты здоров, в целости и сохранности. Джисон вспомнил агонию, которую испытал, когда Дэмур отрубил ему руку. Но чуть ниже кожанного ремня он увидел свою левую руку — черно-синюю, пульсирующую как внутри, так и внешне, — и каким-то чудом вновь соединенную с локтем. Будто и не его вовсе. От этого зрелища неосознанно начал накапливаться ком — такой, какой бывает перед тем, как вывернет наизнанку, даже если он уже сделал это перед тем, как отключиться. Джисон постарался сглотнуть его, борясь с тем, что воздуха стало слишком мало. — Моя рука.. — Хан шептал, потому что слова давались с трудом. До сих пор хотелось выплеснуть отвращение. — Ее же.. — С ней все в порядке, милое дитя. Все будет правильно, — мужчина улыбнулся ему синеватыми губами и растегнул ремешок на его правой руке. — Урон, который тебе нанесли, удалось не просто уменьшить, а возместить полностью. Время залечит все остальное. Бороться с тошнотой было все тяжелее, и он стиснул кулаки в попытках остановить рефлексы. Ощущая покалывания в пальцах, а также слабую боль в том месте, где наставник замахивался клинком. — Как? — вышло на выдохе. — Я остановил кровотечение, но твою плоть уберегла Долорес. Ты обязан высказать ей свою благодарность в львиной доле! — Мужчина окликнул, отвернувшись от него. — Выходи, сестра, сестра милая! Джисон услышал шаги, повернул голову в сторону этих звуков и в сотый раз за последнее время едва сдержал крик. Там, во мраке серых стен, стояла без украшений уродливая женщина. Ее спина была круглой, из-за чего она казалась маленькой и еще страшнее. В ней было что-то связывающее их с тем прекрасным на вид мужчиной. Черные волосы, которые сыпались и даже в помещении, где они были, они лежали на полу; черные щелки вместо глаз, но совсем ее не украшающие. Она была в белой мантии, такой же как и у мужчины рядом, но даже белая ткань не могла полностью скрыть ее ужасную кожу. Ее плоть была настолько безобразной и нездоровой, что хотелось отвести взгляд как можно быстрее. Потрескавшаяся, будто опухшая и кровоточащая, гнилая до самых костей. От Долорес даже с такого расстояния пахло сладким парфюмом, но после Хан слышал ее настоящий запах. Он буквально чувствует, что его психика рушится, как лего. — Чёрт меня побери, — все-таки ахнул он вместо крика. Безжизненные и сухие губы Долорес растянулись в слабой улыбке. — Уже, дитя. — Кто вы? — Мы единственные в Горе мастера. Я — Морок, кровян, а моя сестра Долорес — ткачиха. — Кровян? — недоумённо спросил он. — Ткачиха? — Они единственные колдуны в Горе, ассасин, — оттуда же, откуда появилась Долорес, вышла Аделаида. Морок и Долорес отошли от его койки, и Хан перестал дышать на какое-то время. Запах от ткачихи был невыносим. Он даже заметил, как на секунду скривилось лицо Аделаиды, стоило ей встать рядом с ним. — Я бы хотела поговорить с ассасином наедине. — Конечно. Мы всего лишь гости, — Морок взял за руку свою сестру, и она улыбнулась ему слишком резко. Из ее нижней губы потекла капля крови, и Джисон подумал, что не выдержит и все-таки его вырвет прямо на кровать, когда Долорес уже хотела стереть кровь с уродливого лица, но Морок остановил сестру и слизал каплю с ее подбородка. «Это, блять, — думал про себя он, когда они развернулись, чтобы уйти, — самое отвратительное, что мне удалось увидеть здесь. О, Боже, дай мне сил забыть это». Джисон неистово позавидовал женщине рядом с ним, которая не увидела того, что сделал мужчина по отношению к своей сестре. Она села рядом, заставляя его привстать. — Не стоит, — он остановился. — Долорес хорошо постаралась для тебя. Твоя рука будет как новая совсем скоро. — Голос женщины успокаивал его, и он чувствовал ярко выраженное тепло. Как дома. Хоть Хан и помнил, какое ощущение пришло к нему в свой самый первый день здесь, еще тогда, на отборе. Властность, количество ее жертв и то, что она, в буквальном смысле та, кто дает поручения не только ученикам, но и наставникам. Даже если Аделаида и хотела приподнести себя как теплую и заботливую мать для своих детей, не стоило забывать, что она самая опасная женщина в Горе. — Ты наверняка хочешь знать больше, — она коснулась его черной руки, что вызвало у него негодование. Почувствовав это, она сжала ее чуть сильнее. — Твоя рука станет привычного цвета и полностью вернет ощутимость. Морок и Долорес помогают нам взамен на пропитание и жилье. Их магия давно забыта всеми. Но, видимо, жизнь бережет тех кто ей нужен. — И часто, — он пытался говорить громче, — такое происходит? — О, — он явно развеселил женщину, — ты можешь говорить прямее о том как часто наставники колечат учеников, Джисон. — Аделаида стерла улыбку с лица, но тон ее не поменялся. — Дэмур такой. Сам из себя. А его правила давно никто не нарушал. Он бы в любом случае когда-то нашел способ показать всем, что идет за непослушанием на его занятиях, —она наконец убрала руку к его локтя, — ты стал этим примером. Адаптация может идти тяжело. Но Дэмур проффесионал в том, что он делает. Учитывая его натуру, я удивлена, что он отнял у тебя руку, а не жизнь, — Хан прикрыл глаза от ужаса на несколько секунд, — но в этом и его сила. Он несет смерть, как и мы все. Причиняя боль тебе, он учит всех вас причинять боль другим. Джисон начинал приходить в себя от подобных речей. Он до сих пор не мог осознать, куда попал. Гора кипит не жизнью. Не работой. Гнусавая Гора кипит болью и дикостью. А он все не мог этого понять. И его учили тому же, потому что он теперь часть всего этого. И его задача должна быть не в том, чтобы выжить — как он делал все время до этого, — его задачей было заставить других ассасинов в его потоке перейти в режим выживания, в то время как он перейдет в режим нападения. Аделаида, увидев, как внутри него что-то начинает со скрипом меняться, добавляет тише, пока поднимается с его койки. — Пока ты не будешь здоров полностью, ты не будешь заниматься у Дэмура. Ты пропустил Зал Яда. Можешь еще какое-то время лежать здесь. Но появись на ужине. И ушла. Джисон даже не знает, что за помещение, в котором он лежит. Вокруг было множество одинаковый кроватей, как та, на которой он лежал сейчас. Пахло до сих пор смесью парфюма и тухлостью, который принесла Долорес, и он потянулся свободной рукой, которую до этого освободил ему Морок, к остальным ремням, наконец в силах сесть. Неверное, это что-то вроде изолятора. Он не был уверен, но то, где он сейчас, определенно не близко к тому крылу, где его комната. Хан медленно поднялся. На руку пытался не смотреть. Благо, рядом, на тумбе, лежал новый комплект одежды. С закрытыми руками. Хоть кисть его руки была такой же черно-синей, ему стало в разы спокойнее после того, как он перестал обращать на это свое внимание. Ему кажется, что он до сих пор не понял, что именно произошло. У него не было ярости, обиды или радости от того, что он жив и его рука на месте. Затишье, в котором Джисон просто живет. До первого взрыва. Он медленно бредет туда, где как он думал, выход из этого изолятора. Проблема была в том, что пройдя коридор, ему нужно было выбрать сторону. Развилка встретила его своими объятьями, в которые он совсем не хотел идти. «Будет просто отлично, если я снова заблужусь в Горе, — подумал он, — в этот раз Феликса здесь не будет». Джисон простоял на развилке еще минуту. Так, будто это было то, от чего зависела его жизнь. Пошел налево. Какого же было его облегчение, когда он увидел главный, как он узнал, Зал Славы, который соединял все ответвления правого и левого крыла Горы. Он даже улыбнулся этому счастью. Хотя бы что-то начинает меняться в его существовании здесь. В Зале Славы висели часы, прямо над входом в помещение перед столовой — было удобно, ведь так было проще понять, есть ли у него время до ужина. Его, кстати, было достаточно для того, чтобы дойти до комнаты и обратно. Что он и сделал. Когда время ужина уже дышало в шею, он попытался — честно, как можно сильнее натянуть рукава своей кофты, чтобы как можно меньше проходящих мимо ассасинов увидели его черную руку. Пусть лучше думают, что у него ее теперь нет. Джисон давно не сталкивался с такими взглядами, с какими встретился, стоило шагнуть внутрь столовой: сопереживающие, очевидно тех, кто либо был слишком сердечен, или тех, кто был грушей для утех Дэмура ранее; пытливые, от тех, кто просто искал сплетен и разнообразия; скучающие, тех ассасинов, которые обратили на него внимание лишь под давлением остальных; нашел обиженные, в основном того парня из его потока, которого, как он запомнил, звали Акрил. Вероятно этот парень воспринимал это как его попытку выделиться. Джисон бы посмотрел на него и то, как бы он отнёсся к тому, что ему отрубили руку. Зато выделился, правда? Он быстро прошмыгнул к ближнему столику — не забывая натягивать рукав так, что скоро его плечо станет памятником общественности. Уткнулся взглядом в тарелку, и только сейчас осознал, что для того, чтобы поесть, ему придется показать свою черную ладонь. Потому что он правша, и Дэмур это точно понял по тому, как он чуть более умело управлял оружием именно ей. Джисон даже не понимал, почему его рука вызывает у него такое ощущение неполноценности — она ведь на месте. Он раньше не понимал того, что люди с чем-то чего нет у них, но есть у других, прячут этот факт. Теперь, видимо, понял. — Джисон! — Винни, будто не игнорировала его все дни до этого села напротив. — Ты как? В ответ он лишь сжал губы. Рук он так и не показал, тарелка с каким-то тушеным мясом оставалась нетронутой. Винни попробовала снова: — Джисон? — уже менее уверено. — Ты обижен? — Нет, — он сдержал улыбку, — а ты? Взгляд Винни потух, как спичка. — Давай не будем? Сейчас у всех трудный период адаптации. — Ага, поэтому ты отказалась идти со мной на контакт? — все-таки улыбка тронула его губы. Но совсем не ядовитая. Будто вымученная. — Разберись со своими периодами адаптации так, чтобы это не касалось меня, ладно? — девушка напротив подобралась, как для прыжка на него. — Серьезно, Винни. — Ты сказал мне, что я веду себя как ребенок, — прыжок совершился, — а мне кажется ребенок среди нас двоих это ты. — Нихера себе, — Джисон не мог перестать улыбаться. Последние события убили в нем былую вспыльчивость к тому, что говорила ему Винни. Будто не так уж и обидно. — Пусть будет так. Вот так он взял, и окончательно испортил отношения с Винни, хотя она одна из тех, кого он тут знал. Девушка поднялась, так и не сказав ничего в ответ. Теперь уж точно одинок. Если бы не Минхо, который, проходя мимо, уже когда большинство ассасинов встали с мест, чтобы уйти, в то время как тарелка Джисона была нетронутой, прошептал: — Приходи ночью. ... Ночь скрывала его черную руку. Это то, чем он себя утешал. Вообще, в животе начинало урчать — он лишь выпил эти разбавленные витамины левой рукой и съел какой-то батончик со злаками, который вообще не снизил его аппетита. Но пробраться за едой куда-либо он не мог. Придется ждать утра и неуклюже есть левой рукой. После последней ночи с Минхо он, честно говоря, не хотел повторять этого снова. Он чувствовал, что ему становится тяжело видеть в этом работу и тренинги. Тяжело отделить технику от неоткуда взявшегося желания касаться Минхо просто так. Потому что захотелось. — Привет. — Минхо, благо, не спал, как в прошлый раз. Пройти в комнату без приглашения было легче, чем до этого. Он пробубнил под нос ответное «привет». — В прошлый раз ты не попробовал технику, которую я показывал, — напоминал Минхо, пока Джисон усаживался напротив. От его взгляда не ускользнуло то, с какой аккуратностью он придерживает рукав, но ничего не сказал. — Помнишь? — Помню, — хоть и Хан помнил лучше то, что сказал ему Минхо после, он кивнул для убедительности. Подобрал руки к себе. Работать он видимо сегодня будет только левой рукой. Джисон посмотрел на Минхо, и он выглядел так, будто за последнее время, начиная с их разговора прошлой ночью и заканчивая всем что было между, не произошло ничего, что могло бы помешать ему вести себя как обычно. Он без слов понял — Минхо просит его начать, и Джисон уже было потянул левую руку, положив ее на его подбородок, ведя чуть выше — к щеке, но почувствовав тепло его кожи и желание внести в это касание больше нежности, отдернул ее. Будто током ошпарило. Он теперь постоянно будет отдергивать себя от той искренности, которую давал? Хан попытался снова, но стоило в его голову попасть ненужной мысли, как он в страхе того, что Минхо все поймет, убирал ее. Когда это произошло в третий раз, Минхо поймал его руку прежде, чем он отдернет ее. — Ты еще и бояться меня будешь теперь? — сказал он обреченно, удерживая ладонь Джисона в своей. Его лицо было тяжело прочесть, но он с удивлением увидел в этом что-то похожее на беспокойство. Скорее всего, он принял слова Минхо тогда слишком серьезно — и может быть то, что он пытался объяснить позже, было тому оправданием, но он не слышал. Не хотел слышать. Он тогда думал, что услышал достаточно. «Когда ты говоришь человеку что ты единственный здесь, кто хоть как-то проявляется в моей жизни, а тебе говорят что-то типо, — внутри что-то сжалось, — «не нужно использовать наши встречи таким образом», — его на эмоциональном уровне торкнуло, — у меня не получается снова его впустить ближе. Страшно обжечься». Когда Минхо смотрел на него достаточно долго, продолжая удерживать его ладонь около своего лица, наконец сказал: — Боже, какой ты чувствительный... — Минхо медленно потянул его ладонь обратно к своему лицу, укладывая ее на свою челюсть. — Ты не можешь делать это не привязываясь, да? Лицо Джисона было яснее всяких слов. Минхо попал в него настолько четко, что мишень, в которую он стрельнул, треснула и распалась пополам. Забываясь в эмоциях, которые накинулись на Джисона из-за такого Минхо, его рукав перестал прятать черную ладонь, которая почти сливалась в полумраке комнаты. — Так вот чего ты такой дерганый, — не переставая придерживать руку Джисона на своей челюсти, он потянулся к раненой руке, и Хан уже дернул ее на себя, когда Минхо прошептал: — Доверься. Не испугаюсь. Прижатая к телу ладонь медленно упала на колени, и Джисон опустил голову, чтобы Минхо не увидел его стеклянного взгляда. Ему резко стало стыдно от всего происходящего: от своей черной руки, которая теперь была его слабостью ; от того что Минхо увидит ее в полной красе прямо сейчас; от того что его живот скоро начнет урчать из-за того, что он не поел и пропустил обед, потому что был без сознания; от того что он начинает превращаться в лужу, бесформенную и жалкую. Минхо медленно поднял его правую руку, и Джисон не видел его лица, потому что так и не смог поднять головы — лишь чувствовал. Ассасин взял его ладонь, приподнял и поднес к лицу с другой стороны, чтобы теперь он окончательно обхватил его лицо руками, и не переставая их придерживать, начал говорить: — Твоя рука такая же, как и раньше, — Минхо оглаживал костяшки обоих рук, заставляя Джисон дышать еще чаще. Он глотал его слова, как воздух. — Люди разные бывают. Им теперь бояться даже есть? — Джисон становился все меньше и не поднимал головы. Значит, он все-таки увидел, что он ничего не съел. — Твои руки одинаково красивы, Джисон. Хан думал, что сойдет с ума, пока Минхо говорит все это. Он ждал, пока тот скажет, что все это еще один тренинг. Техника, которую он ему показывает. Или же делает это для того, чтобы они продолжили делать вид, что просто готовятся к практике Виксарии. Но Минхо, будто поняв, о чем он думает, переместил ту руку, которая была темной от колдунов ближе к своим глазам, на скулы, и начал ластиться к ней, как кот. — И я говорю это не потому что надо, — Джисон чувствовал все то, что вкладывал в это Минхо, — я говорю это, потому что я этого захотел. Он больше не может этого терпеть. Джисон поднимает голову — в последних попытках держать себя в руках, — но когда видит, как Минхо мягко улыбается и не перестает держать его руки в своих, перестает сдерживаться. Первые капли слез текут по его щекам, и он наконец-то берет под контроль собственные ладони, убирая их на шею Минхо. Но совсем скоро его руки перестают его слушаться и они произвольно падают на его колени. — Джисон, — ассасин двигается к нему, смотря на то как дорожки от слез не высыхают со временем из-за непрекращающегося потока. Хан смотрит на него и лишь сильнее начинает рыдать — Джисон, боже мой... Минхо тянет его на себя, и он ложиться на его грудь мешком, заливая его футболку и гарантируя себе опухшее лицо утром, пытаясь сказать что-то, но ассасин не даёт. — Не пытайся. Дай себе время. Ты долго это копил. Видимо, никакие техники они этой ночью не изучат, потому что Джисон настолько сильно вымотан, что как только слезы остановились, он уснул на кровати Минхо, заставляя его заснуть в той позе, в которой он обхватил его до этого. Его тело затекло и одна из его ног будто больше ему не принадлежала, но ассасин не решился будить его. Лишь зарылся пальцами в его волосы перед тем, как уснуть следом.