Нулевая точка

      Вспышка. Не света — резкого, болезненного перепада давления, будто меня выдернули из толщи чёрной воды и швырнули головой о камни.       Сознание вернулось не плавно, а ударом: головная боль, разрывающая череп, пронзительный писк в ушах, не дающий собрать мысли. И тут же — вторая волна. Резкая, сгибающая пополам боль в солнечном сплетении, отдающаяся тошнотворной пустотой в желудке.       Я даже не успела понять, где нахожусь, как согнулась, давясь сухими, мучительными спазмами. Из горла вырвалась горькая желчь, а следом — тёплая, медная струйка крови, оставившая на земле ржавое пятно.       Тяжело дыша, сквозь слёзы боли, я заставила зрение сфокусироваться.       И увидела их.       Не толпу, как тогда ночью, а сборную солянку из пяти парней. Без формы, но с узнаваемой голодной злобой в глазах. Они уже успели окружить меня, воспользовавшись тем, что я на несколько секунд стала беспомощной тряпкой, выброшенной на асфальт из ниоткуда.       Я отползла на локте, беспомощно впиваясь ногтями в холодную грязную землю. Диафрагма болела так, что от каждого движения в глазах взрывались белые искры. «Встать. Надо встать», — рычал внутри голос инстинкта.       Стиснув зубы до хруста, я упёрлась руками в землю и начала подниматься — кость за костью, игнорируя протестующее тело.       Но прежде чем я успела сгруппироваться, за моей спиной, бесшумно, как тень, возникла другая опасность. — Что случилось?       Его голос прозвучал негромко, но с той самой леденящей пустотой, которая резала воздух острее любого крика.       Санзу.       Он стоял в двух шагах. Поза расслабленная, но в каждой линии тела — сжатая пружина, бешеный пёс на невидимой привязи, готовый сорваться в любую секунду. Его взгляд скользнул по мне, по кровавому пятну на губах, по дрожащим рукам, задержавшись на долю секунды дольше, чем нужно.       Парни, увидев его, замерли. Не из страха — из переоценки обстановки. Они узнали дуэт.       Тот самый, что оставил на асфальте два десятка их товарищей. Начали медленно отступать, перегруппировываясь, и их уверенность дала трещину.       Я воспользовалась этой паузой.       Боль, унижение, ярость от только что пережитого в храме — всё это сплавилось в единое стальное чувство. Я выпрямилась во весь рост, игнорируя протест мышц, и утёрла окровавленный рот тыльной стороной ладони — грубым, почти мужским жестом. — Момент слабости, — прошипела я, не глядя на него, уставившись на врагов. Голос звучал хрипло, но паники в нём уже не было. — Не больше. Держи левый фланг. Я возьму правых.       Я встала в боевую стойку — не идеальную, не такую, как учили, а приспособленческую, выстраданную, но стойку.       Я знала, что Санзу справится с этой шушерой в одиночку. Но не могла позволить ему — ему, чьё молчаливое уважение я выстрадала кровью, — увидеть меня сломленной. Не после храма. Не после того, как меня уже один раз сегодня приговорили к смерти.       Здесь, на грязном асфальте, под его оценивающим взглядом, я должна была доказать. В первую очередь — себе. Что я не та, кем меня считает тот человек со шрамами. Что я не жертва. Даже если внутри всё кричит от боли и непонимания.       Противники замерли в полукруге, оценивая нового игрока. Самый крупный, в разорванной байкерской куртке, нервно переложил биту из руки в руку.       Санзу не дал им закончить перегруппировку.       Он не кинулся в атаку.       Он исчез.       Один миг он был позади меня, в следующий — уже в двух шагах от левого фланга. Его движение было не броском, а бесшумным стремительным скольжением, как тень от облака.       Парень с цепью даже не успел замахнуться — Санзу уже был внутри его дистанции. Не удар кулаком, а короткий, хлёсткий удар ребром ладони по гортани. Тот захрипел, потеряв дыхание, и Санзу, используя его падающее тело как щит, толкнул его на соседа.       Это был сигнал.       Мой сигнал.       Боль в диафрагме всё ещё горела белым огнём, но теперь стала фокусом — точкой, вокруг которой кристаллизовалась ярость. Я не пошла на правых — я упала на них.       Бросок был низким, некрасивым, больше похожим на спотыкание. Но это сработало. Один из них, ожидавший атаки в голову, опешил. Я врезалась плечом ему в колено. Хруст, вой — и я уже катилась в сторону от удара ногой, просвистевшего над головой. Мышцы кричали, но адреналин был сильнее.       Я не поднялась.       Земля — моя сила сейчас.       Второй противник, уверенный, что я выведена из строя, наклонился, чтобы схватить. Моя нога, будто живая отдельно от тела, выпрямилась в характерный для самбо подсад под его опорную ногу. Он грохнулся на спину рядом со мной. И не успел опомниться — мой локоть уже обрушился вниз, в основание шеи. Не чтобы убить. Чтобы выключить.       Рядом бушевал Санзу.       Он не дрался с ними — он их разбирал.       Его удары были короче, чем в ту ночь, но оттого ещё более безжалостными. Он не ломал кости — он выбивал из строя суставы: резкий щелчок локтя по коленной чашечке, хват за запястье с выворачиванием, удар подъёмом стопы в пах. Он работал с холодной, пугающей эффективностью, будто отключал механизмы, а не бил людей. Его тень мелькала, и с каждым её движением падал или корчился от боли очередной противник.       Отдышавшись, я поднялась на колено. Последний из «моих» правых, увидев, как его товарищ хватается за горло, кинулся на меня с диким рёвом.       Глупо. Предсказуемо.       Я пропустила удар мимо головы, вцепилась в занесённую руку и, используя его же инерцию, провела бросок через бедро — не идеально, криво, но он перелетел через меня и тяжело шлёпнулся на асфальт. Прежде чем смог встать, я наступила ребром стопы ему на кисть, прижимая к земле.       Не считая тяжёлого дыхания и сдавленных стонов, воцарилась тишина. Пять тел. Меньше минуты.       Я выпрямилась, превозмогая дрожь в ногах. Санзу уже стоял неподвижно, отряхивая рукав. На его лице не было и тени усилия. Он посмотрел на меня. Взгляд — оценивающий, сканирующий, как прибор, считывающий повреждения на оружии после стрельбы. — «Момент слабости» прошёл? — спросил он.       Ни насмешки, ни язвительности. Только сухой запрос данных для оценки боеспособности единицы. — Достаточно, чтобы закончить патруль, — хрипло ответила я, вытирая ладонью пот со лба.       Внутри всё ещё бушевала буря из боли и адреналина, но внешне — только закалённая сталь. Именно такой язык он понимал.       Он кивнул. Один раз. Коротко.       Принято. Годишься.       Но затем его губы под тканью маски дрогнули в подобии усмешки. Холодной, беззвучной. И этот жест словно вернул меня в реальность.       Я окинула себя взглядом.       Грязное чужое худи, рваные джинсы, потрёпанные кеды. Не форма. Не рейд.       Мой взгляд прилип к нему. К маске, скрывающей всё, кроме этих ледяных голубых глаз.       Мысль ударила, как молния. «Что, если он скрывает не презрение, а лицо? Что, если под тканью тоже шрамы?» — Санзу, — голос прозвучал резче, чем я планировала. — Что ты здесь делаешь? В этом районе? Сейчас?       Он медленно, преувеличенно изогнул бровь, будто вопрос был идиотским. — Патрулирую. Твоё внезапное появление из ниоткуда — несанкционированное изменение маршрута.       Он не успел ничего добавить.       В тот же миг оба наших телефона — его в кармане, мой где-то в складках одежды — взревели в унисон, разрывая тишину. Вибрация гудела, как рой разъярённых шершней.       Я нащупала свой.       Экран был залит уведомлениями. Юко: «Каси, где ты?! Нас атакуют повсюду!» Такаши: «Координаты. Нужна поддержка». Кейске: «ЭТО ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ, ОТЗЫВАЙТЕ ВСЕХ!»       Ледяная волна прошла по спине.       Я подняла глаза на Санзу. Он уже смотрел на свой экран, и его поза стала ещё напряжённее. Ещё опаснее. — Тоже? — выдохнула я.       Он лишь кивнул, и в этом кивке была вся грядущая катастрофа.       Сердце не забилось — сорвалось в бешеную, паническую гонку, вышибая из груди остатки воздуха.       Майки.       Если атаки повсюду, он в центре всего. Он — цель номер один. — Майки! Мне нужно к нему! Сейчас же!       Я рванулась с места. Инстинкт пересилил и боль, и усталость.       Но не успела сделать и двух шагов, как его рука, быстрая, как змеиный удар, впилась мне в запястье.       Не просто схватила.       Сжала.       С такой силой, что кости затрещали, посылая в мозг ослепительную вспышку боли. Это был не захват. Это был капкан. — Тебе. Туда. Нельзя, — произнёс он, и каждое слово было выточено из льда и отчеканено сталью. Его голос потерял обычную отстранённость. В нём звучала абсолютная, не терпящая возражений угроза. — Что?! — завопила я, пытаясь вырваться. — Что происходит, чёрт возьми?! Отпусти!       Он не отпустил. Наоборот.       С рычанием, полным чистейшей, неконтролируемой ярости, он рванул меня на себя, выкручивая руку, и с размаху толкнул обратно на землю. Удар о сырой асфальт отозвался новой болью в боку. Я приземлилась на колени, задыхаясь от шока.       Он навис надо мной, его силуэт заслонил яркое небо.       В его голубых глазах, обычно таких пустых, бушевал настоящий шторм. — Они ищут тебя, идиотка! — проревел он, и голос сорвался на низкий, хриплый рёв. — По всем районам! По всем чатам! Они знают, что ты не в форме, что ты одна! Им нужна ты! Поняла?! Поэтому ты никуда не пойдёшь. Ты будешь сидеть здесь, в грязи, и не шевелиться, пока я не решу, что делать с этой обузой! — С чего ты вообще это взял? — выдохнула я, но в голосе уже не было прежней силы, только хриплое отчаяние.       Санзу с откровенным презрением закатил глаза, будто объяснял очевидное ребёнку. — Один из тех, кого мы сегодня вывели из строя, перед тем как потерять сознание, был достаточно любезен, чтобы передать послание, — его голос стал сладким, как яд. — Рейды прекратятся, если мы передадим «рыжую девку». Рыжих у нас двое. Но под описание «девки», — он сделал уничижительную паузу, — Нахоя как-то не очень подходит. Выводы сделай сама.       Он скрестил руки на груди, приняв позу безупречного холодного логика. — В данный момент идут переговоры. Наш лидер, — он произнёс это слово с лёгким, едва уловимым напряжением, — наконец-то вышел на связь с главой этого... отряда наёмников.       Он замолчал.       И в этой паузе висело что-то важное. Что-то, чего он не договаривал. Его брови слегка сдвинулись — не от гнева, а от внутреннего несогласия. Будто он сам не верил в то, что говорил. — Если они тебя схватят сейчас, всё потеряет смысл, — прошипел он уже без всякой сладости, снова впиваясь пальцами в моё запястье так, что под кожей побелели костяшки. — Они лишатся своего главного козыря. А мы — рычага давления. Твоя свобода сейчас — угроза для переговоров.       Я бессильно смотрела на него, и всё внутри рвалось наружу. Не к логике. Не к стратегии.       К нему.       К Майки.       Мне нужно было видеть его живым, дышащим, злым — кем угодно, только не тем холодным обрубком плоти в гробу. Воздух снова стал липким и тяжёлым, а перед глазами плясали обрывки того кошмарного изображения: белая кость, тёмные волосы, восковая кожа... — Тогда почему ты здесь?! — выплюнула я с силой, поднявшейся из самой глубины паники. — Ты нужен ему! Ты его правая рука, его тень! Почему ты не на той встрече, где решается его судьба?!       Я подскочила на ноги, игнорируя боль, готовая прорваться сквозь него.       Санзу даже не пошевелился.       Лишь медленно, как судья, выносящий приговор, покачал головой. — В моих прямых указаниях не было присутствия на месте встречи, — отчеканил он.       Голос был абсолютно ровным. Слишком ровным. Это была не правда. Это была отмазка.       Он что-то скрывал.       Может, встречи не было? Может, это ловушка для Майки? А Санзу... Санзу был здесь, чтобы сторожить меня? Отвлекающий манёвр?       Адреналин выжег последние следы осторожности. Я вцепилась в грубую ткань его куртки, сводя пальцы когтями. — Если ты не пропустишь меня сейчас, я применю силу. Я пройду через тебя, если придётся.       В ответ он лишь усмехнулся.       Но это была не насмешка над угрозой. Это была ледяная, безрадостная улыбка человека, который держит все козыри. — Тогда, согласно уставу Томана и полномочиям заместителя пятого отряда, я буду вынужден объявить тебя дезертиром и предателем, действующим вопреки прямому приказу и стратегии главы. — Он наклонился ближе, и голос упал до опасного, почти интимного шёпота. — А допрос у пятого отряда... Поверь, Касикоми, это не то место, где царит уют. Мы специализируемся на добыче правды. Даже если от неё остаются одни ошмётки. Ты это уже видела.       Его слова повисли в воздухе, холоднее ночного ветра.       Это был не просто запрет.       Это был ультиматум.       Либо покорное ожидание в неизвестности, либо превращение во врага для всех — включая Майки.       Он предлагал выбор между клеткой и пропастью.       И оба варианта вели вдаль от него. «Ладно, Итто, думай. Что я знаю о Санзу? Могу ли ему доверять? Он холодный, устрашающий, с психопатическими наклонностями, жестокий и язвительный. Есть ли причины ему доверять?»       Я глубоко вдохнула. «Он не оставил меня ни в той битве, ни в этой. Даже если недолюбливает — остаётся на моей стороне».       Я кивнула, принимая решение. — Ладно. Хорошо. Я не пойду к Майки... Но тогда мы должны помочь остальным.       Санзу замер.       Его ледяной аналитический взгляд изучал моё лицо, будто взвешивая не столько слова, сколько саму возможность этого компромисса. Пальцы всё ещё впивались в запястье, но давление ослабло на долю — не отпуская, а скорее фиксируя. — Помочь, — повторил он плоским тоном, лишённым всякой веры в идею. — Ты хочешь помочь, будучи главной мишенью, с пробитой диафрагмой и без связи с командой. Блестящий план. Прямо учебник тактики для самоубийц. — Учебник для самоубийц — это сидеть сложа руки, пока наших режут! — я рванулась, пытаясь высвободить руку, но он только сильнее сжал хватку, заставив меня стиснуть зубы от боли. — Юко, Мицуя, Кейске — они в беде! Твои же люди из пятого отряда, должно быть, тоже! Ты что, всех их списал со счетов ради своей «стратегии»?       В его глазах что-то дрогнуло. Не сомнение — скорее вспышка раздражённого признания.       Он ненавидел, когда мои дилетантские догадки били в цель. — Перегруппировка, — процедил он сквозь зубы, наконец отпуская мою руку. На коже остались красные, почти багровые отпечатки его пальцев. — Мой отряд не идиоты. Они отступили к опорным точкам по протоколу. Твои же «капитаны»... — он язвительно выкривил губу под маской, — слишком горды, чтобы отходить. Вот и получают по зубам. Их проблема. — Их проблема — наша проблема! — закричала я, чувствуя, как паника снова подкатывает к горлу. — Если они падут, нас останется горстка! И тогда этот... этот «козырный туз» в лице меня им уже не понадобится! Они просто сотрут нас с лица земли!       Я видела, как он это обдумывает.       Его взгляд, обычно прикованный к горизонту или к противнику, теперь бегал по карте, невидимо нарисованной у него в голове. Он просчитывал риски, силы, расстояния. Он был машиной, и мои эмоциональные всплески были для него лишь помехами — но иногда именно такие помехи указывали на логическую дыру в системе. — Координаты, — вдруг бросил он, вынимая телефон. Движения резкие, почти яростные. Он ненавидел менять план. — Где самое слабое звено? Где они точно не выдержат?       Я схватила свой телефон. Пальцы дрожали. Сообщения листались сами собой. Юко.       Её координаты были самыми близкими. И её сообщения — самыми отчаянными. «Их слишком много. Держимся у старой фабрики. Если есть кто живой — СПАСАЙТЕ!» — Юко. Старая фабрика на набережной, — выдохнула я, поднимая на него взгляд. В нём было немое требование, почти мольба, которую я ненавидела в себе.       Санзу вздохнул.       Звук вышел долгим, усталым и полным самого чистого, беспримесного раздражения. — Идеально, — прошипел он. — Ловушка. Открытое пространство, один вход, куча укрытий для стрелка. Её специально заманили туда, чтобы выкорчевать разом. — Тогда мы идём? — в голосе прозвучала надежда, которой я тут же устыдилась.       Он посмотрел на меня. Его голубые глаза в полумраке казались почти белыми. — «Мы» — нет, — отрезал он. — Я иду. Провести разведку. Оценить силы. Возможно, отвлечь. А ты... — его взгляд упал на мою окровавленную губу, на то, как я непроизвольно прижимаю руку к рёбрам, — идёшь в безопасную точку. Координаты я сброшу. Там будет член пятого отряда. Он тебя укроет. Ты будешь сидеть. Молчать. И ждать.       Это снова была клетка.       Просто другая. Более удобная, с охраной — но клетка. «Нет. Не может быть. Не сейчас. Я не могу снова быть беспомощной куклой, которую прячут, пока мир рушится. Я выжила в Сибири. Я отстроила „Адель“. Я выстояла против двадцати... Но он прав. Сейчас я — слабое звено. Разбитое. Но...»       Внутренний диалог пронёсся со скоростью мысли.       И родился другой план.       Отчаянный. Глупый. Но не пассивный. — Хорошо, — сказала я, и мой голос неожиданно стал тихим и ровным. Я опустила взгляд, делая вид, что покорно принимаю его волю. — Давай координаты.       Санзу на мгновение замер, изучая меня с подозрением. Он почуял смену тона.       Но время работало против него. Ещё одна серия сообщений взвизгнула в его телефоне.       Проклиная всё на свете, он набрал на моём телефоне адрес — какой-то заброшенный гараж в трёх кварталах отсюда. — Беги. Не по главным улицам. Не останавливайся.       Он сунул телефон мне в руки и, не оглядываясь, рванул в сторону набережной, растворившись в сумерках так же бесшумно, как и появился.       Я стояла, сжимая телефон, пока звук его шагов не исчез.       Затем медленно подняла голову.       Не в сторону гаража.       Не в сторону безопасности.       Я посмотрела туда, откуда доносился приглушённый рёв мотоциклов и далёкие, сливающиеся в один гул крики. В сторону, где был эпицентр всего этого ада.       У меня не было плана. Не было сил. Не было даже уверенности, что я добегу.       Но у меня был выбор.       Между безопасной клеткой и возможностью упасть в бою, пытаясь дотянуться до него. До них.       И выбор был сделан ещё до того, как Санзу отпустил моё запястье.       Но я не была той Касикоми, что бросается в бой сломя голову.       Я была той, что выживала.       Я достала из кармана помятую полупустую пачку сигарет. Пальцы, уже привыкшие к дрожи, нашли одну. Я вставила никотиновую трубочку между губ, не зажигая, и судорожно достала телефон.       Пальцы пролистали чаты — месиво из панических сообщений, координат, мата. Я выделила всех капитанов и заместителей в записной книжке и отправила массовую рассылку.       Только один вопрос.       Короткий и ясный, как удар ножом: «Где Майки?»       Потом я прислонилась к холодной стене, закурила наконец сигарету и принялась ждать.       Время текло густой, липкой кровью.       Каждый выдох дыма был отсчётом. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Я ловила взгляды редких прохожих — испуганные, любопытные, — и каждый из них казался потенциальным врагом.       В ушах стоял тот самый шёпот: «Рыжая девка... Рыжая девка...»       Когда сигарета дотлела до фильтра, обжигая пальцы, телефон наконец завибрировал.       Одно новое сообщение.       Я взглянула на экран, и брови сами поползли к переносице. «Мы на заброшенном складе у пристани, но тебе не стоит сюда соваться! Они ищут тебя!»       Отправитель: Харуки Хаяшида.       Санзу говорил о переговорах. Хаяшида должен был быть там, с Майки.       Если он пишет отсюда... если он здесь... «Значит, переговоры сорвались. Или это была ловушка с самого начала. И теперь он там, в центре всего. Один? С Кеном? С горсткой людей?»       Ледяная волна страха, острее любой боли, пронзила меня насквозь. Страх выжег остатки усталости. Тело перестало ныть — стало инструментом. Холодным и точным.       Я затушила окурок, вдавив тлеющий кончик в собственную ладонь. Кожа запахла горелым, зашипела, но я даже не поморщилась. Физическая боль была якорем, не дававшим сознанию утонуть в панике. Она была проще. Понятнее.       Быстрыми резкими движениями я собрала растрёпанные волосы в тугой, неумолимый хвост, затянув резинку так, что кожа на висках натянулась.       Взгляд упал на лежащую на земле цепь — ту самую, что Санзу выбил из рук противника.       Я подняла её.       Металл был холодным и грубым.       Не моё оружие.       Но оружие.       И тогда я побежала.       Не бегом отчаяния, а рысью выдрессированного зверя — экономично, сохраняя остатки сил, петляя по дворам и переулкам, держась в тени. Я не знала, что найду на пристани. Поле боя? Засаду? Или уже только последствия.       Но знала одно:       Я больше не буду ждать в клетке, пока кто-то решает его судьбу. Их судьбу.       Даже если мне суждено упасть в двух шагах от него — я упаду, глядя ему в глаза, а не в потолок безопасного укрытия.       Гул с пристани нарастал, превращаясь в рёв.       В воздухе повеяло морской солью, ржавым железом и... кровью.       Я сделала последний рывок, вынырнув из-за угла.       И замерла.       Заброшенный склад был похож на рану в теле города. В разбитых окнах мелькали фигуры, слышались крики, звон металла. У главного входа бушевала схватка: чёрные куртки Томана сражались с разношёрстной, но яростной толпой. Без формы, но с тем самым «голодным» блеском в глазах, который я уже видела сегодня.       Но мой взгляд проскочил мимо них.       Он искал одно.       И нашёл.       На отколотой бетонной плите у края причала, спиной к чёрной воде, стоял Майки. Он был без куртки, в одной окровавленной белой футболке, разорванной по краям. Рядом с ним, спиной к спине, отбивался Кен. Они держали небольшой периметр, но волна за волной на них накатывали новые враги.       Я глубоко вдохнула — запах ржавчины и морской гнили заполнил лёгкие.       Достала телефон.       Пальцы, холодные и липкие, набрали номер полиции.       Судорожно вжала аппарат в ухо, слушая монотонные гудки.       Первый.       Второй.       Третий.       Я яростно топнула ногой, сдерживая рвущийся наружу крик. — Да чёрт возьми, ответь же! — прошипела я в трубку.       И в ту же секунду связь щёлкнула. — Оператор слушает. Чем могу помочь?       Голос был спокойным, почти сонным. — Это Касикоми Итто, наследница клана Итто. Меня преследует толпа вооружённых мужчин. Сейчас я нахожусь на заброшенном складе в порту, у причала номер семь. Прошу, вышлите наряд. Как можно скорее.       Я выпалила всё на одном дыхании, не дожидаясь уточнений, и сбросила вызов.       Палец уже бежал по контактам, находя тот единственный номер, который гарантированно сработает.       Мать.       Она ответила практически мгновенно, без приветствия. Единственный вопрос прозвучал холодно и чётко: — Где?       Я быстро назвала адрес.       В трубке на секунду воцарилась тишина.       Затем короткое: — Жди.       И гудки.       Я сунула телефон в карман. Ладони вспотели.       План был в действии. Теперь оставалось только дождаться и создать подходящую... почву для их прибытия.       Я заглянула внутрь через треснувшее стекло двери.       Хаос был упорядочен — как в кошмарном сне.       В центре, словно бульдозер, прокладывал себе путь крупный мужчина в куртке Томана — светловолосый, с тяжёлым взглядом мелких чёрных глаз. Его движения были не просто яростными — они были медитативными в своей жестокости. Я не была уверена, но, кажется, это и был тот самый Па. Он не просто дрался — он охотился.       Его целью был один.       Жилистый парень в оранжевом комбинезоне с выкрашенной в блонд помпадурой и узкими, злобными глазами, будто насмехавшимися над происходящим. Отличительная черта — грубый шрам, рассекающий лоб пополам.       Время кончилось.       Я глубоко вздохнула, собрала остатки сил и с размаху пнула дверь.       Она с грохотом отлетела, открывая меня всем.       В руке я угрожающе раскрутила тяжёлую цепь — чужое, неуклюжее оружие.       Тот самый парень со шрамом медленно обернулся.       Его губы растянулись в широкой неприятной улыбке. — Рыжая девка... — констатировал он, и в голосе звучало почти восхищение.       Как по команде, схватка на миг замерла. Все головы повернулись ко мне. — Итто, какого хуя ты тут забыла?! — проревел Хаяшида, и его лицо исказилось от невероятного ужаса.       Я вошла внутрь, намеренно громко звеня цепью по бетонному полу. Звук эхом раскатился по пустому цеху. — Касикоми, убирайся отсюда! Сейчас же! — это был голос Майки. Хриплый, сдавленный, но в нём не было места просьбе — только приказ.       Я медленно покачала головой, не отрывая взгляда от блондина в комбинезоне. — Нет. Я здесь, чтобы это закончить.       И прежде чем кто-либо успел двинуться, я сделала то, что должно было выглядеть как безумие.       Я бросилась прямо на него — не для атаки, а словно в слепом порыве.       Он усмехнулся, уверенный в себе, и встретил меня коротким жёстким ударом в лицо.       Я даже не пыталась уклониться.       Удар пришёлся точно в скулу. Мир взорвался белой болью, и я отлетела в сторону, как тряпичная кукла.       Сильные руки Хаяшиды поймали меня, удержали на ногах. Его лицо, покрытое брызгами чужой крови, оказалось рядом. — ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛА?! С ЧЕРЕПОМ СВОИМ ТЫ ХОТЬ НА «ТЫ»?! — заорал он, и в глазах читался чистый, неконтролируемый страх. Он понимал, с кем я только что вступила в игру.       Я оттолкнула его, вытирая кровь с губ, и усмехнулась.       Идеально.       Теперь все смотрят только на меня.       С яростным криком, ломая строй противников, ко мне пробивались Майки и Кен. Они не отбивались — они кромсали всё на своём пути, превращая в преграду любого, кто осмеливался встать между нами.       Я лишь тихо смеялась.       А парень не заметил холодной вспышки расчёта в моих глазах. Он медленно приближался, и каждый удар каблуков его тяжёлых ботинок отдавался в висках, как отсчёт последних секунд. — Рыжая девка, — повторил он, и в голосе прозвучала едва уловимая нотка любопытства. — Ты даже не попыталась уклониться. Планируешь умереть красиво? Или просто идиотка? — Я планирую закончить этот цирк, — выплюнула я, отстраняясь от Хаяшиды. Шагнула вперёд, навстречу блондину. Цепь в руке безвольно волочилась по полу. — Ты глава этой стаи шакалов? Тот, кто охотится на детей?       Он громко, неприятно рассмеялся.       Звук был как скрежет металла. — Охотятся на волков, — поправил он. — А глава... — он сделал театральную паузу, оглядывая своих людей, — я просто помогаю кое-кому. Не больше. Но этот цирк... выгоден и мне.       Он усмехнулся, и в этой ухмылке мелькнуло что-то личное. «Значит, всё-таки это не просто зачистка. Это перестройка внутри нашей банды. И чья-то чужая игра».       Мысль пронеслась мгновенно.       Я закусила губу, качая головой. Сейчас это было неважно. Его нужно было задержать. Остановить это животное, пока не пострадал кто-то ещё.       Я встала в боевую стойку, готовая сцепиться с ним, но тяжёлая, как гиря, рука легла мне на плечо, грубо отодвигая за спину.       Хаяшида.       Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. — Не лезь. Это моё дело. — Голос низкий, хриплый от ярости, похожий на рык. — Это МОЯ война. И я его лично раздавлю.       С этими словами он, словно разъярённый медведь, бросился на блондина со шрамом.       В тот же миг чья-то рука впилась в моё запястье и рванула с такой силой, что у меня захватило дух.       Майки.       Он закрутил меня на месте и втянул в себя, прижав к груди так крепко, что больно стукнулись лбы. — Почему ты не с Санзу?! — прошипел он мне прямо в лицо, и его пальцы впивались в плечи, почти ломая кости. — Почему ты одна?! Зачем ты подставилась под удар, идиотка?!       Я приложила палец к его окровавленным губам, заставляя замолчать.       В его глазах бушевала буря из страха и бешенства. — Вам нужно уйти. Сейчас же, — выдохнула я, стараясь говорить ровно и показывая глазами на окна. — Я их задержу. Вызвала полицию и мать. Это ловушка, но для них. — Ты СОВСЕМ...       Он не успел договорить.       Рядом, с глухим стуком, рухнул Па, отброшенный ударом в челюсть. Майки инстинктивно рванулся к нему, но снова вцепился в меня, будто боясь, что я исчезну. — Оставить тебя здесь? С этим ублюдком? — голос сорвался, и в нём впервые зазвучало что-то, похожее на панику. — Уходите! ВСЕ! — закричала я, глядя, как Хаяшида, мотая головой, с трудом поднимается на ноги. Его лицо было искажено не болью, а чистой, нерассуждающей ненавистью. — Я... не уйду, — прохрипел он, вытирая кровь с подбородка. — Не позволю ему тронуть ещё кого-то... Ни за что. — Майки, слушай! — Я схватила его за лицо, заставив посмотреть на меня. — Я и Хаяшида задержим их. Но если тебя или Кена здесь найдут — всё потеряет смысл. Ты — лицо Томана. Тебе нельзя быть здесь! УХОДИ!       Майки обвёл взглядом меня, Хаяшиду, который снова стал непроходимой стеной между мной и блондином, и Кена, яростно отбивавшегося вдалеке.       Кен крикнул, не оборачиваясь: — Решайте быстрее! Их не становится меньше!       Мгновение тишины, наполненное скрежетом зубов Майки.       Потом — резкий, почти болезненный кивок. — Ладно. Хаяшида! — его голос прозвучал как приказ. — Ты за неё отвечаешь. Кровью. Понял?       Не дожидаясь ответа, он метнул на меня последний взгляд — в нём был целый океан невысказанного — и развернулся, чтобы пробиться к Кену и Па, сметая оставшихся на пути врагов.       Именно в этот момент всё пошло наперекосяк.       Пока наши отвлеклись на отход, блондин со шрамом, словно хищник, уловивший момент слабости, рванулся не к нам, а к Па.       В его руке сверкнуло лезвие.       Па, оглушённый, едва успел поднять руки, но между ним и клинком возник Майки.       Не блок.       Не уклон.       Он подставил свою руку.       Тупой, влажный звук.       Нож вошёл в запястье и с хрустом рванул вниз, вдоль предплечья. Алый веер брызнул в воздух. — МАЙКИ!       Мой крик сорвался сам.       Я бросилась вперёд, но его голос, полный боли и ярости, остановил меня, как стена: — СТОЙ! НЕ ПОДХОДИ!       Он отшатнулся, прижимая искалеченную руку к груди. Кровь хлестала сквозь пальцы, звучно капая на бетон. В его глазах не было страха — только ледяная, смертоносная ярость, направленная на нападавшего.       И тут снаружи, словно сигнал апокалипсиса, взвыли сирены.       Не одна — десятки.       Свет фар заплясал по стенам, синие мигалки разрезали темноту. Скрип тормозов, хлопанье дверей.       Полиция.       Сейчас.       План работал.       Но мы опоздали на секунду.       Всего на одну роковую секунду.       Я толкнула Хаяшиду в бок. — Хватай его! Сейчас!       Мы двинулись синхронно, как два конца капкана.       Я — низом, выбивая подсечкой нож из ослабевшей руки блондина.       Хаяшида — сверху, всей своей массой обрушиваясь на него и пригвождая к полу. — КЕН! — закричала я, оборачиваясь. — Забирай его и уводи! НЕМЕДЛЕННО!       Кен, увидев кровь, уже мчался к Майки. Тот сопротивлялся, пытаясь вырваться, вернуться в бой, но потеря крови делала своё дело. Кен, без лишних слов, просто взвалил его на плечо, как мешок, и ринулся к запасному выходу — тому самому разбитому окну, в которое уже заглядывал синий свет.       Они исчезли в темноте как раз в тот миг, когда главные двери с грохотом распахнулись. — ПОЛИЦИЯ! НЕ ДВИГАТЬСЯ!       В проёме, ощетинившись стволами, стояли люди в форме. Их фонари выхватили из мрака нашу с Хаяшидой сцену: его, прижимающего к полу оскаленного блондина, и меня, стоящую над ними в окровавленной одежде, с лицом, на котором не осталось ни страха, ни сомнений.       Мелкая шушера, как тараканы, уже разбежалась по щелям.       Остались только мы.       И наш пленный.       Война в подполье закончилась.       Теперь начиналась другая.       Нас окружили, не разбираясь, кто свой, а кто чужой. Крепкие руки хватали за запястья, готовясь защёлкнуть холодные браслеты и увезти «для выяснения».       Но тут раздался чёткий, властный стук каблуков.       Не торопливый.       Отмеряющий пространство и время.       Все головы — включая полицейских — повернулись к двери.       Там стояла она.       Высокая. Прямая. Будто выточенная из тёмного дерева и стали. Её взгляд, холодный и быстрый, за секунду снял панораму зала: хаос, кровь, задержанных, меня.       И в ту же секунду на лицо легла маска — безупречная, почти болезненная гримаса заботливой матери, потрясённой до глубины души. — Что здесь происходит? Немедленно отпустите мою дочь!       Её голос, отточенный на тысячах переговоров, разрезал шум, как лезвие.       Она застучала каблуками в мою сторону быстрой, неумолимой дробью. Подошла так близко, что полицейский, державший меня, инстинктивно отпрянул, ошарашенный её напором. — Мадам, для начала представьтесь. Нам поступил звонок о нападении на девушку, — попытался взять инициативу старший из полицейских. — На месте три человека. Кем вы приходитесь потерпевшей и как оказались здесь? — Елена Итто, — произнесла она так, будто одного имени было достаточно, чтобы расставить все точки над i. Её рука легла мне на плечо, твёрдо отодвигая за свою спину — жест абсолютного владения и защиты. — Я её мать. И я надеюсь, вы оперативно найдёте тех, кто устроил это... безобразие.       Она сложила руки на груди, и её пальцы начали отстукивать нетерпеливый, раздражённый ритм по дорогой ткани. — Мадам, вашей дочери необходимо проехать с нами для дачи показаний. — Она не поедет в одной машине с ними, — кивок в сторону Хаяшиды и блондина. Взгляд скользнул по ним, как по случайному мусору. — Мы сами доставим её в участок. Она потерпевшая, а не преступник. И я не позволю, чтобы её путали с... малолетними правонарушителями.       Она не стала ждать возражений.       Её рука на моей спине стала твёрдой направляющей силой. Она буквально провела меня сквозь оцепление, не оставляя полиции выбора. Её аура — смесь денег, власти и ледяной уверенности — раздвигала людей, как тёплый нож масло.       Дверь чёрного автомобиля с тонированными стёклами захлопнулась, отрезав внешний мир.       Тишина внутри была густой, давящей.       Мать откинулась на кожаном сиденье и повернула ко мне лицо. Маска «заботы» испарилась без следа.       Остался только выжидающий, сканирующий взгляд. — Я не знаю, кто они, — начала я, глядя в окно. — Напали, когда мы гуляли. Избили. И... — я сделала паузу, чтобы слова прозвучали весомее, — порезали руку Майки.       Её брови едва заметно дрогнули — единственная утечка информации. — И где он сейчас? — Его люди должны были отвезти его к врачу. Кровотечение было сильным. Он не мог ждать конца всего этого, — ответила я ровно, не опуская глаз.       Мать задумчиво сжала губы. Её ум уже просчитывал варианты, последствия, уязвимости. — О Манджиро Сано — ни слова, — её голос стал тише, но от этого только опаснее. — Если найдут его кровь на тебе или спросят о раненом — ты ничего не знаешь. Вы просто гуляли, на вас напали. Точка. Поняла?       Она провела ладонью по лицу, и в этом жесте впервые проскользнула не театральная, а настоящая усталость — усталость от вечных проблем, от мира, который не желает подчиняться её правилам. — Спасибо, что приехала, — тихо сказала я.       Она взглянула на меня, и в её глазах на миг мелькнуло что-то сложное — не нежность, а что-то вроде признания. — Ты не из тех, кто звонит мне просто так, — сухо констатировала она. — Когда звонишь — значит, мир уже горит. Осталось только понять, насколько сильно.       Машина тронулась, увозя нас из эпицентра одного кошмара — и прямо навстречу другому, тихому и бюрократическому, но оттого не менее опасному.       Водитель неотрывно следовал за конвоем полицейских машин, не выпуская их из виду.       Мать лишь откинулась на сиденье, прикрыв глаза. Больше вопросов она не задавала — ей нужно было набраться сил перед новой бурей, которая вот-вот должна была обрушиться в стенах участка.       Это была вопиющая ошибка со стороны неизвестных — нападать на наследницу клана.       Более того, покушаться на её стратегический актив.       Когда машина остановилась, водитель первым вышел, чтобы открыть дверь. Я приняла его руку, вышла и замерла, дожидаясь её.       Мы двинулись к зданию участка единым фронтом — две женщины в дорогой, но испачканной одежде, с безупречной осанкой и ледяным спокойствием на лицах. Перед нами, корчась в захватах полицейских, волокли Хаяшиду и того блондина. Они шли как преступники.       Мы — как победительницы, пришедшие требовать свои дивиденды.       Для «безопасности» обоих парней сразу бросили за решётку, а нас с матерью пригласили в кабинет для оформления заявления.       Я уставилась на мужчину за столом.       Черты лица... смутно, но узнаваемы.       Моложе, без теней под глазами, но тот же острый взгляд.       Отец Наото? Брат? — Меня зовут Масато Тачибана, я старший следователь, — представился он, деловито складывая руки на столе. — Чем могу помочь? — Мою дочь избил один из этих уголовников, — голос матери прозвучал чётко, как удар хлыста. Она выпрямила спину, и её поза говорила сама за себя: я требую, а не прошу. — Я намерена выяснить все обстоятельства и добиться, чтобы он ответил по всей строгости закона.       Следователь перевёл взгляд на меня. Его попытка выглядеть дружелюбным — лёгкий наклон головы, смягчённый взгляд — была слишком отрепетированной. — Расскажешь, как всё было? — Мы с Па гуляли по набережной, и... на нас вышла большая группа, — начала я, стараясь говорить чуть тише, сбивчивее. Коснулась пальцами разбитой губы, позволяя ему рассмотреть синяк. — Па пытался нас защитить, но... их было слишком много. — Па? — переспросил Тачибана, и его брови поползли вверх. — Харуки Хаяшида. Мы его так называем, — я дёрнула уголком губ, изображая слабую печальную улыбку.       Мужчина что-то быстро записывал. — Вам известно о других подобных инцидентах за этот день? — Что? — я сделала большие глаза, а затем медленно, с видом человека, которому тяжело об этом вспоминать, покачала головой. — Я знаю, что я не первая. Девушка Харуки недавно тоже... — я тактично замолчала, давая ему домыслить. — Но это было не сегодня. Поэтому... о других нападениях я не слышала.       Я скользнула взглядом на мать.       Мои слова сработали как надо.       Её пальцы, лежавшие на коленях, впились в собственную кожу так, что побелели костяшки. Для неё это переставало быть рядовым нападением. Это превращалось в систематический целенаправленный террор, жертвой которого едва не стал её ребёнок. В глазах загорелся новый, опасный огонь — не просто гнев, а холодная ярость собственника, чьё имущество покусились испортить.       Тачибана смотрел на меня пристально, будто пытался разглядеть трещину в глазури моей истории. — Вы... сделаете с этим уголовником что-нибудь? — внезапно ледяным тоном вклинилась мать. В её голосе больше не было ноток светской дамы. Только сталь. — Или мне придётся привлекать собственных юристов, чтобы вы наконец-то зашевелились?       Её вопрос повис в воздухе не как просьба, а как испытание на прочность. Звук отточенного каблука, неторопливо постукивающего по линолеуму, отсчитывал секунды ожидания.       Масато Тачибана не моргнул. Он откинулся на спинку кресла, и взгляд стал тяжелее, профессиональнее. Дружелюбие испарилось без следа. — Госпожа Итто, — начал он, обращаясь к матери, но глаза не отпускали меня, — мы, безусловно, заинтересованы в самом тщательном расследовании. Нападение на несовершеннолетнюю — тяжкое преступление. Однако... — он сделал паузу, доставая из папки другую, потрёпанную. — Ваша дочь упомянула «девушку Харуки». Это, если я не ошибаюсь, Юми-сан, которая сейчас находится в больнице с черепно-мозговой травмой. Её дело было классифицировано как «разбойное нападение неустановленными лицами».       Он положил папку на стол, но не открыл.       Жест был красноречив: я знаю больше, чем вы говорите. — Но сегодня, — продолжил он, — мы задержали не «неустановленных лиц». Мы задержали конкретного человека. И у нас есть свидетель — ваша дочь. А также второй задержанный, который, судя по всему, пытался её защитить. — Он перевёл взгляд на меня. — Хотя... защищать, ввязываясь в массовую драку в заброшенном порту, — странный метод для простой прогулки по набережной. Не находите?       Это была первая пробоина в нашей истории.       Ловушка.       Мать не дала мне заговорить. Её рука легла на моё запястье сверху — не для успокоения. Как сигнал: Молчи. — Офицер Тачибана, — её голос стал сладким, как сироп, и холодным, как лёд, — вы хотите сказать, что моя дочь, пострадавшая от рук этих... животных, сама виновата в том, куда её загнали? Вы допрашиваете жертву вместо того, чтобы искать сообщников человека за решёткой? Интересная тактика. Мой адвокат будет ею очарован.       Она не повышала тон. Говорила тихо, но каждое слово било точно в цель, обнажая подтекст: У меня есть деньги, связи и люди, которые с удовольствием разберутся с твоей карьерой.       Тачибана сжал губы. Он понимал игру. Кивнул, будто принимая удар, и сменил тактику. — Я не обвиняю вашу дочь, госпожа. Я пытаюсь восстановить полную картину. — Он снова посмотрел на меня, и теперь в его глазах читалось не просто подозрение, а интерес. Будто он увидел не испуганную школьницу, а сложный пазл. — Касикоми-сан, этот человек... тот, что со шрамом на лбу. Он что-нибудь говорил? Угрожал? Может, называл чьё-то имя? «Он назвал меня „рыжей девкой“. Он сказал, что помогает „кое-кому“. Он смотрел на Майки как на цель...»       Мысль пронеслась молнией.       Но сказать это — значит втянуть в дело Томан, Майки, признать, что это не случайное нападение. Значит запустить расследование, которое докопается до всего. — Он... кричал, — сказала я, опуская взгляд и слегка сжимаясь в плечах, изображая стресс. — Что-то про «не туда лезешь»... про «чужие территории». Я не очень разбираюсь... Может, они перепутали нас с кем-то?       Я подняла на него глаза — чистые, немного растерянные.       Идеальная картинка богатой девочки, случайно попавшей в мясорубку уличных разборок, о которых она не имеет ни малейшего понятия.       Тачибана смотрел на меня долго.       Слишком долго.       Казалось, он видит этот спектакль. Видит — и решает, стоит ли сейчас вскрывать карты. — «Чужие территории», — повторил он без интонации. — Интересно. Порт — зона нейтральная. Никаким «территориям» он не принадлежит. Если только... — пауза, — речь не идёт о чём-то другом. О контроле над определёнными... людьми.       В кабинете стало тихо.       Тикали часы на стене. За окном слышался отдалённый гул города.       Мать резко поднялась. — Я считаю, допрос моей дочери, находящейся в состоянии шока, окончен. Все необходимые показания она дала. Если у вас есть вопросы к тем бандитам — задавайте им. Мы же, — она взяла сумку, — пойдём. Касикоми нужно обработать раны и провериться у врача. Мы вышлем вам справку. Адвокат свяжется с вами завтра для согласования дальнейших действий.       Она говорила так, будто уже всё решила.       И по сути — так оно и было.       Она покупала нам время.       Тачибана не стал спорить. Медленно кивнул, закрывая папку. — Конечно. Благодарю за сотрудничество.       Он подчеркнул последнее слово, и в его взгляде, когда провожал нас до двери, читалось не поражение, а отсрочка.       Он отступал.       Но не сдавался.       Он что-то учуял.       И теперь у него был и повод, и интерес копать.       Когда дверь кабинета закрылась за нами, мать выдохнула — не облегчённо, а как полководец, оценивающий первые потери после битвы. — В машину. Быстро, — бросила она, и её шаги по коридору участка застучали с новой, яростной скоростью.       Буря, которой она ждала, уже не просто приближалась — она бушевала внутри неё.       И теперь её целью было не просто защитить дочь.       Её целью стало найти и стереть с лица земли того, кто посмел втянуть семью Итто в эту грязную войну.       Выйдя из удушливого кабинета на холодный ночной воздух, я судорожно вдохнула. В горле першило. Пальцы сами искали в кармане пачку — закурить.       Сдержалась.       Мать не тот человек, который должен знать о моей слабости. Она видит только то, что я ей показываю.       И сейчас я решила показать ей нечто иное.       Я остановилась перед чёрным автомобилем, повернувшись к ней. Уличный фонарь выхватывал из темноты её безупречный холодный профиль. — Мы обязаны засудить эту тварь, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово упало весомо. Голос дрогнул — идеально рассчитанная трещина.       Мать медленно повернулась, и одна бровь поползла вверх. Не ожидала такой... страсти.       Не от равнодушной Софии. — Это не человек, — продолжила я, делая шаг к ней. — Это мусор, который нужно утилизировать. И я прошу тебя помочь мне с этим.       Я позволила нижней губе слегка задрожать, в глазах искусственно затуманился испуг, плечи съёжились. Полная картина загнанного в угол невинного создания. — Я... не понимаю. За что? Юми, Юко, Па... Майки... — голос сорвался на шёпот, а в уголках глаз блеснули настоящие, выдавленные усилием слёзы. — Разве они в этом виноваты? Разве я... в чём-то провинилась?       Я подняла на неё взгляд — широко распахнутый, полный детской, несправедливой боли.       Той самой боли, которую она когда-то вложила в настоящую Касикоми и которую теперь так легко было извлечь, как занозу.       Мать замерла.       Её аналитический, холодный ум сквозь маску безразличия просканировал мою игру, но...       Сработало.       Не потому, что она поверила в слёзы.       Потому что увидела в этом угрозу.       Угрозу её репутации, её контролю, её планам.       На её наследницу, её актив, покусился уличный мусор. И это нельзя было спустить на тормозах.       Она глубоко, почти неслышно вздохнула, перебирая в голове обрывки правды, полунамёков, расчётов. — Если семья Юми и сам Хаяшида дадут показания, мы сможем прижать его, — проговорила она наконец, складывая руки на груди. Её взгляд был прикован к светящимся окнам участка. — Но вопрос в другом. Что они сделают с твоим... другом? — слово прозвучало с лёгким брезгливым оттенком. — Он не просто пострадавший. Он школьник, применивший насилие. В драке. На территории, где ему не следовало быть. У полиции на это свой взгляд.       В её голосе не было заботы о Майки и его друзьях.       Был холодный расчёт: как вытащить нашу пешку, не подставив под удар более ценную фигуру — меня.       Я опустила глаза, будто обдумывая её слова, а внутри всё замерло.       Она говорила о Майки как о разменной монете.       И это... было правилом её игры. — Я думаю, он знал, на что идёт, когда оставался со мной, — тихо, но чётко сказала я.       Это была не защита.       Это был приговор.       Я смотрела не на мать, а куда-то в темноту, где скрылся наш автомобиль. — Но даже если и так... я не оставлю его.       Мои слова повисли в холодном ночном воздухе чётко, без дрожи.       Я не смотрела на неё, но чувствовала, как её взгляд впился в мой профиль, будто пытаясь прожечь кожу. — И если ты решишь взять и его... я не останусь в стороне.       Я медленно повернула к ней голову.       В моих глазах не было ни детского вызова, ни истерики.       Там была та же холодная сталь, что и в её взгляде, только закалённая не в салонах, а в переулках и на ледяном ветру Сибири.       Это был не бунт дочери.       Это был ультиматум равного.       Мать не моргнула. Но её пальцы, сжимавшие клатч, чуть сильнее впились в кожу. — Ты угрожаешь мне, София? — её голос стал тише, опаснее. В нём не было гнева. Был интерес — холодный и аналитический, как у хирурга, увидевшего неожиданный симптом. — Я информирую тебя, — поправила я. — Ты строишь свои расчёты на том, что я — твой пассивный актив. Пешка, которую можно переставить, пожертвовать или убрать с доски. Ошибаешься.       Я сделала шаг к ней, сокращая дистанцию. Запах её дорогих духов смешался с запахом крови и пыли на моей одежде. — Майки — не разменная монета. Он — часть уравнения. И если ты уберёшь его силой, уравнение изменится непредсказуемо. Для тебя. — И что ты сделаешь? — спросила она почти шёпотом, и в этом шёпоте сквозила насмешка. — Устроишь истерику? Перестанешь говорить со мной? Убежишь к нему, как брошенная собачонка?       Я усмехнулась.       Сухо. Беззвучно. — Нет. Я сделаю то, что умею лучше всего. Я начну считать. — Я посмотрела ей прямо в глаза. — Сколько контрактов держится на благосклонности городского совета? Сколько грязных секретов о наших конкурентах лежит в твоём сейфе и как они туда попали?       Я видела, как её зрачки чуть сузились. — Цепочки, мама. Ты сама меня научила их видеть. Я начну дёргать за ниточки. Не для того, чтобы разрушить всё. А для того, чтобы показать тебе цену его уничтожения.       Это была игра на её поле.       Но по моим правилам.       Я не апеллировала к чувствам.       Я говорила на её родном языке.       Она молчала, оценивая.       Её взгляд скользнул по моему разбитому лицу, по окровавленному рукаву, задержался на цепких нервных пальцах, сжимающих телефон.       Она видела не испуганную девочку.       Она видела что-то новое.       Существо, которое выжило в её мире и в мире Томана — и впитало правила обоих. — Ты стала опасной, — наконец сказала она. Не с осуждением. С констатацией. — Глупой, импульсивной, но... опасной. Это плохая комбинация. — Это необходимая комбинация, — парировала я. — Чтобы выжить в твоём мире и защитить свой. Давай договоримся. Ты помогаешь мне закрыть этого ублюдка так, чтобы не задело Майки и Хаяшиду. Полностью. А я... — пауза, — остаюсь твоей послушной наследницей на людях. Посещаю все твои мероприятия. Изучаю бизнес. Делаю всё, чтобы однажды стать безупречной наследницей. Без скандалов. Без... косяков.       Я предлагала сделку.       Её мечту — передачу империи — в обмен на жизнь и свободу Майки.       Это был её язык.       Язык инвестиций и возврата.       Мать задумалась. Её мозг, привыкший оценивать прибыль и убытки, уже взвешивал предложение. С одной стороны — упрямый уличный бандит, источник проблем. С другой — дочь, наконец-то готовая принять свою судьбу и роль, но с условием. Дочь, которая только что доказала, что может быть не просто активом, но и угрозой.       Она вздохнула, и в этом вздохе впервые за вечер прозвучала не театральная, а настоящая усталость. — Ты даёшь мне время подумать до утра, — сказала она, открывая дверь машины.       Это не был отказ.       Это была передышка. — А сейчас мы едем домой. Ты вымоешься, переоденешься и ляжешь спать. Завтра будет другим днём.       Я кивнула и села в машину.       Дверь захлопнулась.       Поединок был окончен.       Ничья.       Но поле битвы изменилось.       Она больше не смотрела на меня как на непослушный предмет.       Она смотрела как на противника, с которым приходится считаться.       А может — и как на наследницу, которая наконец-то показала клыки.       Машина тронулась. Я смотрела в окно, но уже не на огни города. Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле. В глазах той девушки не было ни страха, ни слёз. Там был расчёт. Тот же, что и у женщины рядом.       Война за Майки только начиналась.       Но первая, самая важная битва — битва за право самой решать, что для меня важно, — была выиграна.       Ценой, которую мне ещё предстояло осознать.