Нулевая точка

      Две последующие недели я была заперта в особняке Итто. Не в доме — в особняке. Это была не резиденция, а крепость-тюрьма с безупречным интерьером. Мне нельзя было пользоваться телефоном, доступ в интернет был строго ограничен «лечебными» сайтами. Территория охранялась не садовниками, а людьми в строгих костюмах с пустыми глазами и неприметными выпуклостями под мышками. Система видеонаблюдения обновлялась. Цель была ясна: преднамеренный траур и полное сокрытие фактов. Мир должен был видеть шокированную наследницу, поправляющуюся в семейном гнезде, а не девушку, связанную с уличной войной.       Моя мать стала тенью, мелькавшей в коридорах перед выходами на встречи. Она общалась с прессой — короткие заявления о «шоке семьи», с адвокатами — голоса за дверью кабинета звучали жёстко и безэмоционально, — и, что самое важное, с полицейскими из отдела Тачибаны. Со мной происходящее не обсуждалось. Ни слова. Я была не союзником, а живым экспонатом, чьи показания должны были оставаться в замороженном, неизменном виде.       Моя роль была проста: делать вид. Делать вид, что страдаю от боли. Делать вид, что боюсь. Делать вид, что сломлена и покорна. Это была цена безопасности для остальных — для Юко, для Па, для… Майки. Мысль о нём была как раскалённая игла под ребром. Жив ли? Арестован? Ищет меня?       Незнание съедало изнутри. Я ловила обрывки новостей по старомодному радио в библиотеке — единственное, что сейчас мне позволялось. Слушала скупые сводки: «…продолжается расследование нападения в порту…», «…под стражей остаётся один подозреваемый…». Один. Значит, Хаяшиду отпустили. Или… это был он? А блондин?       Я была напряжена до предела, словно внутри меня натянулась титановая струна, готовая в любой момент лопнуть с визгом стали.       Дверь в комнату распахнулась без стука. Резкий стук каблуков по паркету. Я не обернулась сразу, давая ей войти в пространство. Потом медленно подняла взгляд, окинув мать с ног до головы. Безупречный костюм, собранные волосы, лицо — холодная маска. Я молчала. Ждала, когда она наконец озвучит приговор или победную реляцию. — Семья Юми приняла компенсацию и дала показания, — голос был ровным, без интонаций, будто она зачитывала отчёт. — Хаяшида дал свои. Уголовное дело возбуждено, но… сужено. Сведено к нападению на тебя. Улик, указывающих на массовую драку или связи с группировками, больше нет. Они были… изъяты.       Она сделала крошечную паузу, подбирая слово. «Изъяты». Не «уничтожены», не «потеряны». Значит, они где-то есть. У неё. Это её страховка. — Значит, на других они не смогут выйти? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Нет. — Она наконец оторвала взгляд от окна и посмотрела на меня. В её глазах не было триумфа. Была усталая решимость. — Если вы не планируете, чтобы вас всех затаскали по судам, то дальше разбираться придётся твоему… Манджиро. Ты сделала для них всё, что могла. Больше — не твоя забота.       В её голосе прозвучало нечто новое — не презрение, а отделение. Она провела черту: «Ты — здесь, со мной. Они — там, со своими проблемами. Ты заплатила свой долг. Хватит». — Нет, — я отрезала тихо, но так, что слово прозвучало как щелчок замка. — Я делала это не для них. — Я отвернулась к окну, к безупречному, мёртвому саду. — Я сделала это для себя. Для Юми. И для Юко. Чтобы ещё одна девушка не ловила взгляды в страхе, что следующий удар будет по ней.       За моей спиной наступила тишина. Потом шаги — неуверенные, а какие-то… нерешительные. Она подошла ближе. Её рука легла мне на плечо. Не для утешения. Скорее как печать, как знак принадлежности. — Женщинам всегда было сложно в мире мужчин, София, — её голос опустился почти до шёпота, и в нём впервые зазвучало что-то, отдалённо напоминающее исповедь. — Это ещё одна причина, почему ты должна быть сильнее. Жёстче. — Её пальцы слегка сжали мою кость. — Это не тот мир, где тебя будут уважать по праву рождения. Это стеклянная коробка, в которой с самого начала тебя делают второй. Видимой, но… хрупкой. Ожидающей, когда по тебе пройдутся, чтобы доказать свою силу.       Она говорила не как ментор. Она говорила как солдат, передающий карту минных полей следующему дозорному. В её словах не было жалости к себе. Было холодное, горькое знание. — Твоя сила, твои знания — это не привилегия. Это единственный возможный в наших условиях панцирь. И щит. И оружие. — Она отпустила моё плечо и сделала шаг назад, возвращаясь в свою привычную, прямую как клинок позу. — Ты можешь ненавидеть этот панцирь. Можешь считать его тюрьмой. Но снаружи — только пули. И те, кто считает, что стекло должно биться.       Она повернулась, чтобы уйти, оставив меня с этим откровением. Это не было проявлением любви в обычном понимании. Это было посвящением. Признанием, что я достаточно сильна, чтобы выслушать эту горькую правду о мире, который она для меня построила. — Мама, — я остановила её, не оборачиваясь. — А что, если я не хочу быть ни панцирем, ни стеклом? Что, если я хочу быть тем, кто решает, из чего строится этот мир?       Дверь приоткрылась. На пороге она замерла на секунду. — Тогда, — её голос донёсся из коридора, уже снова став отстранённым и ровным, — тебе сначала придётся разобраться с теми, кто уже взял в руки молоток. И у меня для этого есть кое-какие… соображения.       Дверь закрылась. Я осталась одна, но атмосфера в комнате изменилась. Это больше не было противостоянием тюремщика и узника. Это стало первым брифингом между двумя командирами, готовящимися к одной войне, но видящими разные карты сражения.       Я направилась в душ, чтобы смыть с себя пыль заточения и привести себя в порядок к поездке с отцом. Под струями почти обжигающей воды я прокручивала слова матери. «…Кое-какие соображения». Что это могло значить? Новая стратегия? Новый союзник? Или очередная ловушка, более изощрённая?»       Высушив волосы, я уложила их в безупречно гладкий пучок — причёску, не терпящую ни единой выбившейся пряди. Макияж: тональный крем, чтобы скрыть бледность, и алый оттенок на губах — не для красоты, а как знак готовности к бою. Броня наносилась слой за слоем.       Потом я подошла к гардеробной. Выбор был невелик — мать заранее подготовила несколько вариантов «подобающей» одежды для выхода в свет. Мой взгляд упал на тёмно-красный костюм, висевший особняком. Цвет был не просто насыщенным — он был глубоким, как старая кровь. Я сняла его с вешалки. Ткань была тяжёлой, дорогой, но незнакомой на ощупь. И что странно — никакой бирки. Ни лейбла модного дома, ни фабричной маркировки.       Вся одежда в этом доме была ходячей выставкой статуса, помеченной именами великих мастеров.       Я перевернула пиджак и замерла. На внутренней стороне, у самого шва, тонкой, чуть потускневшей жёлтой нитью были вышиты инициалы: «Т. М.».       Сердце пропустило удар. Т. М. Возможности проносились в голове со скоростью пули. Знакомые портные, неизвестные авторы... Такаши Мицуя?       Я надела костюм. Он сел безупречно. Не просто хорошо. Он облегал каждую линию тела, как вторая кожа, не стесняя движений. Рукава оказались нужной длины, линия брюк — идеальной. Это было сшито по меркам, причём очень точным, почти интимным.       Надев чёрные лодочки, сочетающиеся с тёмной шёлковой рубашкой с рюшами, я в последний раз посмотрела на себя в зеркало. В отражении стояла не наследница Итто и не девчонка из банды. Стоял кто-то третий. Холодный, собранный, одетый в тайну, чьи очертания мне ещё предстояло разгадать. — Нужно потом узнать, откуда появился костюм, — прошептала я себе, поправляя манжет.       Я вышла из комнаты, и мои каблуки отстукивали по паркету чёткий, безжалостный ритм.       Я спустилась в главный холл, чтобы дождаться отца, но мысли мои уже не были о нём.       Они крутились вокруг предстоящей поставки на склад. Теперь я была не просто фигурой на доске. Я была игроком в делах матери, обменявшим свою лояльность и знания на спасение банды. На спасение Майки.       Я лишь глубоко вздохнула, пытаясь подавить дрожь в руках — не от страха, а от нетерпения. Скоро.       К моему локтю бесшумно подошёл дворецкий — пожилой, с каменным лицом, служивший в доме дольше, чем я жила. Он протянул дорогой клатч из чёрной кожи — модель этого сезона, безупречный выбор. — От госпожи Итто, — тихо произнёс он, и в его глазах мелькнуло нечто неуловимое — не уважение, а скорее... признание новой реальности.       Я благодарно кивнула, принимая сумку. Холодная кожа пахла дорогим воском и властью.       Я расстегнула застёжку и начала перебирать содержимое, стоя под ледяным взглядом фамильных портретов: конверт с толстой пачкой купюр, ключи от поместья, шёлковые салфетки, моя обычная помада... И на самом дне, под всем этим, лежали две другие вещи. Телефон. Мой старый, чёрный, молчавший все эти две недели.       И вторая пара ключей — потрёпанных, знакомых до боли, с брелоком в виде стилизованного черепа, который я когда-то получила…       Воздух перехватило. Значит, арест был снят. Не юридический — её арест.       Мать не просто шла на попятную. Она капитулировала, бросая белый флаг на условиях, которые сама же и продиктовала. Она позволяла мне вернуться. Но не в её мир. В квартиру Майки.       Это был не просто выход. Это было посвящение в новую роль. Она отдавала меня обратно в тот мир, но уже не как сбежавшую дочь, а как своего агента, одетого в тайну, с фондом в сумке и неоплаченным долгом в сердце.       Я сжала потрёпанные ключи так, что металл впился в ладонь. Боль была острой, ясной, настоящей. Последний якорь в той, другой жизни.       В этот момент главные двери с грохотом распахнулись — не торжественно, а с раздражённым усилием. В проёме, озарённый резким утренним светом, стоял отец. Не ждал — явился. Он окинул меня оценивающим, сканирующим взглядом — от безупречного пучка до чёрных каблуков. Его взгляд не искал дочь. Он оценивал актив. И находил его бракованным.       Его губы, тонкие и жёсткие, искривились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. В ней не было ни тепла, ни одобрения. Только холодное, брезгливое знание. Знание о моих «прегрешениях», о грязи улиц, прилипшей к имени Итто. — Опять с тобой возиться, — бросил он, и голос его, низкий и резкий, был полон неподдельного раздражения. Он одной рукой нервно, грубо растрепал свои идеально уложенные тёмные волосы с сединой — жест бессильной злобы. — Бесконечные проблемы. Словно проклятие.       Я не опустила глаз. Не дрогнула. Я прошла мимо него, высокомерно задрав подбородок так, чтобы он видел линию гордой шеи и холодный блеск в глазах. Мой шаг был твёрдым, каблук отбивал чёткий, вызывающий ритм по мрамору. — Ничего не поделаешь, — отрезала я, не глядя на него. — Придётся… перетерпеть.       Он фыркнул — короткий, резкий звук, полный глубочайшего презрения. — Перетерпеть? — он повторил слово, будто пробуя на вкус что-то горькое и несъедобное. — Я не беглая девка, чтобы что-то «перетерпеть». — Он резко развернулся, его тень на мгновение накрыла меня. — Это бабская доля — терпеть и молчать. Но ты, кажется, забыла и про это. Твоя доля — слушаться. Или ты и этому разучилась, пока лазила по помойкам со своим… «кавалером»?       Его слова висели в воздухе, отравленные ядом. Он не просто презирал мой выбор. Он презирал меня — как неудачный проект, как ошибку природы, не родившуюся сыном. Как угрозу выстроенной им системе, где дочь — это разменная монета в политических браках, а не человек со своей волей.       Не дожидаясь ответа, он застучал тяжёлыми каблуками по камню подъездной дорожки, направляясь к длинному чёрному автомобилю. Его спина была прямой, поза — поза человека, привыкшего, что пространство расступается перед ним. И в этом движении был окончательный приговор: «Ты — обуза. Ты — позор. Но пока ты носишь эту фамилию, ты будешь делать то, что я скажу. А потом… потом мы найдём способ от тебя избавиться. Навсегда».       Я осталась стоять на пороге, сжимая в одной руке ключи от свободы, а в другой — сумку с ценой за неё. Воздух между нами был ледяным и разрезанным, как стеклом.       Поездка с отцом была не началом сотрудничества. Это был конвой. И я понимала, что в этой машине мне предстоит сражаться не только за будущее Майки, но и за само право дышать под весом его ненависти.       Поездка в порт была ледяным спектаклем. Отец говорил только о цифрах, о контрактах, о «необходимости навести порядок в личной жизни, раз уж ты решила позорить нас публично».       Его слова были как удары тупым лезвием — медленные, методичные, направленные на то, чтобы отсечь всё лишнее, оставив только послушный инструмент.       Но я не слушала. Я наблюдала. За его жестами, за тем, как он отдавал приказы водителю, как на мгновение замирал, проверяя что-то на своём телефоне с явной нервозностью, несвойственной ему. Он что-то скрывал. И это что-то было важнее, чем его обычное высокомерное недовольство мной.       Склад был похож на тёмную, дышащую металлом громадину. Высокие стеллажи уходили в потёмки, пахло пылью, холодом и чем-то химическим. Мы должны были проверить поставку деликатесов для сети ресторанов матери — рутинная, скучная обязанность, которую отец использовал как очередной урок «вовлечения в семейный бизнес», а по сути — демонстрации моего подчинённого положения.       Он шёл впереди, его каблуки гулко отдавались по бетону, а я следовала за ним, безучастно скользя взглядом по коробкам с логотипами французских сыроварен и итальянских производителей оливкового масла. Рабочие в униформе нервно кивали, избегая смотреть мне в глаза. Атмосфера была не просто напряжённой. Она была виноватой.       Мы остановились у партии дорогого виски. Старший кладовщик, потный и бледный, подал отцу папку с накладными. Отец лениво пролистал её, кивнул. Я стояла чуть в стороне, и мой взгляд упал на другую папку, лежавшую на ближайшем ящике — ту, что кладовщик явно пытался прикрыть локтем. На ней был не фирменный бланк «Primo Itto», а знакомая эмблема — «Куроганэ. Логистика».       Лёд тронулся по спине. Несоответствие. — Извините, — мой голос, тихий, но чёткий, разрезал гул вентиляции. Оба мужчины вздрогнули. — А эта накладная? — Я указала на злополучную папку. — К ней иной бланк приложен? У «Куроганэ», кажется, свои формы учёта. Хотелось бы сверить номера партий.       Кладовщик побледнел так, что казалось, вот-вот рухнет. Он метнул панический взгляд на моего отца.       Лицо отца оставалось каменным, но в уголке его глаза задёргался крошечный нерв. — Это не твоего ума дело, — отрезал он, но в его голосе уже звучала сталь готовящейся атаки. — Здесь я руковожу приёмкой. — Но мать поручила мне проверить всю документацию по поставкам за этот квартал, — напомнила я ровно, поднимая на него взгляд. Я играла на его поле, цитируя высшую инстанцию — Елену. — Несоответствие в бумагах — это риск на ревизии. Лучше разобраться сейчас.       Фраза «на ревизии» сработала как электрошок. Кладовщик заёрзал. Отец медленно, очень медленно закрыл свою папку. Его взгляд из оценивающего стал измеряющим. Он взвешивал риски. Шум на складе затих, будто само пространство затаило дыхание. — Хорошо, — тихо сказал он, и это «хорошо» прозвучало мягче, чем крик. Он повернулся к кладовщику. — Принеси все документы по этой партии в офис. Сейчас.       Офисом была застеклённая будка на втором ярусе, нависающая над залом, как орлиное гнездо. Когда дверь захлопнулась за нами, отрезав нас от внешнего мира гулом герметичного замка, атмосфера сменилась. Теперь это была не площадка для проверки, а изолированная клетка.       Он не сел. Он стоял у стола, заваленного бумагами, и ждал. Я взяла папку «Куроганэ», которую вручил мне дрожащими руками кладовщик. Цифры плясали перед глазами, но суть была ясна с первого взгляда: фантомные поставки. Товары, отгруженные со складов «Куроганэ» по завышенным в разы ценам, но в реальности никогда сюда не поступившие.       Деньги уходили на счета подставных фирм. Схема была проста, как гвоздь, и так же груба. Но масштаб… Он выкачивал миллионы. — Ты обкрадываешь её, — сказала я, отрывая взгляд от бумаг. Голос был спокоен, почти бесстрастен. — Системно. Используя её же ресурсы. Это уже не самоуправство. Это вредительство. Когда она узнает… — ОНА НИЧЕГО НЕ УЗНАЕТ! — его рык оглушил маленькое помещение. Вся его холодная манера рассыпалась, обнажив паническую, звериную ярость загнанной в угол крысы. Он шагнул вперёд. — Потому что ты сейчас положишь эти бумаги обратно и забудешь, что видела! Ты будешь молчать, как и положено! Твоя роль — кивать и выходить замуж там, где тебе скажут! А не копаться в том, что тебя не касается! — Меня касается всё, что разваливает «Primo Itto», — парировала я, не отступая. Внутри всё сжалось в ледяной ком, но наружу не прорвалось ни единой дрожи. — Или ты думал, я позволю тебе проесть всё, что она строила, ради твоих карманных амбиций? Чтобы потом, когда всё рухнет, виноватой оказалась она или я?       Это была роковая фраза. «Виноватой оказалась я». Она ударила прямо в его план — свалить финансовую катастрофу на неумелую дочь-наследницу, промотавшую состояние на уличных бандитов.       В его глазах что-то щёлкнуло. Паника переплавилась в чистую, нерассуждающую ненависть. Ненависть к препятствию. К свидетельнице. К дочери, которая посмела стать умнее, чем он рассчитывал. — Ах так? — прошипел он, и его голос стал скользким, опасным. — Значит, ты уже вообразила себя хозяйкой? Решающей, что правильно, а что нет? — Он сделал ещё шаг. Расстояние между нами сократилось до опасного. — Нужно сбить спесь. Напомнить, кто здесь главный. Напомнить наглядно.       Я отступила к столу, спина упёрлась в холодное стекло. Бежать было некуда.       Он не стал бить кулаком. Это было бы слишком эмоционально. Его движение было расчётливым, хозяйским. Он схватил меня за ворот костюма и, используя весь свой вес и силу, с размаху рванул вниз, направляя моё лицо на острый, необработанный торец дубового стола.       Я не успела даже вскрикнуть.       УДАР.       Не хлопок. Глухой, влажный костяной стук, смешанный с хрустом. Мир взорвался белой, ослепительной вспышкой боли, которая тут же разлилась огненной волной от переносицы через скулу, разрывая губу. Звон в ушах заглушил все звуки. Вкус крови, тёплый и медный, мгновенно наполнил рот.       Инерция швырнула меня на пол. Я рухнула на холодный бетон, беспомощно хватая ртом воздух, который не шёл в лёгкие. Всё лицо горело, пылало, пульсировало одной сплошной, невыносимой агонией.       Он стоял надо мной, тяжело дыша. Не от усилия. От адреналина. В его глазах не было ни капли раскаяния. Только леденящее, удовлетворённое спокойствие человека, который только что поставил жирную точку. — Вот и отлично, — его голос прозвучал сверху, будто из другого измерения. — Молчание, как я и сказал, — золото. А шрам… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — …будет тебе вечным напоминанием о цене твоего любопытства. Чтобы каждый раз, глядя в зеркало, ты вспоминала, что бывает с теми, кто лезет не в своё дело.       Я лежала, прижав ладонь к лицу. Сквозь пальцы сочилась горячая, липкая жидкость. Боль была всепоглощающей, но сквозь её пелену пробивалось нечто иное — абсолютная, кристальная ясность. Это был не просто удар. Это была демаркационная линия. Актом насилия он окончательно перевёл наши отношения из плоскости «строгий отец — непокорная дочь» в плоскость «палач — свидетель». И «жертва — мститель».       Где-то в кармане вмятого в бетон костюма лежали ключи от квартиры Майки. Я сжала их мысленно. Металл в ране. Боль в боль. Он думал, что сломил меня. Он не понял, что только что выковал оружие против себя самого. Оружие, которое теперь знало его тайну и не боялось боли.       Он что-то ещё говорил — о том, что сейчас приедет «наш» врач, о том, что это будет представлено как «нелепый несчастный случай», о моём будущем молчании. Но я уже не слушала. Я слушала только тихий, нарастающий гул собственной ярости в ушах, смешивающийся с гулом склада за стеклом.       Когда он наконец повернулся, чтобы выйти и распорядиться о «чистке», я приподняла голову. Сквозь пелену крови и слёз мой взгляд должен был быть пустым, сломленным. Но я позволила ему увидеть в нём лишь бездонную, ледяную тьму, в которой уже тонули его карьера, его схема и, возможно, его жизнь.       Он замер на пороге, бросив последний взгляд. И в его, ещё секунду назад уверенных, глазах промелькнула тень — не сомнения, а первородного страха. Страха перед тем, что он только что разбудил.       Дверь захлопнулась. Я осталась одна в холодном свете офисной лампы, с кровью на губах и неписаным договором о войне, скреплённым не подписями, а шрамом. «Теперь было ясно, почему “Primo Itto” развалилось в моём будущем. Он обворовывал её с самого начала и до конца, пока это не развалило империю, и даже активы деда не смогли помочь». Мысль пронеслась, ледяная и ясная, сквозь туман боли. Он был не просто тираном.       Он был раковой опухолью в самом сердце семьи, пожирающей её изнутри.       Я с трудом поднялась на ноги. Голова закружилась, мир наклонился, и я отшатнулась назад, опершись о холодную стеклянную стену. Липкая, тёплая кровь размазалась по прозрачной поверхности, оставив грубый красный мазок. — Ублюдок… — вырвалось у меня хрипло, больше стоном, чем словом.       Я пыталась утереть кровь тыльной стороной ладони, но только размазала её по щеке и подбородку, чувствуя, как уже застывающая плёнка стягивает кожу.       В этот момент в кармане взвыл телефон. Звонок пробился сквозь звон в ушах. Я с трудом достала его, пальцы скользили по кровавому стеклу. Экран плясал перед глазами, буквы расплывались, но я узнала имя: «ЮКО». — Да?! — бросила я в трубку, и мой голос прозвучал хрипло, грубо, полный той самой ярости, что клокотала внутри.       Ответом был не голос, а визг. Истеричный, панический. — КАСИ, МАЙКИ И КЕН! ТУТ ДРАКА! Я НЕ МОГУ ИХ ОСТАНОВИТЬ, ОНИ УБЬЮТ ДРУГ ДРУГА! ПОМОГИ! — Что? — успела я выдохнуть, но в ответ — лишь короткие гудки. Она сбросила. Или у неё выбили телефон из рук.       Я уставилась на потухший экран, сжимая аппарат в ладони так, что корпус затрещал. Боль в лице вспыхнула с новой силой, смешавшись с волной абсолютного, всепоглощающего бешенства. — ДА ЧТО, БЛЯДЬ, У ВАС ВЕЧНО ПРОИСХОДИТ?! — зарычала я в пустоту склада, и эхо вернуло мне моё же искажённое отчаяние.       Но истерика была роскошью, на которую не было времени. Я глубоко, судорожно вдохнула, чувствуя, как рана на губе растягивается и жадно пьёт воздух. Собрать волю. В кулак. Сейчас.       Игнорируя головокружение и тошноту, я застучала каблуками по бетону. Каждый шаг отдавался болью в висках, но ритм был чёток и быстр. Я шла, оставляя на сером полу алые капли, как след раненого зверя, рвущегося из капкана.       Выходя на холодную утреннюю улицу, я судорожно пролистала контакты. Ханагаки. Он был там, на месте. Единственный связной.       Он ответил не сразу. В трубке слышался отдалённый гул, крики, звон разбитого стекла. — Что происходит? — выпалила я, едва он взял трубку.       Тот на другом конце немного помолчал, будто отползая в тихий угол. — Если честно… сам не понимаю, — его голос дрожал, но не от страха, а от шока. — Сегодня приехал Дракен… с новостями. Хотел принять моих друзей в Томан. А за ним вломился Майки.       Он… он искал тебя. Словно с ума сошёл. А потом… они что-то кричали про Па, про ложь…       И началось. Они… — его голос сорвался, — …они просто уничтожают мой двор.       В трубке на фоне раздался особенно громкий удар, чей-то сдавленный крик и звон падающего металла.       Лёд сковал мне внутренности. Дракен. Майки. Два столпа Томана. Драка. Не с врагами. Между собой. Это был не конфликт. Это был раскол. И случился он сейчас, когда я была в крови, с головой, полной отцовского предательства, и не могла добраться до них. — Держись там, — прошипела я в трубку, уже разворачиваясь и оценивая пустынную улицу в поисках такси, любой машины. — Не лезь между ними. Попытайся найти Юко. Скажи ей… скажи, что я еду. И что если они не остановятся, я прикончу их обоих сама.       Я сбросила вызов. Передо мной было утро, пустынные переулки портовой зоны и адская боль, рвущаяся из шрама на лице. Сзади оставался склад с моей кровью на стекле и тайной, которая могла разрушить всё. Впереди — война, грозившая уничтожить то немногое, что у меня оставалось.       Но выбора не было. Я вышла на проезжую часть, подняв окровавленную руку, чтобы остановить первую же машину.       Путь от одной войны к другой занял один звонок. И теперь я должна была бежать туда, где рушился мой мир, с лицом, уже помеченным войной другой.