Нулевая точка

      Прошло несколько дней — или недель? Время в стерильном аду текло густо, как сироп, лишённое привычных меток: совещаний, звонков, рёва мотоцикла. Моим единственным занятием было сдерживать всепоглощающую тревогу и тошнотворное отчаяние, маскируя их показным, ледяным спокойствием. Я из кожи вон лезла, чтобы доказать — мне не нужен дополнительный уход. Мне нужны были ответы, а не смирительная рубашка из заботы.       Дейки, кажется, всерьёз и с мрачным удовольствием вошёл в роль мужа-блюстителя. Он превратил мою палату в свой кабинет, отфильтровывая любой информационный поток, который считал «нежелательным». Цветы? Проверяются. Письма? Просматриваются. Посетители? Запрещены, если это не он или Иззао. Он стал живым шлюзом между мной и миром, и этот шлюз был закрыт на все замки.       Иззао же исполнял свой долг с хирургической, унизительной тщательностью. Его взгляд отслеживал не только показания мониторов, но и малейшую гримасу боли, тень усталости под глазами. Он контролировал даже мочеиспускание — процесс, сведённый к безличной процедуре с катетером и мерным цилиндром. Я чувствовала себя не пациентом, а сложным механизмом, который раз за разом разбирают на винтики, протирают и собирают в «правильном», с их точки зрения, порядке.       Это было невыносимо. Меня, привыкшую командовать корпорациями и ломать судьбы, низвели до состояния беспомощного младенца, чьё главное достижение за день — сделать глубокий вдох без хрипа. Всё моё оружие — холодный расчёт, стратегия, власть — было отнято. Остались лишь два жалких клинка: сарказм и цинизм. И я точила их о стенки своей клетки. — Госпожа, вам стоит поесть, — голос Дейки нарушил тягучую тишину. Он внёс поднос с пресной, диетической пищей, поставил его на тумбочку с мягким стуком, будто подкладывая взрывчатку.       Я медленно перевела на него взгляд — не взгляд начальницы, а взгляд зверя в клетке на дрессировщика. — Ты действительно веришь, что я испущу дух, если пропущу одну порцию овсянки? — спросила я, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Разве тебе не пора в офис? Или «Адель» уже научилась управлять собой сама?       Он не смутился. Вместо этого в уголках его губ дрогнула та самая, едва уловимая улыбка человека, который знает, что держит все козыри. Он опустился в кресло, разведя руками в театральном жесте безысходности. — Моя главная и единственная задача на данный момент — следить за вами, госпожа. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Единственная причина, по которой много лет назад наняли юного и зелёного выпускника, а не матёрого профессионала, была именно в этом. В приоритете. Я здесь, чтобы следить. — Это было почти десять лет назад, Дейки, — я попыталась вложить в голос презрение, но получилось лишь усталое раздражение. — Ты вырос. Ты стал мне… нужен в другом месте.       Он покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то твёрдое, почти фанатичное. — Какая разница? Хоть двадцать лет пройдёт. Моя главная забота — вы. «Адель» выдержит наше временное отсутствие. Она сильна. Но она не выдержит вашей смерти. Я — не выдержу.       Последняя фраза повисла в воздухе не признанием, а угрозой. Не угрозой мне, а угрозой миру, который осмелится меня забрать. В ней звучала не любовь, а одержимость.       Тот самый протокольный, бездушный манёвр с браком вдруг обрёл пугающую глубину. Он не просто защищал активы. Он защищал свой смысл существования. И в этой роли он был куда опаснее и непреклоннее, чем любая болезнь.       Я отвела взгляд к окну, к серому небу, которое не сулило свободы. Мои последние клинки тупились о его каменную убеждённость. И я поняла: чтобы выбраться отсюда и докопаться до правды о Майки, о смерти Кена, о самой себе… мне придётся сломать не только сговор врачей. Мне придётся сломать его верность. Или обернуть её себе на пользу.       А для этого нужно было снова стать госпожой Итто. Не пациенткой. Не женой. Не девушкой из прошлого. А той, чьё слово было законом. Даже для того, кто когда-то дал клятву этот закон охранять любой ценой. — Тогда займи меня хоть чем-нибудь полезным, — произнесла я, и в голосе впервые зазвучала не язвительность, а усталая, почти детская просьба. Я облокотилась на руку, изобразив полную апатию. — Я чувствую, как тупею. Мозг требует работы, иначе я сойду с ума в этой тишине.       Дейки замер, оценивая. Видимо, он принял это за признак капитуляции, за возвращение к разумному диалогу. Его лицо смягчилось на долю секунды. — Хорошо. Я принесу вам что-нибудь для чтения. Из вашей личной библиотеки.       Он поднялся и вышел, на этот раз не прикрыв за собой дверь до конца. Щель в сантиметр — вот всё, что мне было нужно. Я отсчитала мысленно тридцать секунд, убедившись по затихшим шагам, что он действительно ушёл, а не затаился в коридоре.       Затем неспешно нажала кнопку вызова. Не резко, а так, будто поправляла одеяло. Иззао появился через две с половиной минуты — ровно столько, сколько требовалось, чтобы дойти от своего кабинета. Его белый халат был безупречен, взгляд — профессионально отстранённый. — Госпожа Итто? Вас что-то беспокоит? — Он склонил голову, но его глаза уже бегло скользнули по мониторам, проверяя показатели. — Доктор… этот постоянный шум, — я тихо вздохнула, позволив голосу дрогнуть. Я не просила, я делилась симптомом, как образцовая пациентка. — Не внешний. Внутри головы. Такой… навязчивый гул. Я не могу сосредоточиться даже на своих мыслях. Это нормально? После… того, что случилось?       Я посмотрела на него прямо, позволив в глазах отразиться не панике, а утомлённому недоумению. Игра на его профессиональном эго.       Иззао нахмурился, его пальцы непроизвольно постучали по металлической планшетке. — Акустические фантомы… Да, такое бывает при серьёзной гипоксии. Организм пережил сильнейший стресс. Нервная система даёт сбои. Вам нужен качественный, глубокий сон, чтобы мозг начал восстанавливаться. — Снотворное? — спросила я с лёгкой, наигранной брезгливостью, как будто сама мысль была мне противна. — Только не эти капли, от них потом будто в болоте провалялась. — Хорошо. Я пропишу вам мягкое небарбитуратное снотворное. Медсестра принесёт его с вечерним обходом. А пока… — он повернулся к выходу, но на пороге обернулся. Его взгляд стал немного мягче, почти отеческим. — Касикоми, ты должна понимать. Твоё тело пережило клиническую смерть. Это не простуда. Каждая клетка помнит этот шок. Отдых — не роскошь. Это лекарство. Даже самый мощный двигатель нуждается в полной остановке для перезапуска. — Я понимаю, — прошептала я, опустив глаза в идеальной имитации покорности. — Я постараюсь.       Я откинулась на подушки, закрыв глаза, но не чтобы спать. Чтобы репетировать в уме каждый шаг. Каждый поворот коридора, который я подсмотрела за эти дни. Выражение лица — не беглянки, а уставшей сотрудницы, идущей на перекур.       Дейки думал, что сломал мою волю. Иззао думал, что лечит моё тело. Они оба ошибались.       Они готовили для меня клетку из шёлка и заботы. А я в этой клетке точила кинжал из обмана.       Ближе к вечеру вошла дежурная медсестра. В её руках — маленький пластиковый стаканчик с одной таблеткой и карта назначений. — Время вашего лекарства, госпожа Итто. Поможет уснуть. — Спасибо, — пробормотала я голосом, полным искусственной усталости. Я взяла стаканчик, поднесла ко рту, сделала глоток воды и сработала как фокусник. Язык прижал таблетку к нёбу, глоток прошёл мимо. Я показательно сглотнула, сделав глотательное движение, и протянула пустой стаканчик обратно. — Спокойной ночи, — кивнула медсестра, поставила галочку в графике и удалилась, её шаги затихли в коридоре.       Только когда дверь мягко закрылась, я позволила себе выдохнуть. Таблетка, уже начинавшая горько таять, была аккуратно выплюнута мне в ладонь. Она лежала там — маленькая, белая, коварная. Инструмент. Я подошла к раковине, сполоснула её, завернула в уголок бумажной салфетки и… не выбросила. Нет. У неё была другая роль.       Я заварила два пакетика крепкого чёрного чая в больничных кружках. В одну, свою, положила выплюнутую таблетку. Она быстро растворилась в кипятке, не оставив следа. В другую, для Дейки, — нет. Я поставила обе кружки на тумбочку и прикрыла их журналом, словно оберегая от остывания. Ловушка была установлена.       Как и предполагалось, Дейки появился ровно в 20:00. Час, когда больница впадала в странный, сонный транс. Дневная суета стихала, ночные смены ещё не вошли в ритм. Коридоры пустели, свет приглушался, а у поста медсестёр начинали клевать носом.       Он вошёл тихо, но его присутствие всегда меняло атмосферу в комнате — будто включался мощный, невидимый прожектор наблюдения. Сейчас он казался особенно усталым. Тень щетины на щеках, чуть более смятый воротник рубашки. Он нёс тяжёлую папку с бумагами — видимо, пытался совмещать несовместимое: быть и тут, и в «Адель». — Вы должны отдыхать, а не ждать меня, — произнёс он, но в его голосе не было упрёка, а лишь привычная, утомлённая забота. — Я не ждала. Я заварила чай, — сказала я просто, без эмоций, указывая взглядом на кружки. — Бери свою. В этой, наверное, уже остыл.       Я откинулась на подушки, делая вид, что потягиваю из своей кружки. На самом деле губы лишь слегка касались края. Чай с снотворным стоял нетронутым у меня в руках, а я протягивала ему чистую кружку — ту, что стояла дальше от меня, ближе к нему.       Всё зависело от одного движения, от того, какую кружку он возьмёт. Если возьмёт «мою» — план рухнет, и мне придётся импровизировать. Но Дейки был человеком привычки. Он взял ближайшую к себе, ту, что я ему мысленно и предназначила. Его пальцы обхватили тёплую керамику. — Спасибо, — пробормотал он, поднося кружку к губам.       Я наблюдала, не моргая, над краем своей кружки. Сердце замерло, затаившись в груди.       Каждый глоток, который он делал, отмерял секунды до моей свободы. — Как на работе? — спросила я, поддерживая видимость нормального разговора, пока яд невидимо растекался по его венам. — Без изменений. Всё под контролем, вам не стоит волноваться, — ответил он, но его голос уже звучал чуть гуще, медленнее. Он устало зевнул, широко, по-звериному, и попытался устроиться удобнее в жёстком больничном кресле, будто оно вдруг стало ему тесно.       Адреналин застучал в висках. Он начал действовать. Быстрее, чем я ожидала. — Тогда, может, я почитаю тебе? — предложила я, и в моей улыбке была лёгкая, наигранная игривость.       Дейки с трудом сфокусировал на мне взгляд, изогнув бровь. — Вы хотите усыпить меня окончательно своей трагичной литературой? — Хочу приобщить к русской классике. Кто, если не я? — тихо, почти колыбельно, начала я, листая воображаемые страницы. Мой голос стал низким, монотонным, инструментом гипноза. — «Ни тоски, ни любви, ни печали, ни тревоги, ни боли в груди, будто целая жизнь за плечами и всего полчаса впереди…» — Звучит… депрессивно, — пробормотал он, его голос стал тягучим. Он закинул голову назад, веки уже смыкались сами собой, будто налитые свинцом. — Похоже на… хокку про самоубийство…       Я продолжала читать, слово за словом, строфа за строфой, пока его дыхание не стало глубоким и ровным, а рука, державшая пустую кружку, безвольно соскользнула с подлокотника. Кружка упала на мягкий больничный ковёр с глухим стуком. Он не шелохнулся.       Я замерла, считая до ста. Тишина. Только его тяжёлое дыхание и тихий гул больницы за стеной.       Тогда я двинулась. Не резко — резкость могла разбудить даже усыплённый мозг. Я сползла с кровати, и первый же шаг напомнил мне, что я не та, кем была. Мышцы дрожали от слабости, в боку дёрнулась старая боль. Я подавила стон, сделав вид, что просто поправляю одеяло на его коленях.       Мои пальцы, холодные и точные, провели обыск. Наружные карманы пиджака — ключи, кошелёк. Внутренний карман… Да. Гладкий, холодный корпус моего телефона. Он забрал его, конечно. Как и мою свободу.       Я включила его. Яркий свет экрана в темноте показался взрывом. Я быстро открыла диалог с Тачибаной. Сообщение было лаконичным, как приказ: «Выхожу. Жди у южного служебного выхода через час. Не звони. Не подходи к главному входу».       Отправила. Затем — полное удаление истории вызовов и сообщений. Я положила телефон обратно в его карман, в то же положение.       Последний раз взглянула на Дейки. При свете ночника его лицо, обычно такое собранное, казалось молодым и беззащитным. На секунду что-то ёкнуло внутри — не жалость, а странное чувство предательства. Я предавала не помощника. Я предавала единственного человека, который в этом мире будущего сражался за меня, пусть и своим удушающим способом.       Я погасила это чувство, как тлеющий уголёк. Сентиментальность — роскошь для беглецов.       Повернувшись, я шагнула в зев открытой двери. Пустые, плохо освещённые коридоры больницы протянулись передо мной, как артерии гигантского спящего чудовища. Воздух пах хлоркой, старостью и страхом. Где-то вдалеке тихо звякнул лифт.       Я вдохнула этот запах свободы, смешанный с опасностью, расправила плечи под тонкой больничной рубашкой и сделала первый шаг в неизвестность. Не как пациент. Не как жертва. Как призрак, вырвавшийся из-под надгробия собственного прошлого, чтобы отыскать могилы других и докопаться до правды, какой бы чудовищной она ни была.       Идти было мучительно. Каждый шаг отзывался в теле глухим, простреливающим эхом — будто кости, только что собранные заново, грозились рассыпаться снова. Я опиралась о холодную кафельную стену, оставляя на ней влажные отпечатки ладоней, и заставляла дрожащие, ватные ноги двигаться вперёд. Воля против плоти. И плоть проигрывала с треском.       Дверь на лестничную клетку оказалась неподъёмной. Пришлось навалиться на неё всем весом — жалким, обессиленным весом выздоравливающего скелета. Она поддалась с глухим скрипом, впустив меня в царство бетона, эха и запаха старой пыли.       Спуск по лестнице превратился в пытку. Босые ступни, привыкшие к стерильным простыням, ступали по шершавому, ледяному бетону, и каждый контакт был уколом. Я почти не шла — сползала, цепляясь за поручни, как утопающий за соломинку. Каждый пролёт казался бесконечным. Звон в ушах сливался со стуком собственного сердца. Я преодолела всего два этажа, но чувствовала себя так, будто спустилась в самую преисподнюю и выбралась обратно.       Вестибюль. Свет. Люди. Я слилась с толпой пациентов в халатах — призраков на перекуре. Их лица были серыми, глаза пустыми. Я опустила взгляд, спрятала дрожащие руки в рукава и пошла, стараясь встроиться в их медленную, апатичную поступь. Камуфляж отчаяния. И вот — дверь. Последний барьер. Я толкнула её плечом и вывалилась на улицу.       Воздух. Не стерильный, не пахнущий хлоркой и смертью. Воздух живого города: резкий, холодный, густой от выхлопов, пыли, далёкой жареной еды и чужой жизни. Я вдохнула его так глубоко, что закашлялась, но это был сладкий, долгожданный спазм свободы.       Прижавшись спиной к шершавой стене больницы, как к последней точке опоры в уплывающем мире, я поползла к месту встречи. В глазах плыло, ноги подкашивались. И тогда я увидела его: невзрачный седан, притаившийся в тени разросшихся клёнов, как хищник в засаде.       Дверь водителя открылась, и из неё вынырнула фигура Наото. Он двигался быстро, без лишних слов, его лицо в полумраке было напряжённой маской. Он подхватил меня под локоть, его хватка была твёрдой, почти грубой — не забота, а эвакуация. — Ты узнал… где он? — выдохнула я, и мой голос прозвучал, как скрип ржавых петель. Дышать было больно. — В церкви на окраине Токио, — прошептал тот, и я кивнула.       Машина не ехала — она мчалась, проглатывая асфальт, а каждая неровность отдавалась в моём измождённом теле тупым ударом. Сердце сжималось в груди не от скорости, а от предчувствия. Оно билось в такт одному немому, отчаянному заклинанию, крутившемуся в голове: «Пусть это ошибка. Пусть это подстава. Пусть он жив. Пусть это будет чьё-то чудовищное, отвратительное представление. Только не это. Не конец в гробу».       Храм Святой Софии вырос перед нами, как призрак из ночи: позолоченные луковки куполов, тёмные витражи, тяжёлые двери. Мы не пошли через главный вход. Наото, словно знаток этих мест, повёл меня к заднему двору, к порванной секции сетчатого забора. Мы пролезли, как воры. Как осквернители. Я поднималась по длинной, холодной каменной лестнице к боковой двери, каждый шаг отдавался эхом в пустой тишине. Над дверью висел строгий лик Спаса. Я машинально, почти неосознанно, перекрестилась — жест, выученный в детстве и давно забытый. И, словно в ответ на кощунственную молитву, дверь не была заперта. Она поддалась под моим давлением с тихим скрипом, приоткрывшись в чёрную щель.       Я обернулась. Наото стоял в тени, его фигура сливалась с темнотой. Он лишь покачал головой: «Я буду здесь. На страже».       Ввалившись внутрь, я окунулась в абсолютную, гулкую тишину, нарушаемую лишь моим собственным прерывистым дыханием. Воздух был густым — запах ладана, старого дерева, воска и… чего-то ещё. Сладковатого, тяжёлого. Запаха смерти.       Из притвора открывался вид на среднюю часть храма. И там, в лучах одного-единственного тусклого светильника, стоял он. Чёрный, лакированный гроб. Безупречный, холодный, окончательный.       Мои ноги понесли меня вперёд сами, будто против воли. Шаги отдавались гулким эхом под сводами. Слёзы не текли — они застыли в глазах, превратив мир в размытое, дрожащее полотно. Я дошла, протянула руку. Пальцы скользнули по гладкому, ледяному лаку. Я обошла гроб, подойдя к изголовью. Сердце не билось. Оно замерло, превратившись в комок льда в груди.       Я зажмурилась, в последний миг надежды, в последнюю секунду недостоверности. И открыла крышку.       Тишину разрезал скрип петель — звук, от которого содрогнулась бы душа.       Сначала — ничего. Только белая ткань, саван, натянутый над очертаниями тела. Я впилась в неё взглядом. Минута. Другая. А потом моя рука, жившая своей собственной волей, потянулась к краю ткани и дёрнула.       Ткань соскользнула.       Воздух застрял в лёгких, вырвавшись коротким, хриплым всхлипом. Мой взгляд упал на то, что было под ней — и мир перевернулся.       Это было не лицо. Это была карикатура на лицо, изуродованная, развороченная масса плоти, кости и тёмных, спутанных волос. Там, где должен был быть лоб, — впадина. Там, где рот, — чёрная, беззубая дыра. Одна щека уцелела, странно нетронутая, бледная и почти мирная, контрастируя с кошмаром вокруг. От неё шли клочья кожи, обнажая белое, неестественное в тусклом свете — кость.       Я инстинктивно отпрянула, прижав кулак ко рту, чтобы задавить крик, который рвался наружу, грозя разорвать горло. Вместо крика вырвался тихий, сдавленный стон. — Нет… — прошептали мои губы, уже не слушаясь. — Нет. Нет. Нет.       Я не могла отвести взгляд. Это был гипнотический ужас. Я шагнула ближе, преодолевая тошноту, и моя рука, дрожащая, поднялась. Кончики пальцев коснулись уцелевшей щеки.       Кожа была холодной, восковой, абсолютно чужой. Ничего от его тепла. Ничего от его упрямой, живой силы. — Майки… — имя сорвалось с губ шёпотом, полным невыносимой боли и недоумения. — Почему? — завыл уже внутренний голос, ломаясь. — Почему ты это сделал? Как ты… мог? Кто тебя… к этому…       Вопрос повис в гулкой, безответной тишине храма. Но другой вопрос, более страшный, уже поднимался из глубин сознания, холодный и ясный: «А если он не делал этого сам? Если кто-то постарался, чтобы это выглядело именно так?» Я пыталась убедить себя, что это не он. Он не мог. — Ты обещал быть со мной… — прошептали одни губы.       Я стояла над развороченными останками человека, которого, как я теперь понимала, всё ещё любила — любовью той другой себя, любовью, ставшей частью моей собственной, исковерканной души. И в этом ужасе рождалась не только скорбь. Рождалась ярость. И новая, чудовищная цель.       Слёзы текли по щекам холодными, солёными ручьями. Я механически стирала их тыльной стороной ладони, но они не прекращались, оставляя на коже липкие, солёные дорожки, смешиваясь с пылью гроба. Я плакала не только по нему. Я плакала по той Каси, которая умерла вместе с ним, по тому миру, который был украден, по своему бессилию.       И тут — шаги. Не торопливые, как у Наото, а медленные, размеренные, церемониальные. Они отдавались эхом под сводами, нарушая священную тишину скорби. Сначала я подумала, что это смотритель или священник. Но что-то в ритме заставило меня обернуться.       В проёме тёмного притвора стоял мужчина. Высокий, статный, будто выточенный из мрамора. Его волосы цвета ржавой меди ниспадали тяжёлыми волнами до пояса, контрастируя с ледяной бледностью кожи. Но не это приковало взгляд. Его лицо было изуродовано двумя глубокими, отвратительными шрамами, расходившимися от уголков губ, будто кто-то насильно растянул ему рот в вечной, жуткой улыбке. А глаза… голубые, как зимний лёд, и совершенно пустые. — Ты приняла моё приглашение, — произнёс он. Голос был низким, бархатным, и от этого вдвойне противоестественным в этом месте. — Как это… трогательно.       Лёд пробежал по спине. Я инстинктивно отступила на шаг, пяткой наткнувшись на пьедестал гроба. Я не знала его. Но что-то знало меня. Какая-то глубинная, животная часть моего существа сжалась в комок ужаса. — Простите? Мы… знакомы? — выдавила я, и мой голос прозвучал хрупко и глупо, как у ребёнка, застигнутого врасплох.       Мужчина тихо рассмеялся — звук, похожий на скрип ржавых петель. — О-хо-хо. Госпожа вновь играет в наивную девочку? Как очаровательно. — Он сделал шаг вперёд, затем другой, сокращая дистанцию с пугающей, неспешной уверенностью хищника. — После всех этих лет… та же жалкая маска.       Он был уже рядом. Запах от него — дорогой парфюм с горькой ноткой чего-то химического, лекарственного. Его рука в белой перчатке молниеносно взметнулась и впилась пальцами мне в лицо, сжимая челюсть с такой силой, что кости затрещали. Боль, острая и унизительная, пронзила меня. — О чём же эти слёзы, а? — прошипел он, наклоняясь так близко, что я видела каждый рубчик на его шрамах. Его дыхание пахло ментолом и металлом. — Разве не ты довела его до этого? Не ты вынудила его взять пистолет? Это ты убила его, Касикоми. Твоими руками. — Что?! — хриплый крик вырвался из меня. Я ударила его по руке, но мой удар был слабым, жалким шлепком, который он даже не почувствовал. Я была тряпичной куклой в его железной хватке. — Отпусти! Я ничего не понимаю! — О, не понимаешь? — Он притворно-огорчённо покачал головой, и его шрамы исказились в ещё более чудовищную гримасу. — Как удобно. Забыть всё. Сбежать. А вину-то оставить здесь. Вся эта грязь — на тебе. Ты бросила его. Оставила гнить в его величии. И за это… — его голос упал до интимного, ядовитого шёпота, — …за это королева должна разделить ложе со своим королём. Навеки. В тлении.       Он рванул меня к себе, к краю открытого гроба. Запах смерти ударил в лицо. Его сила была абсолютной. В глазах потемнело от паники и боли. — Стой! — закричала я, но это был уже не человеческий крик, а хриплый рёв загнанного зверя, рвущийся сквозь сдавленное горло. — Я тебя не знаю! Что ты хочешь?! Что я тебе сделала?!       Его ледяные голубые глаза вспыхнули каким-то внутренним, нездоровым огнём. — Что я хочу? — он прошипел, и его шрамы растянулись в ужасающую пародию на улыбку. — Я хочу исполнить последнюю волю. Привести в порядок то, что ты испортила. Отдать долг.       Его хватка на моей челюсти ослабла на миг — лишь для того, чтобы перебросить меня, как тряпичную куклу. Спина с глухим стуком ударилась о холодный, лакированный бок открытого гроба. Прежде чем я успела вдохнуть, его руки, сильные, как тиски, обвили мою шею. Большие пальцы впились в яремную впадину с хирургической точностью. — Если бы не твоя трусость… — его голос гремел у меня прямо в ушах, горячий и ненавидящий. — Если бы не твоё бегство… Если бы ты сражалась рядом, как клялась, он был бы жив! Ты взяла его силу и предала! Ты — пустое место без него! Бесполезное!       Воздух перекрыло начисто. Я рванулась, забилась в немой, животной панике. Ногти впились в его перчатки, в лицо, царапая бледную кожу рядом со шрамами. Он даже не моргнул. Казалось, он не чувствовал боли вообще. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь меня, в какую-то свою миссию, свой долг, который был страшнее любого безумия.       Силы таяли с каждым ударом сердца, которое бешено колотилось в сдавленной грудной клетке, пытаясь протолкнуть несуществующий кислород. В ушах поднялся нарастающий гул — шум океана, поглощающий все звуки. Поле зрения сузилось до туннеля, в конце которого плясали его безумные голубые глаза.       Пальцы ослабли. Последнее, что я успела сделать, — это слабо, безнадёжно ухватиться за его запястья, пытаясь оторвать эту железную петлю. Тьма набегала с краёв, густая, бархатная, неумолимая.       И тогда, прямо в центре этого наступающего небытия, взорвалась вспышка.       Ни света. А абсолютной, всепоглощающей темноты. Она выстрелила изнутри черепа, словно лопнула какая-то последняя, сдерживающая плотина. Это не было потерей сознания. Это было падением. Стремительным, безудержным падением в чёрную, беззвёздную пустоту, где не было ни звука, ни боли, ни этого лица со шрамами, ни запаха смерти.       Только стремительный, оглушительный поток ничего, уносивший с собой последние обрывки мысли, последний след сопротивления, последний шёпот его имени в оставленном позади мире.