Нулевая точка

      Каждый вдох обжигал, словно в лёгкие впрыснули раскалённый песок. Голова раскалывалась на куски, пульсирующая боль в висках вторила назойливому писку кардиомонитора — знакомому саундтреку моей взрослой жизни.       С усилием, граничащим с последним ресурсом организма, я разлепила веки. Перед глазами плавал туманный полумрак приватной палаты. Монитор, стены, трубочки, высасывающие из меня жизнь, — всё это было до боли знакомо. «Адель» — моя личная тюремная камера класса люкс.       Попытка пошевелиться вызвала приступ удушья. Кашель раздирающим спазмом пробежал по телу, заставляя судорожно хватать ртом воздух — словно пытаясь вытянуть кислород из пустоты. «Где я? В будущем? Или прошлое, словно воронка, вновь затянуло и выплюнуло обратно? Всё это… реально или плод больного воображения?» — промелькнуло в голове.       Чужие, но такие родные руки бережно легли на мои плечи, гася конвульсии дрожи. Маску кислорода сняли, и в полумраке ночника я увидела Дейки. Его обычно бесстрастное лицо излучало столько усталости и напряжения, что холод пробежал по спине. — Госпожа, — голос Дейки был едва слышен, но каждое слово отпечатывалось в сознании тяжёлым грузом. — Вы понимаете меня? — Почему… я здесь? — мой голос напоминал скрип старой двери. Пальцы скользнули по датчикам на груди, фиксирующим редкие удары сердца.       Дейки опустил взгляд, и пальцы, сжимавшие дужки очков, напряглись сильнее. — У вас произошла остановка сердца, — сообщил он, и каждое слово прозвучало, как хруст снега под сапогами. — Всего на пять минут. В машине скорой помощи, когда вас везли из квартиры Тачибаны. Интубировали и восстановили сердечную деятельность по приезду. — Я… умерла? — произнесла я, и фраза прозвучала как приговор, исходящий не от меня, а от судьбы. — На пять минут, — ответил он, и его голос стал тише, но напряжённее. — Я действовал по утверждённому вами чрезвычайному протоколу, госпожа. Чтобы защитить «Адель» от конкурентов, пока вы отсутствуете.       Сердце, только что затихшее, вновь заколотилось, отозвавшись резким сигналом на мониторе. — Какой именно протокол? — прошептала я, зная ответ, но ненавидя себя за догадку.       Дейки устремил на меня взгляд, и я увидела в нём не исполнителя, а военного, исполнившего приказ вопреки собственному желанию. — Я официально зарегистрировал наш брак и обнародовал новость. Теперь я — ваш супруг и единственный уполномоченный представитель, управляющий активами и принимающий решения от вашего имени. Иначе родственники и директора уничтожили бы компанию за считаные дни.       Воздух снова перестал поступать в лёгкие — но причиной была не болезнь. Брак. Решение, от которого я так долго бежала, как от пожара. — Две недели… — прохрипела я. — Я находилась здесь две недели? А как насчёт… разговора с Тачибаной? Что было после него? Это произошло до остановки сердца или…       Я умолкла, осознавая, что звучу как помешанная. Но Дейки почувствовал мой посыл.       Он всегда понимал меня с полуслова. — Скорую вызвал мистер Тачибана. Он рассказывал, что вы говорили о делах, когда вам внезапно стало плохо, — Дейки пристально взглянул на меня. — Он каждый день приходил, пока его не запретили пропускать. Постоянно спрашивал о вашем самочувствии, утверждал, что срочно нужно вас увидеть. О каком «общем деле» идёт речь, госпожа?       Я закрыла глаза, утонув в подушке. Вспышки воспоминаний проходили перед внутренним взглядом: Майки, Юко, Санзу, патрули, балкон, салют… Всё это казалось таким живым. Реальным. Боль от полученных ударов, тепло его губ, аромат бензина и ночного ветра…       Сон не может пахнуть так отчётливо.       Я открыла глаза и встретила взгляд Дейки. За официальным беспокойством скрывалась глубокая тревога. — Дейки, — произнесла я, и мой голос, хоть и хриплый после трубки и слабости, вновь приобрёл фирменную сталь госпожи Итто. — Немедленно свяжись с Тачибаной. Сообщи, что я очнулась и требую немедленного прибытия.       Каждое слово давалось через нестерпимую пульсацию в висках, но я заставляла себя говорить. Разговор с Наото был единственной возможностью соединить два разорванных мира в моём сознании. Реальность или сон — он был единственным, кто знал правду.       Дейки замер на месте. Его взгляд — обычно бесстрастное зеркало — на миг дрогнул, выдав смесь шока, беспокойства и чего-то ещё, более глубокого. Возможно, неодобрения.       Он видел, в каком я состоянии, слышал хрип в дыхании. И всё же приказ был произнесён той интонацией, которую он не мог игнорировать.       Он сделал едва заметный, почти машинальный шаг вперёд — порыв врача или друга, желавшего возразить, уговорить подождать. Но его дисциплина — та самая, что я в нём воспитала, — оказалась сильнее. Губы плотно сжались, обрезая невысказанную фразу. Плечи, на мгновение ссутулившиеся под грузом заботы, вновь выпрямились в безупречную, служебную прямую линию. — Слушаюсь, госпожа, — его голос прозвучал глухо, без эмоций.       Он развернулся на каблуках с военной выверенностью и покинул палату, бесшумно прикрыв за собой дверь. Через стеклянное окошко я увидела, как его силуэт замер в свете коридорных ламп, как он поднёс к уху телефон. Его поза была напряжённой, спина — неестественно прямой.       Теперь мне оставалось только ждать. Откинувшись на подушку, я попыталась игнорировать слабость, терзавшую тело, и жужжание аппарата под ухом.       К моему удивлению, Тачибана явился менее чем через час — будто дежурил в больничном парке, ожидая вызова. На нём была не полицейская униформа и не строгий костюм, а помятая рубашка и джинсы, словно он нарочно стёр с себя все признаки статуса.       В руках, плотно прижатая к боку, была потёртая папка цвета грязного асфальта.       Он вошёл без стука. Его взгляд — острый, протокольный — молниеносно просканировал меня: бледность кожи, синеву под глазами, провода, опутавшие тело. На долю секунды в его глазах мелькнуло нечто похожее на сострадание, но тут же было задавлено холодным расчётом. Он сел на стул так, чтобы между нами не было барьера, положив папку на колени. — Что случилось? — выдохнула я, и голос прозвучал хрупко, вопреки всем попыткам его укрепить. — Почему мы здесь? Почему я… — Не знаю, — перебил он, пожав плечами. Жест был странно беззаботным для человека в реанимационной палате. — Конкретного ответа у меня нет. С Такимичи всё в порядке. Он пришёл в себя сутки назад, без осложнений. Ест, пьёт, паникует, — он внимательно наблюдал за моей реакцией. — У вас, видимо, индивидуальная непереносимость. Побочный эффект от игры с причинностью.       Его слова повисли в стерильном воздухе, наполненном тихим писком аппаратуры. «Индивидуальная непереносимость». Как будто я съела что-то не то, а не пережила смерть и рождение в другом времени. — Тогда… ничего не изменилось? — спросила я, и в голосе прозвучала та самая детская, обречённая надежда, которую я ненавидела в себе. — Мы вернулись в ту же точку? — Не совсем. — Пальцы Наото постучали по папке. — Когда Такимичи очнулся в своей временной линии, он… спутал меня с Хинатой. Схватил за руку. Это был рефлекс, сбой. Но этого хватило, чтобы нить времени дрогнула и… дала нам ещё один шанс. Короткий промежуток. Я успел кое-что найти, пока петля не захлопнулась окончательно.       Он расстегнул папку не спеша, как хирург, готовящий инструмент. Оттуда он извлёк не современный лист распечатки, а пожелтевший, хрупкий клочок газеты. Бумага пахла пылью архивов и старой типографской краской. Он молча протянул его мне.       Я выхватила листок. «Токийская вечерняя хроника. Тринадцатое августа, 3-й год эпохи Хэйсэй». Мой взгляд, лихорадочный и неровный, побежал по заголовкам: «Убийство в районе Сибуя: тело подростка обнаружено на парковке»… «Полиция ищет свидетелей»… «В деле замешана наследница крупного состояния?»…       Сердце колотилось так, что датчики на груди должны были взвыть сиреной. Я грубо перелистнула страницу — и мир сузился до одной фотографии.       Чёрно-белый снимок, зернистый, но неумолимо чёткий. Рюгуджи Дракен. Мальчишка с выбритыми висками и драконом. Тяжёлый, испепеляющий взгляд. Под фото — подпись: «Жертва. Рюгуджи Дракен, 17 лет. Был зарезан на парковке. Орудие убийства не найдено».       Воздух покинул лёгкие. Газета задрожала в моих руках. Я подняла глаза на Наото. Его лицо было каменной маской ожидания. — Вы убили Рюгуджи Кена? — спросил он. Голос был абсолютно ровным, без осуждения, без угрозы. Просто констатация возможного факта, как в полицейском протоколе.       Я открыла рот. Ничего — кроме тихого, хриплого звука. Горло сжалось. Голова закружилась, мир поплыл. «Как бы смогла?» — этот вопрос вертелся в панике, как битое стекло. Но под ним, в тёмной воде подсознания, всплыло иное, ледянящее: «А если смогла? Что, если та, кем я была здесь, в этом прошлом… была способна на это?» — Я… не знаю, — наконец выдавила я, и это прозвучало не как оправдание, а как капитуляция разума перед пропастью в собственной памяти. — Я не помню… ничего подобного. Но как я могла? Я была… — я запнулась, не в силах договорить «я была другой» или «я была здесь недолго». Для него это был бы бред. — Даже если бы я очень хотела, чисто физически… Рюгуджи не был тем, кого можно зарезать в тёмном переулке. Он был… осторожен. Как старый волк. Он чуял угрозу за версту. — Госпожа Итто, — голос Тачибаны был тихим, но пронизывающим, как луч фонарика в тёмной комнате. — Вы до сих пор не помните своё прошлое? Даже сейчас, после всего?       Я покачала головой, чувствуя, как стыд и бессилие подкатывают комом к горлу. Я была слепцом в лабиринте собственной жизни. — Не помню. Не знаю почему. — Я приложила пальцы к губам, будто пытаясь удержать внутри крик или новую волну тошноты. — В любом случае убийство Рюгуджи — лишь часть мозаики, — произнёс он так спокойно, словно сообщал прогноз погоды. Из папки он извлёк другой лист: не пожелтевшую архивную пыль, а хрустящий, свежий выпуск газеты, датированный двумя днями назад. — Есть проблема посвежeе.       Он протянул его мне. Бумага пахла типографской краской и бедой.       Мой взгляд упал на фотографию — и сердце остановилось. Нет, не остановилось: оно просто выпало в пустоту. Тёмноволосый брюнет. То самое лицо, которое смотрело на меня с доски в квартире Тачибаны с вызывающей, надменной улыбкой. Манджиро Сано.       Но улыбки на этой фотографии не было. Был строгий, деловой портрет. А под ним — подпись, которая пронзила сознание, как пуля, описанная в статье: «Директор трастового фонда „Сано Холдинг“ найден мёртвым в своём кабинете. Предварительная версия — самоубийство».       Бумага задрожала в моих руках с такой силой, что послышался сухой шелест. В глазах защипало — не от слёз, а от внезапной, абсолютной пустоты, будто кто-то выжег из меня всё содержимое раскалённым прутом. — Это… — голос сорвался. Я сглотнула, пытаясь найти хоть каплю влаги в пересохшем горле. — Почему? — выдавила я, и в этом одном слове был весь недоумённый, животный ужас.       Наото молча покачал головой. Его лицо было гранитной маской профессиональной отстранённости, но в глазах читалось тяжёлое понимание. — По данным, которые мне удалось найти до того, как дело засекретили, — он сделал паузу, — это классифицировано как суицид. Пистолет был в его руке. Выстрел… — Тачибана на секунду отвёл взгляд, — выстрел был произведён в рот. Под таким углом, чтобы пуля гарантированно прошла через ствол мозга. Мгновенная смерть. Бескомпромиссный выбор. Никаких следов борьбы, никаких предсмертных записок. Только он, оружие и тишина.       Тишина.       Она оглушительно зазвенела у меня в ушах, заглушая писк аппаратов. «Бескомпромиссный выбор». Майки? Тот, кто цеплялся за жизнь, за власть, за свою банду, за неё… сделал такой выбор? Нет. Это была не его рука. Это не могла быть его рука. Но чья тогда?       Я подняла глаза с газеты и встретилась взглядом с Тачибаной. В его усталых глазах читался уже не вопрос, а приговор. Мы оба понимали: это не было совпадением. Смерть Рюгуджи в прошлом. Смерть Сано в будущем. И я была нитью, связывающей оба трупа.       Аппарат у кровати взвыл протяжно и тревожно, но звук пробивался сквозь вату, которой, казалось, набили мою голову. Единственной реальностью в этой стерильной клетке были леденящие строки газеты и мысль, въевшаяся в сознание, как морозный узор в стекло: Кто-то методично стирал с карты времени всех, кто был связан с Томаном. И, возможно, я была следующей в списке. Или хуже — исполнительницей, не помнящей своих преступлений.       Дыхание перехватило — не метафорически, а физически, будто грудь сдавили стальным обручем. Я судорожно рванула воздух, но лёгкие отказывались расширяться, захлёбываясь собственной паникой. Сердце колотилось где-то в горле бешеным, хаотичным ритмом. Монитор завизжал пронзительно, заливая комнату алым светом тревоги — тахикардия, 180 и растёт.       Наото подскочил. Его руки неуверенно потянулись ко мне, чтобы помочь лечь, но в его движении читался скорее ужас свидетеля, чем уверенность спасателя.       Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стопор. Ворвался Дейки; его лицо, всегда бесстрастное, было искажено редкой для него яростью и страхом. Следом, стремительной, целенаправленной тенью, промелькнул Иззао. — В сторону! — рявкнул Дейки, грубо отбрасывая Тачибану от кровати. Тот отлетел к стене, не сопротивляясь; взгляд был прикован ко мне.       Но прежде чем они навалились на меня с профессиональной решимостью, я вцепилась в руку Наото. Не умоляюще — с силой отчаяния, переходящего в ярость. Ногти, ещё недавно бывшие безупречным маникюром госпожи Итто, впились в его кожу, оставляя красные, сочащиеся борозды. — Найди, когда служба! — выдохнула я хрипло, захлёбываясь, но впиваясь в него взглядом, полным безумной настойчивости. — Я обязана увидеть его! Обязана! — Прочь! — голос Дейки прозвучал как удар хлыста. Он сильной, безжалостной хваткой оторвал мои пальцы от руки Тачибаны и буквально вытолкал того в коридор, захлопнув дверь. В его глазах, мелькнувших в последний миг, я увидела не полицейского, а загнанного зверя, который сам не знал ответов.       А потом наступил холодный, методичный ад. Иззао, не тратя ни секунды, пережал трубку инфузомата и ловким движением выдернул иглу подключичного катетера. Лёгкая, странно не болезненная волна холода разлилась по ключице. В его руках мелькнул шприц с прозрачной жидкостью. — Успокойтесь, госпожа. Сейчас всё наладится, — его голос был низким, гипнотически ровным — голосом палача, обещающего избавление.       Я попыталась отшатнуться — слабо, бессмысленно. Моё тело уже не слушалось. Острый укол в бедро. Сначала — ничто. А потом… тишина.       Не внешняя. Внутренняя. Шум в ушах, гул крови, визг монитора, собственный хрип — всё это стало удаляться, как будто меня выдернули из мира и опустили в густой, тёплый мёд. Дыхание выровнялось само собой — предательски ровно. Веки налились свинцом и без моей воли мягко сомкнулись, отсекая свет, лица, боль, ужас.       Последним, что я успела почувствовать, было не облегчение, а яростное, бессильное сопротивление. Потому что это был не сон.       Это было отключение.       И я провалилась в него с единственной чёткой мыслью, успевшей кристаллизоваться в тонущем сознании:       Они хотят меня тихой. Они хотят, чтобы я не искала. Но я найду. Даже если мне придётся разгребать свою собственную могилу, чтобы докопаться до правды.