Нулевая точка

      Потирая сонные глаза, я медленно и нехотя тащилась к ожидавшему меня такси. Благо, денег в моём кошельке всегда хватало — мать, при всех своих недостатках, не скупилась на содержание.       Забравшись на заднее сиденье, я сильнее укуталась в чёрное худи, которое явно было на пару размеров больше и пахло чужим, но знакомым запахом — Майки. Прижавшись плечом к холодному стеклу, я скользила взглядом по проносящимся мимо огням засыпающего города. Я намеренно наделась в простую уличную одежду — джинсы, свитер, старые кеды, — чтобы ничто не выдавало моей принадлежности к Томану и не притягивало лишних проблем.       Поездка была тихой и спокойной. Таксист молчаливо смотрел в темноту дороги, в салоне тихо наигрывала невнятная радио-мелодия. Но когда машина наконец остановилась у подножия холма, к горлу будто подкатил тяжёлый, ледяной ком. «Крепись, София. Он просто заносчивый подросток — таких ты перевидала сотни на переговорах. Не сожрёт же он тебя… физически».       Мысленно усмехнувшись собственной браваде, я расплатилась и вышла из машины.             Дверь захлопнулась с глухим стуком, и моя искусственная решимость мгновенно испарилась, уступив место ползучему холоду. Меня встретили плотная, почти осязаемая темнота и неестественная тишина, нарушаемая лишь назойливым стрекотом цикад и редким, далёким визгом шин где-то за спиной.       Глубоко вдохнув запах ночной влаги и старого камня, я направилась к подножию храма. Санзу обернулся на звук моих шагов почти мгновенно — хотя я старалась ступать как можно тише, подсознательно оттягивая нашу встречу. «Сильный боец?» — пронеслось у меня в голове, пока я оценивающе окидывала его взглядом.       Длинные пепельные волосы, собранные у основания шеи. Невысокий, почти хрупкий на вид рост, тонкие запястья. Если бы не мешковатая чёрная форма Томана, его вполне можно было бы принять за миловидную, несколько угрюмую девушку. Но его взгляд — ледяной, острый, полный неприкрытой брезгливости и превосходства — моментально выстроил между нами незримую, но прочнейшую стену. — Опаздываешь. И почему не по форме? — начал он без приветствий и без паузы, будто выдав залп обвинений.       Я лишь изогнула бровь и посмотрела на экран телефона. До десяти оставалось ещё пять минут. — Я не хотела светиться в тёмное время суток. Или ты как раз этого и хочешь? Какой благородный порыв, — небрежно парировала я, пряча телефон в карман.       Санзу показательно закатил глаза, и в этом жесте была целая вселенная презрения. — Не умничай. Мы с тобой не друзья, чтобы обсуждать логику. — Он резко оттолкнулся пяткой от земли, развернулся на месте и зашагал вперёд, в темноту переулка, даже не удостоверившись, что я иду следом.       Я замерла на секунду. Его шаги были поразительно бесшумными: не топот и не шарканье — едва уловимый шорох подошв по асфальту. Он двигался как тень, растворяясь в полумраке между уличными фонарями. Я сузила глаза, чувствуя, как по спине пробегает холодок. «Слишком… профессионально. Слишком тихо. Это не подросток-хулиган. Это…»       Я медленно тронулась с места, сохраняя дистанцию в добрых пять шагов. Какое-то животное чутьё подсказывало, что сокращать её опасно. Что малейшее вторжение в его личное пространство может быть расценено как вызов и повлечь мгновенную, жёсткую реакцию. «Это же паранойя. Он не может меня настолько ненавидеть, чтобы ударить просто так. Майки бы не отправил меня с ним, если бы тот представлял реальную физическую угрозу… Правда же?»       Сомнения грызли изнутри, но разум заставил меня сфокусироваться. Я внимательно наблюдала за каждым его движением, впитывая детали, как аналитик на первом свидании с опасным конкурентом. Ровная, неестественно прямая спина — несмотря на расслабленную позу. Руки, спокойно сложенные за спиной: не болтающиеся без дела, а занятые определённым положением. Он шёл не как гопник на прогулке, а как солдат на патруле. Или как охотник, знающий, что его добыча где-то рядом. — Ставь ногу центром ступни, — его голос донёсся из темноты: тихий, раздражённый, безо всякого обращения. — От тебя слишком много шума. Слышно за версту. — Что? — прошептала я почти машинально, не ожидая ответа. Я опустила взгляд на свои кеды, будто видя их впервые. «Центр ступни?»       Я медленно покачала головой, осознавая абсурдность ситуации. Конечно. Всю свою осознанную взрослую жизнь я ходила на каблуках. Высоких, тонких, смертоносных. Там точка опоры была одна — подушечка стопы, носок. Мой шаг отточен годами: тихий, чёткий стук каблука, затем мягкое перекатывание. А теперь… теперь надо было переучивать мышцы, заставлять ногу опускаться на землю всей плоскостью, как медведь. «Но… чтобы простой подросток-гопник так задумывался о технике ходьбы… Это же бред. Так не бывает».       В голове, поверх страха, включился холодный, аналитический отдел. Это было не просто замечание. Это была конкретная, профессиональная корректировка. Так учат в спецподразделениях. Так советуют в руководствах по выживанию. Так не говорят на улицах обычные забияки.       Я лишь глубоко, бесшумно вдохнула и ускорила шаг, стараясь хоть немного сократить зияющую между нами дистанцию. Концентрируясь, я пыталась опускать ногу на землю всей стопой, как он велел. Это было неестественно и неудобно, но производило куда меньше шума.       Я не задавала вопросов. Не пыталась завязать диалог. Но вопросы копились внутри, давя на виски. Санзу вёл меня по лабиринту задних дворов, узких проходов и тёмных арок — в такие места я в здравом уме никогда бы не сунулась одна, особенно ночью. Он двигался с пугающей уверенностью, будто знал каждый закоулок, каждую покосившуюся ограду и каждую лужу. Это был не район — это была его территория.       В некоторых из этих тупиков кучковалась своя, местная шпана. Но стоило им заметить его силуэт в темноте, как они тут же отводили глаза, растворялись в тенях или делали вид, что увлечены своими делами. Ни одного вызова, ни одного косого взгляда. Только тихое, почтительное избегание. Наконец Санзу остановился, блокировав собой узкий проход. — Иди впереди. Здесь слишком людно, чтобы я шёл первым, — бросил он, и в его голосе не было заботы о моей безопасности. Это был приказ, продиктованный тактикой.       Напряжение между нами было осязаемо, как лезвие ножа, приложенное к горлу, — и так же холодно, как ночной ветер, режущий кожу. Я медленно, стараясь дышать ровно, пробиралась вперёд, пока Санзу внезапно не замер. Я остановилась и, преодолевая внутреннее сопротивление, обернулась. — Что-то случилось?       Он не ответил. Его взгляд был прикован к густой темноте впереди, будто он пытался различить в ней то, чего не могла видеть я. — Покурим, — наконец сказал он, отрываясь от созерцания пустоты и отворачиваясь от меня.       Он ловко достал из кармана пачку и зажигалку, выбил одну сигарету и с привычным, уверенным движением прикурил, сразу же повернувшись спиной. Он не просто отвернулся — он скрыл своё лицо, укрывшись дымной завесой и собственной фигурой. «Намеренно прячется. Даже от своей же… напарницы? Или он просто не считает меня за свою? Не хочет, чтобы я видела его выражение лица в этот момент?»       Я, не спуская с него взгляда, проделала те же манипуляции, доставая свою помятую пачку. Затяжка горьким дымом казалась почти ритуальной. Я «пилила» его спину взглядом, пытаясь прочесть хоть что-то в напряжённой линии его плеч. — Мы кого-то ждём? — не выдержала я тишины, нарушив негласное правило нашего хождения. — Да, — коротко, без интонации, выдохнул он вместе с клубом дыма, слегка запрокинув голову, будто изучая звёзды, которых из-за городской засветки почти не было видно.       Мы стояли так — два островка в темноте, разделённые метром и целой вселенной взаимной неприязни. Он ждал. Я ждала, не зная, чего. И в этой тягучей, наполненной дымом паузе, страх постепенно начал сменяться холодным, цепким любопытством. Кого же он — такой осторожный и скрытный — может ждать здесь, в самом глухом углу своего королевства?       Время тянулось невыносимо медленно. В конце концов я сдалась и устроилась на груде старых покрышек, закинув ногу на ногу. Санзу же стоял неподвижно, прислонившись к стене так, что полностью контролировал узкий проход: любой, кто выскочил бы из темноты, неминуемо угодил бы прямо в его руки.       Я нервно проверяла телефон. Время уже давно перевалило за полночь, а мы не узнали ничего нового и не сдвинулись с места. «Раздражает…» — я устало выдохнула дым.       И в этот миг услышала их — сбивчивые, торопливые, спотыкающиеся шаги. Человек бежал, не видя нас в темноте. За пару шагов до прохода Санзу молниеносно вскинул руку. В его пальцах блеснуло лезвие — не для удара, а как барьер, сигнал, угроза. Беглец отпрянул, подошвы заскользили по асфальту — и он с глухим стуком рухнул на землю.       Я удивлённо вскинула бровь. Санзу уже навис над упавшим, вцепившись в ворот его чёрной формы Томана, и вытащил его на полосу тусклого света. — Ты опоздал на целый час! Где остальные двое?! — его голос был тихим рыком, полным леденящей ярости.       Парень — молоденький и перепуганный — лишь мотал головой, захлёбываясь словами: — Нас… нас поймали! Человек двадцать! Я вырвался, но ребята… они всё ещё там!       Я соскочила с покрышек, стремительно приближаясь. — Опять? Группа на пару человек? Что это за… тактика? — я раздражённо покачала головой, чувствуя, как внутри закипает холодный гнев. — Возьми Итто и веди её назад, к храму, — приказал Санзу, грубо отшвыривая парня в мою сторону. Я лишь отступила, не собираясь его ловить. — А ты? — спросила я, хотя ответ был очевиден. — А я пойду за своими, — он уже разворачивался; движения были резкими и решительными. — Нет, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Ты не пойдёшь туда один. Они нападают толпой. Это не дуэль. — Итто, — он медленно повернулся, и в его глазах вспыхнули голубые огоньки чистейшей ненависти. — Здесь не ты раздаёшь приказы.       Я упёрла руки в бёдра, чувствуя, как адреналин вытесняет страх. — Это самоубийство. И я тебя туда не пущу.       Он сделал шаг вперёд, нависая надо мной и используя свой рост, чтобы подавить. Я не отступила ни на сантиметр, глядя ему прямо в лицо. — Итто, там мои люди, — прошипел он, и в его шёпоте слышалось металлическое скрежетание. — Пока мы тут с тобой в позы встаём, их могут калечить. Убивать. Понимаешь? — Вот именно потому! — выпалила я, чувствуя, как слова рвутся наружу сами. — Ты один туда не пойдёшь! Это не люди, которые дерутся за территорию! Это ублюдки, которые делают это для развлечения! Они не остановятся перед одним! Им нужна стая! — Итто! — его рык был низким, горловым, полным ярости и отчаяния. — Санзу, — ответила я, и мой голос впервые за весь вечер звучал спокойно и ровно, без тени страха. — Ты можешь меня ненавидеть сколько угодно. Но один ты туда не пойдёшь. Это самоубийство — и ты это прекрасно понимаешь. — И что же мне делать, маленький гений? — он язвительно усмехнулся, оскалившись под маской. — Взять тебя с собой, чтобы тебе тоже по морде надавали? — У тебя нет другого выбора, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза и не позволяя его взгляду сломить себя. — Ждать подкрепления — бессмысленно. Все либо спят, либо не успеют. Я — единственный твой ресурс здесь и сейчас. — Девчонка, которая даже ходить тихо не умеет?! — выкрикнул он, но в его голосе уже пробивалась трещина: гнев уступал место жёсткой необходимости. — Санзу, — я сделала шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. — Если бы я не была уверена, что могу быть полезной, я бы уже бежала отсюда. Я хочу помочь. Не тебе. Им.       Это последнее уточнение, казалось, заставило его замолчать. Он замер; острый взгляд сканировал моё лицо, будто ища ложь, слабость, игру. Взвешивая все «за» — внезапная помощь, даже такая сомнительная, — и все «против» — моя полная беспомощность в драке, недоверие, потеря времени.       Внезапно, не проронив больше ни слова, он лишь глухо, почти зверино, зарычал — звук, полный ярости на всю ситуацию, на врагов, на меня, на себя. И сорвался с места, стремительным, бесшумным шагом бросаясь в самую гущу темноты, откуда прибежал перепуганный парень.       Я не стала его окликать. Не стала спрашивать. Я просто бросилась вслед, отталкиваясь от асфальта, заставляя свои неспортивные лёгкие гореть, а ноги — двигаться с непривычной скоростью, пытаясь не отстать от его исчезающей в ночи тени.       Я не знала, куда мы движемся. Я лишь слепо следовала за Санзу, который нёсся к цели с пугающей, нечеловеческой точностью.       Когда он наконец замер, упираясь руками в колени и судорожно хватая ртом воздух, я остановилась рядом. И тут же ощутила — что-то не так. Было слишком тихо. Не тихо ночи, а гробовая, давящая тишина, в которой даже цикады смолкли. Я инстинктивно начала сканировать темноту, и мой взгляд выхватил едва заметное шевеление в чёрном провале между двумя гаражами.       Я не думала. Я рванула в сторону Санзу, с силой толкнула его вниз и прижала к холодному асфальту своим телом. В тот же миг над нашими головами, в сантиметре от затылка, с оглушительным дребезгом разбилось стекло, и в воздухе тут же повис едкий запах разлившегося бензина.       Мы с Санзу одновременно повернули головы, встретившись взглядами — в его впервые мелькнуло не презрение, а чистое изумление. А затем оба уставились в темноту. Из неё, словно из-под земли, начали появляться фигуры. Они выходили медленно, неспешно, уже уверенные в своей победе, обступая нас со всех сторон. Парни перешёптывались и хихикали; в их руках поблёскивали металлические цепи, издавая зловещий, неторопливый лязг.       Я медленно приподнялась, позволяя Санзу выбраться из-под меня, и мы синхронно встали на ноги, спиной к спине. Я смотрела в лица тем, кто был передо мной. Санзу — тем, кто был перед ним.       Сердце колотилось в горле, заглушая все звуки. Руки предательски дрожали. Нас было двое. Их — два десятка, не меньше.       Я тяжело сглотнула, пытаясь выдавить из себя хотя бы каплю слюны. Санзу же дышал ровно и глубоко. Он был ледяно спокоен — так спокойно, что это пугало больше, чем любая истерика. — Представьтесь, — потребовал он, и его голос был чист и звонок, без единой ноты страха.       В ответ ему отозвался лишь хор гогочущего смеха, эхом отразившийся от стен глухого двора. — Не видим смысла представляться будущим трупам, — процедил самый крупный из них, дёрнув цепью так, что звенья зловеще брякнули. Его поддержал одобрительный гул толпы.       Санзу лишь коротко, презрительно хмыкнул. — Лучше для вас. Не так жалко убивать безымянных чмошников, — он медленно, ритуально, начал закатывать рукава тонкой чёрной куртки, обнажая бледные, с чёткими сухожилиями, предплечья. Жест был настолько уверенным, что на мгновение даже притих смех.       Я же сделала небольшой шаг в сторону, чтобы не мешать ему, и тут услышала, доносящееся из толпы: — Смотри-ка, малышку с собой привёл. — Ничё, с ним разберёмся — её заберём. Поиграем. — Та побойчее будет, чем прошлая…       Я стиснула челюсть так, что заскрипели зубы. Каждая клетка моего тела, каждый нерв, каждая зажившая и незажившая рана на душе взвыла в унисон. Страх испарился. Его место заняла ясная, холодная, всепоглощающая ярость. Эти ублюдки только что подписали себе приговор. Они дали мне не просто повод драться — они дали мне право размазать каждого из них по этому вонючему асфальту.       Сначала был звук — не крик, а низкий, похожий на рычание выдох Санзу, — и он ринулся вперёд не как человек, а как разъярённая ласка. Его первый удар не был направлен в голову: он с размаху всадил кулак в солнечное сплетение самого болтливого — тот сложился пополам с булькающим стоном, — и Санзу, не останавливаясь, нанёс ему коленом в лицо. Хруст был влажным и отчётливым. Это был не бой. Это было заявление.       И тогда на нас обрушилась лавина.       Я отскочила назад, втиснувшись спиной в угол двух стен. Ограничь поле боя. Не дай им окружить полностью. Первый — широкоплечий увалень — кинулся на меня, размахивая цепью. Я не стала блокировать: я присела, позволив тяжёлому звену прожужжать над головой, и, пока его рука по инерции тянула тело вперёд, я резко выпрямилась. Моя ладонь с вытянутыми пальцами, сложенными в «клюв», вонзилась ему прямо в яремную впадину у основания шеи. Он захрипел, глаза закатились, и он рухнул, давясь собственным языком.       Но уже двое других были рядом. Они были медленнее, уверенные в своей массе. Используй их инерцию. Я сделала шаг навстречу левому, как будто собираясь атаковать, — и в последний миг резко уклонилась вправо. Они столкнулись друг с другом, потеряв равновесие. Этого мгновения хватило. Я поймала руку одного, резко вывернула кисть наружу до хруста — лучезапястный сустав, самая хрупкая конструкция. Его крик пронзил воздух. Второго я ударила ребром ладони в горло, чуть ниже кадыка — не чтобы убить, а чтобы перекрыть дыхание. Он, давясь, отполз.       Я дышала рвано, сердце колотилось, но разум был чистым льдом. Каждый мой удар был точен, экономичен и направлен не на подавление силы, а на её нейтрализацию через боль и дисфункцию.       А рядом бушевал ураган по имени Санзу.       Он не уворачивался. Он принимал удары на себя — по защищённому плечу, по предплечью, — лишь бы оказаться в сантиметре от противника. Его движения были резкими, угловатыми, непредсказуемыми. Он не бил — он рвал и ломал. Один из нападавших попытался схватить его сзади. Санзу, даже не оглядываясь, резко откинул голову назад — мой слух уловил глухой стук черепа о нос. Пока тот заливался кровью,             Санзу вывернулся из захвата, ухватил его за волосы и с размаху бросил лицом на колено, поднятое другим противником. Два крика слились в один.       Он читал их. Видел, куда потянется рука с цепью, кто замахнётся ногой. Он играл на их агрессии, подставляясь и уводя их же удары в своих товарищей. Это был танец, где партнёры ломали себе кости под дирижёрскую палочку его интуитивной жестокости.       Но нас было слишком мало. Усталость — коварная и липкая — уже начинала сковывать мои мышцы. Один из парней, умнее остальных, не лез в открытую — он метнул в меня обломок кирпича. Я едва успела отклониться: осколок грани оцарапал щёку, но я потеряла ритм. Двое других воспользовались этим. Один схватил меня за волосы сзади, другой пошёл в лобовую атаку.       Боль пронзила кожу головы, мир накренился. И в этот миг между мной и нападавшим вклинилась тень. Санзу — весь в крови (чужой? своей?) — поймал занесённую для удара руку, провернул её за спину противника с таким хрустом, что тот взвыл, и тут же, используя его же тело как таран, толкнул в того, что держал меня за волосы.       Мы на секунду оказались спиной к спине, в кольце из хрипящих, злых, но уже более осторожных врагов. На асфальте лежало человек семь-восемь. Но и мы дышали как загнанные звери. Рукава моей кофты были порваны, по лицу стекала тёплая струйка крови. Санзу стоял, слегка согнувшись: его взгляд метался по оставшимся, высчитывая следующую жертву, но я видела — его левая рука висела чуть неестественно, а на виске зияла рваная рана. — Твоя левая ключица, — выдохнула я, не отрывая взгляда от толпы. — Смещена. Не поднимай руку выше плеча. — Закрой… свой ебаный рот, — прошипел он, но я заметила, как он инстинктивно прижал левое плечо, следуя моему невысказанному приказу.       Они сходились медленнее, но плотнее — как стена. Слишком много. Адреналин уже не маскировал тупую, выматывающую усталость в каждой мышце. — Санзу, — мой голос прозвучал резко, скомандовавшим тоном, который я использовала на совещаниях. — Ко мне. Сейчас. — Я знала, что, возможно, пожалею о своём решении, но сейчас речь шла о наших с ним жизнях и о жизнях парней, которые, скорее всего, валялись где-то там и истекали кровью.       Он на мгновение метнул на меня взгляд, полный ярости и непонимания, но толпа сделала выбор за него — кольцо сжалось. Он отступил ко мне спиной, создавая вместе со мной хлипкий, окровавленный островок. — Твоя ключица. Я могу её вправить. — Ты… что? — он фыркнул, но в его голосе уже не было прежней уверенности: только боль и напряжение. — Не задавай вопросов! — быстро, сквозь зубы, бросила я, следя за движениями ближайшего противника. — Мой дед. Он научил меня. Это займёт пять секунд. Будешь орать — привлечёшь остальных. Выбирай: терпеть или хромать, пока они тебя не добили.       Он не ответил. Просто издал короткий, хриплый звук, который можно было принять за согласие. Или за проклятие в мой адрес. — Не двигайся.       Я быстро перехватила его запястье повреждённой руки. Его кожа была горячей и липкой от крови и пота. Мои пальцы нащупали место под мышцей — там, где ключица сочленяется с лопаткой. Акромиально-ключичный сустав. Скорее всего, подвывих. — На счёт три, — сказала я, но вправила на «два».       Было одно чёткое движение: резкий, контролируемый толчок вверх и на себя — одновременно с вращением его плеча. Хруст был не таким, как при переломе: более глухим, скрипящим. Санзу весь затрясся; из его горла вырвалось сдавленное, звериное клокотание, но он не закричал. Он впился пальцами свободной руки в моё предплечье так, что на следующий день останутся синяки.       И всё. Давление в суставе ушло. Рука всё ещё болела, опухоль никуда не делась, но теперь она снова была функциональна. Он мог ей двигать. Мог бить.       Он отдышался, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на меня. В его глазах не было благодарности. Там бушевала буря из ярости, стыда, боли и… жуткого, невольного уважения. Он кивнул. Один раз. Коротко. — Хуёво сделала, — прохрипел он. — Больно. — Следующий раз будешь уворачиваться, — отрезала я, уже поворачиваясь к надвигающейся стене из тел.       Но что-то изменилось. Больше мы не были просто двумя людьми, отбивающимися от толпы. Теперь была связь. Грубая, болезненная, выкованная в аду этого двора. Он отдал мне свою боль и уязвимость на пять секунд. Я вернула ему оружие. Это была самая странная и прочная сделка в моей жизни.       Санзу расправил плечи. Боль всё ещё кривила его рот, но в позе снова появилась та самая, убийственная уверенность. Он больше не был раненым зверем. Он снова стал хищником. — Ну что, ублюдки, — сказал он тихо, но так, что его услышали все. — Продолжим. Теперь у нас достаточно времени, чтобы разобраться с каждым из вас.       И толпа, почувствовав эту перемену — этот внезапный прилив хладнокровной жестокости, — на миг замешкалась. Они увидели не двух загнанных жертв, а пару, которая только что на их глазах провела полевую операцию и была готова начать новый раунд.       Их уверенность дала трещину.       А мы с Санзу обменялись последним взглядом — быстрым, понимающим. И ринулись в бой снова. Но на этот раз — не просто выживая. На этот раз — чтобы выиграть.       Теперь бой обрёл новый, странный ритм: не хаос, а методичное, изматывающее противостояние.       Санзу, с вправленной ключицей, стал другим. Боль была его горючим. Он двигался уже не с бешеной скоростью, а с хладнокровной, экономичной жестокостью. Он больше не принимал удары — он проводил их. Его удары были короче, точнее, и каждый имел свою цель: локоть в гортань, когда противник замахивался; резкий подсев с ударом ребром ладони в коленную чашечку — хруст и вой; захват за волосы и удар головой о стену, если кто-то осмеливался подойти слишком близко ко мне.       А я стала его тенью и его щитом. Я работала на периметре, вылавливая тех, кто пытался зайти сбоку или сзади. Мой арсенал был неистощим.       Использование оружия врага. Один занёс над головой цепь — я не отскочила, а шагнула внутрь дуги, вонзив пальцы в его подмышку, в нервный пучок. Его рука онемела, цепь с грохотом упала. Я тут же пихнула его под удар Санзу.       Тактика местности. Я заманивала самого тяжёлого и неповоротливого к груде покрышек. Он споткнулся, пытаясь перелезть, и я, используя его же вес, толкнула его вперёд, заломив руку за спину и ударив коленом в почку.       Психологическое давление. Когда один, помоложе, занервничал, я не стала бить. Я поймала его взгляд и медленно, холодно улыбнулась, показав зубы, запачканные кровью.       Он отступил на шаг — и этого было достаточно, чтобы Санзу сзади ударил его локтем по основанию черепа.       Но и нас изматывали. Моё дыхание превратилось в хриплый свист. Каждое движение отзывалось огнём в мышцах. Левый глаз Санзу заплыл от удара, который он всё же пропустил. Мы были в кольце из хрипящих, злых, но уже не таких уверенных лиц. Их было меньше, но и наши резервы таяли.       Когда небо на востоке начало светлеть, отливая свинцово-серым, наступила точка кризиса.       Трое самых крепких и злых, почуяв нашу усталость, пошли в последнюю, согласованную атаку. Они разделились. Двое бросились на Санзу, пытаясь задавить массой. Третий, с ножом пошёл на меня. «Блядство!»       Санзу, рыча, сцепился с двумя, приняв град ударов на плечи и спину, лишь бы не упасть.       А нож — он сверкнул в слабеющем свете уличного фонаря. Я не успевала отскочить. Инстинкты деда заговорили во мне: «Лезвие — это всего лишь направленная сила. Перенаправь её».       Я не стала уворачиваться от укола. Я шагнула навстречу, входя внутрь его дистанции, и ладонью ударила снизу по его запястью, выбивая нож. Вторая рука тут же впилась ему в шею — не для удушения, а чтобы резко дёрнуть вниз. Его голова по инерции пошла вниз, а моё колено — навстречу. Он рухнул без звука.       Но пока я разбиралась с ним, один из двоих, давящих Санзу, вырвался и занёс над ним тяжёлую металлическую трубу. Санзу был прижат — не мог увернуться.       У меня не было времени на изящный приём. Я просто бросилась на него всем телом, как таран. Мы грузно рухнули на асфальт. Воздух вырвался из моих лёгких. Труба звякнула где-то рядом. Я оказалась сверху, ослеплённая болью и яростью. Мои пальцы сами нашли его глаза. Я не стала давить — просто пригрозила, замерши в сантиметре от роговицы. — Шевельнись — ослепнешь, — прошипела я ему прямо в лицо, и в моём голосе звучала не её, Касикоми, а та самая, стальная «госпожа Итто», которая не терпела неповиновения.       Он замер. Его товарищ, увидев это, отступил от Санзу.       Вдруг стало тихо. Тише, чем было за всю ночь.       Санзу, с трудом поднявшись и опираясь на стену, окинул взглядом двор. На асфальте лежали, сидели, стонали человек пятнадцать. Оставшиеся на ногах — человек пять-шесть — смотрели на нас не с ненавистью, а с откровенным животным страхом. Они видели, как мы — два окровавленных, едва стоящих на ногах призрака — выдержали всё. И мы всё ещё смотрели на них. И мы всё ещё были готовы.       Первый луч солнца, слабый и холодный, бритвой скользнул по крышам гаражей и упал на окровавленный асфальт между нами и ими.       Один из них — тот, что был помоложе, — дёрнул за рукав своего товарища и, не сказав ни слова, повернулся и побежал. Остальные, после паузы, последовали за ним, подбирая по пути своих покалеченных. Они не бежали — они отступали. Медленно, некрасиво, но они уходили.       Мы стояли, не двигаясь, пока последний из них не скрылся в переулке.       Тишину нарушил только далёкий крик проснувшейся вороны.       Санзу медленно сполз по стене и сел на землю, запрокинув голову. Я опустилась рядом, не в силах больше держаться на ногах. Всё тело горело, гудело и ныло одновременно. В воздухе висел тяжёлый запах крови, пота, разлившегося бензина и утренней сырости.       Он первым нарушил молчание, не глядя на меня. — «Достаточно времени», блять, — хрипло выдохнул он. — До самого рассвета.       Я не смогла сдержать короткий, сдавленный звук — нечто среднее между смешком и стоном. — Предупреждала. Самоубийство.       Он ничего не ответил. Просто сидел и смотрел, как солнце медленно заливает светом поле нашего личного, ужасающего сражения. Мы не победили. Мы выстояли. И в этом хрупком, кровавом перемирии под утренним небом, казалось, растворилась не только вражда этой ночи, но и часть той стены, что стояла между нами.