Коктейль Молотова

      Кейтлин стоит на коленях в коридоре, опершись руками о холодный каменный пол. Её тошнит, но желудок пуст, только спазмы, только желчь, только этот звук, от которого хочется выть. Она не может выть. Она не может.       В голове — взрыв. Голос Амбессы, карта с красными линиями, серые глаза Вай, которые смотрят прямо на неё сквозь стекло, сквозь динамики, сквозь эту гребаную пустоту, которую она сама в себе вырастила. «Продолжайте» — это сказала она. Её голос. Её приказ. Её пальцы нажимали кнопку. Её рот произносил слова. А Вай слышала. Вай знает, что это она. Вай знает, что она здесь, смотрит, слушает, хочет — чего? Кейтлин не знает. Она не знает, чего хочет. Она хочет, чтобы Вай заговорила. Она хочет, чтобы Вай замолчала навсегда. Она хочет прикоснуться к её лицу. Она хочет, чтобы Вай ударила её. Она хочет, чтобы всё это кончилось. Она хочет, чтобы это никогда не кончалось.       Она зажимает рот рукой, чтобы не закричать.       В коридоре тихо. Где-то далеко гудят трубы. Пол под ладонями холодный, гладкий, как стекло в комнате наблюдения.       Кейтлин медленно поднимается. Вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит на свои пальцы — на них ничего нет. Только дрожь, которую она не может унять.       Она идёт к лифту. Каблуки стучат по каменному полу — ровно, уверенно. Она не оглядывается.       В лифте она смотрит на своё отражение в полированной стали. Бледное лицо, провалившиеся глаза, чужой рот. Она не узнаёт себя. Да кто бы узнал.       В кабинете опять нежданный гость, на этот раз отец. Сидит на стуле у стены. Когда Кейтлин заходит, он ничего не говорит, поднимается и смотрит на неё. Он ужасно постарел, больше не тот красивый и спокойный мужчина. Под глазами пролегли глубокие тени, губы белые, а седина добралась и до волос на голове.       Кажется, это не только горе от потери жены. Кейтлин смотрит и впервые понимает, что он потерял ещё и дочь.       — Мне сказали, что ты поменяла кабинет. — пауза, Кейтлин не может ответить. — Шула интересовалась, имеет ли совет какое-то реальное влияние, или теперь все решения принимает Амбесса?              Его голос бесцветный, он явно хочет сказать что-то другое, но говорить с чужим незнакомым человеком трудно. Кейтлин продолжает молчать. Она просто не знает, какие слова тут объяснят. Что сказать? Либо тирания под её контролем, либо ноксианцы? Это неправда, есть что-то ещё, что она определённо упускает. А как не упускать, если в голове поселилась инфекция, разъедающая мозг, если все нейронные связи направлены на уничтожение любой мысли.       — Ответь мне, Кейтлин! — внезапно с яростью кричит отец, срывая со стены карту. — Это стоит того? Что ты творишь? Что происходит? Если у тебя есть план, будь добра, посвяти в него нас!       Кейтлин смотрит на карту, линии как кровеносные сосуды, карта под ногами отца, он дышит быстро и прерывисто.       — С Зауном нужно заканчивать. Мы дали им шанс. — Кейтлин произносит это тихо и притворно ровно. Если запнётся — всё станет ясно.       — Что ты такое говоришь?       — Мы дали им шанс. Они не воспользовались. Теперь у них есть выбор: либо жить по нашим правилам, либо не жить. Лагеря безопасны, это для их же блага. Те, кто не понимают этого, просто опухоль. Мы не можем дать ей возможность разрастаться.       — Кейтлин, ты не в себе… — выдыхает отец, в глазах не то испуг, не то отвращение. — Политика так не работает.       — Это не политика, это война. Пилтовер должен отстоять свою безопасность, свой голос и свою свободу.       — Убивая детей? — кричит отец. — Ты читала доклады? Я читал. И я не могу видеть подпись своей дочери под приказами.       — Не отдам я — отдаст Амбесса! — отчаянно выпаливает Кейтлин. — Мы слабые. Большая часть совета на её стороне. Я должна сделать хоть что-то. Я пыталась, но Заун — это дыра. Там нет никого, кого следовало бы сохранить.       — Ты поэтому заперла ту девушку в подвалах? — неожиданно тихо и больно говорит отец, качает головой, не подходит ближе. — Наказываешь за то, что она не такая, как ты хочешь?       — Нет… — Кейтлин трясёт, как будто перед ней поставили увеличительное стекло и направили свет. — Нет, я…       — Мне противно это читать. Когда ты перестанешь врать себе? Что ты хочешь от неё?       Чего хочет? Чтобы всего этого не было. Чтобы её остановили. Чтобы объяснили, почему каждое её решение приводит к крови. Чтобы помогли всё исправить и починить. Чтобы вскрыли череп и достали поражённые участки мозга, которые могут только продолжать цепляться за устаревшие истины.       — Кейтлин, ты должна взять ситуацию под контроль, — говорит как в детстве, говорит как мама.       — Я не знаю другого способа.       Когда отец уходит, Кейтлин какое-то время стоит неподвижно. В комнате тихо. Только гул вентиляции где-то над головой. Когда ноги немеют, она садится за стол. Смотрит на бумаги, которые разбирала с утра. Доклады о продвижениях зачистки Зауна, списки перемещённых, запросы на ресурсы. Всё, что можно делать, не думая.       Отец сказал: «Я читал доклады, читал приказы». Какие доклады? Она подписывала десятки. Она не помнит.       Пальцы сами тянутся к сейфу в стене. Код — день рождения матери. Сейф открывается с тихим щелчком. Внутри — папки. Дела особой важности, допросы и досье ключевых фигур сопротивления, отчёты по заключённым.       Она берёт папку с номером шесть, кажется, её она никогда не читала, сразу кивала на сейф Медди, когда та помогала подводить итоги дня.       Кейтлин открывает: нужно понять, что видел отец.       Первая страница — досье, упоминание всех проступков, характеристик и даже короткой службы в рядах миротворцев, пометка «особо опасна». Протокол допроса, дата, имя. Присутствовали: офицер Нолан, офицер Торн. Методы: стандартные, в рамках протокола. Результат: показаний не получено.       Она переворачивает сухую плотную бумагу, как будто читает о чём-то нереальном.       Вторая страница, другой день. Присутствовали: офицер Нолан, офицер Торн, лейтенант Медди Нолан. Методы: усиленные.       Она переворачивает. Третья страница. Подпись. Размашистая, знакомая.       Медди.       Кейтлин смотрит на подпись. Ту же самую она видела на любовных записках, на служебных докладах, на отчётах. Теперь она здесь.       Она переворачивает страницу. Следующий протокол. Снова подпись Медди. Ещё один. И ещё.       Кейтлин читает перечисление методов, даты, имена офицеров. Не может остановиться. Пальцы переворачивают страницы, глаза пробегают строчки, но в голове — только одна фамилия, повторяющаяся снова и снова.       Медди руководила. Медди подписывала. Медди определяла, когда усилить, когда повторить, когда перейти к следующему методу.       Кейтлин сидит неподвижно. В руках — последний протокол. Дата — позавчера. Методы: водная камера, лишение сна, психологическое давление.       Она закрывает папку. Кладёт на стол. Смотрит на неё.       Что это меняет? Кто-то ведь должен был это делать.       Да, кто-то, но не Медди, точно не она. И как бы Кейтлин ни пыталась вспомнить, она не назначала её ответственной. Значит, именно Медди была организатором ареста, иначе и быть не может.       Она медленно встаёт. Берёт папку. Выходит из-за стола.       В коридоре она останавливается. Смотрит на дверь кабинета Медди: идти туда с криками бессмысленно, это только уничтожит крупицы авторитета, подтвердит слабость.       Кейтлин идёт в комнату наблюдения — нужно увидеть всё своими глазами.       В коридоре почему-то темно, только красные лампы аварийного освещения. Она открывает дверь, заходит. В комнате наблюдения никого — это не по протоколу. Кто-то должен записывать, анализировать.       В допросной горит свет. Вай сидит на стуле, руки свободны — странно. Напротив неё сидит Медди, говорит что-то, наклоняется, касается плеча Вай. Жест почти дружеский, и Вай не отстраняется. Она в синяках, избита, но силы ещё есть, даже знакомая уверенность не до конца убита.       Кейтлин смотрит на это через стекло, динамик выключен — как будто Медди не хочет, чтобы кто-то слышал их разговор. Хорошо, что она зашла тихо, никто не знает, что она в комнате наблюдения.       Медди продолжает говорить, её плечи двигаются, и когда их с Вай взгляды встречаются, у Кейтлин мурашки. Серые глаза меняются, когда она смотрит на Медди. Не ненависть, что-то другое.       Кейтлин стоит у стекла, чувствует, как холод пробирается сквозь пальцы, сквозь рёбра, сквозь пустоту внутри. Она не знает, что они говорят. Но видит, как Вай кивает. О чём они говорят? Почему Вай участвует в разговоре, а Кейтлин только раз смогла услышать её вскрик?       Она включает звук. Голос Медди врывается в комнату:       — … это разумно, согласись. Ты мне веришь?       Вай почти ухмыляется, отвечает тихо и хрипло:       — А командующая верит?       Медди пожимает плечами.       — Кейтлин верит в то, что нужно.       Встаёт, потирает ладони о форменные брюки, расхаживает по комнате, а Вай наблюдает за ней.       — Медди, думаю, мы уже уяснили, что я не собираюсь говорить с вами. У тебя всё есть: есть признание в убийстве, признание в покушении на командующую, а дезертирство даже подтверждать не нужно. Может, перестанем тратить время? У тебя явно есть дела поважнее, вроде отлизывания начальству и подтасовки фактов, не?       — Ты забываешься, Вай. — Медди возвращается на стул, поза уже другая, ноги стоят широко, локти на коленях, пытается занять больше места. — Думаешь, я долго буду играть с тобой в поддавки? Кейтлин и не заметит, если в одном из отчётов появится заключение о твоей смерти, а Ноксус приложит силы, чтобы ты сказала всё, что знаешь.       — Валяй. — Вай закидывает ногу на ногу, наклоняется ближе к Медди. — Мы обе знаем, чего ты добиваешься.       Медди откидывается на спинку стула, закладывает руки за голову. Улыбается — той самой улыбкой, которую Кейтлин видела сотни раз. Тёплая, открытая, почти невинная. Сейчас она выглядит как оскал.       — Ты знаешь, Вай, я ведь тебя не ненавижу. Правда. За что мне тебя ненавидеть? Ты никто, бедная травмированная шестёрка, только кулаками махать и умеешь. — Она прочищает горло. — Но у нас, военных, есть понятие чести. Ты вряд ли поймёшь. Моя семья служит Пилтоверу поколениями. Мой отец получил медаль за операцию на мосту. Знаешь эту историю?       Вай молчит. Медди ждёт, потом пожимает плечами.       — Там было много заундцев. Твои родители тоже были там, да? — Она делает паузу, смакует. — А они получили медаль? Нет. Только пулю. Красивая история, правда? Первый шаг на пути к очищению нашего государства от отребья.       Она встаёт, расхаживает по камере, касаясь пальцами орудий, стены.       — Я следила за тобой. Ещё до того, как ты появилась в жизни Кейтлин. Ты была во всех громких делах ещё будучи ребёнком — идеальный образец преступной падали. А потом она притащила тебя в наш мир, и ты стала… чем-то. — Она усмехается. — Знаешь, что самое смешное? Она не видит тебя. Никогда не видела. Ты для неё — идея. Сначала ты была идеей о вере в Заун, потом идеей о справедливом возмездии, а теперь… Игрушка, которую можно использовать, когда страшно, и выбросить, когда надоест.       Медди останавливается напротив Вай, смотрит сверху вниз.       — А знаешь, почему я здесь? Не потому что мне приказали. Потому что я хочу посмотреть, как ты ломаешься. Хочу увидеть тот момент, когда она поймёт, что ты никто. Когда ты сама это поймёшь. Тогда она наконец посмотрит на меня. Не как на замену, не как на утешение. Как на ту, кто была рядом, пока она сходила с ума по мусору с ринга.       Вай не двигается, только лицо становится напряжённее.       — Думаешь, ты всё понимаешь? — Медди наклоняется к самому её лицу. — Думаешь, Кейтлин не могла вытащить тебя отсюда? Ты просто очередная заунидка, только с полезными связями.       И Вай наконец отвечает.       — Ты так хочешь быть на моём месте? Завидуешь. — Голос хриплый, но ровный. — Я повторюсь: у тебя должны быть дела поважнее, чем светские беседы с мусором, а, лейтенант?       Медди бледнеет. Сжимает кулаки.       — А кто ты? Нищая уличная крыса, которая продалась командующей, чтобы спасти свою чокнутую сестру? — Она почти кричит. — Ты даже не понимаешь, как жалко выглядишь. Сидишь в крови и строишь из себя гордую.       Она хватает Вай за подбородок, заставляя смотреть вверх.       — Ты сдохнешь здесь, а голову твоей сестры выставят в музее.       Внезапно Вай поднимается, а Медди выхватывает кнут, но прежде чем она успевает ударить, Кейтлин нажимает на кнопку пульта и бесстрастно чеканит:       — Лейтенант Нолан, допрос окончен.