Коктейль Молотова

      Медди слышит, бросает хлыст на пол и выходит из комнаты, приложив карточку к замку. Кейтлин смотрит прямо на Вай, между ними всего пара слоёв стекла и пара секунд до того, как Медди ворвётся сюда.       Вай выглядит почти так же, как раньше. Да, побита — а когда не была? Измучена, равно как и большую часть времени. С болезненным звуком наклоняется за оставленным Медди хлыстом, берёт его в руки и пробует на вес. Её лицо ничего не выражает, но она делает шаг к Кейтлин, брови сдвинуты, челюсти сжаты.       Дверь хлопает.       — Кейтлин, я могу всё объяснить, — перепуганно тараторит Медди. — Кто-то должен был руководить допросом. Ты видела, я с ней просто говорила. Или ты хотела, чтобы это делали ребята, друзей которых она убила? Может, мне стоило доверить Вай рукам незнакомцев?       Да, Медди права, тут ничего не скажешь. И вполне возможно, её правда руководили эти мотивы, и тогда Кейтлин нужно признать, что Медди не сделала карикатурная злодейка. И самое гадкое, Кейтлин почти уверена, что так оно и есть. Но, с трудом отрывая взгляд от Вай, она выпаливает:       — А ты её не пытала?       Медди молчит. Больше не выглядит как напуганный олень, подходит почти вплотную, и голос её звучит тихо и незнакомо.       — А что мне ещё с ней делать? Кейтлин, она может дать информацию, она правда опасна.       От неё пахнет сыростью допросной, щёки красные, а глаза блестят. Кейтлин хочет злиться на неё, хочет ударить, закричать, сказать, что была обманута и предана. Но внезапное чувство жгучего, горячего стыда сжимает горло.       Она командующая, которая выпустила контроль из своих рук. Она такая хрупкая, что её оберегают и говорят только то, что нужно слышать. Как это жалко. Она жалкая и бесполезная. Думает только о том, как бы найти себе очередную причину, а причина всегда перед ней — стоит посмотреть в зеркало.       — Но ты руководила пытками, Медди, — сквозь зубы говорит Кейтлин.       — А ты смотрела, командующая. — Медди качает головой. — Что ты хочешь услышать? Извинения?       — Ты должна была поставить меня в известность.       — Как будто это бы что-то изменило. Ты всё равно выбрала бы того, кто будет пачкать руки. И к тому же, тебе не по статусу заниматься заключёнными.       Права. Она права. И от этого хочется ударить себя, чтобы перестать чувствовать эту липкую, унизительную правду. Она должна вернуть контроль, контроль над всем, включая себя.       Поворачивается к стеклу. Вай стоит с хлыстом в руке. Смотрит прямо на неё. В глазах — не ненависть, не боль. Только спокойное, тяжёлое ожидание. Она не боится, если бы боялась, встала бы не у стекла, ждала бы у двери, чтобы атаковать, но она смотрит, показывает, что понимает, что будет дальше, и готова ответить. А готова ли отвечать Кейтлин?       Нет, не готова и не будет, сначала нужно привести в порядок то, что в голове, потому что сейчас головная боль не оставляет пространства, наказывает хозяйку, раз она сама может разве что только бездействовать.       — Ты права, — говорит она Медди, не оборачиваясь. — Мне не по статусу.       Она подходит к двери, но Медди цепляется за неё.       — Кейтлин, — голос Медди срывается, — что ты делаешь?       — То, что должна была сделать давно.       — Ты не можешь. Она убьёт тебя. Она…       Кейтлин не оборачивается. Идёт к камере, открывает замок и заходит в допросную. Тело тут же прошибает, как будто пол камеры электрический, и она ступает по ледяной воде босыми ногами. Закрывает дверь, не поворачиваясь спиной, она трусливо боится, что Вай задушит её на глазах у Медди. Откуда это? Когда она стала такой?       А Вай не боится, стоит как и прежде у зеркала, и кажется, что без слов пытается раздражать Медди, подбрасывает хлыст и приподнимает бровь.       — Сядь на место, — командует Кейтлин.       Вай медленно оборачивается. Грудь режет, Кейтлин казалось, что всё лучше, но сейчас, когда Вай так близко, она видит всё. Красные глаза с лопнувшими сосудами, ужасный порез на скуле, подбитый глаз, сквозь рваную одежду видны гематомы всех оттенков, к тому же Вай не просто так медленно двигается — она хромает. Но несмотря на истощение и раны, от неё всё ещё исходит угроза, поэтому расслабляться нельзя.       От отвращения к себе уже даже не воротит, это новая норма — ожидать худшего, потому что сама стала зверем.       Вай не слушает приказ, медленно идёт к Кейтлин, волоча за собой хлыст. Кейтлин не отступает, хотя внутри всё сжимается. Вай останавливается в шаге.       — Ты сказала «сядь», — голос Вай хриплый. — Я не твоя собака.       Кейтлин сжимает челюсть.       — Ты заключённая.       — Ты боишься, — констатирует Вай. — Хватит строить из себя главную.       — Я не боюсь.       — Врёшь. — Вай делает ещё полшага. Теперь они почти вплотную. Хлыст замирает, касается пола кончиком. — Ты боишься, что я сделаю то же, что ты приказывала делала со мной, а ты по привычке начнёшь стонать.       Она медленно поднимает хлыст, проводит рукоятью по плечу Кейтлин, по ключице, останавливается у шеи. Не давит. Просто держит. Кейтлин не дышит. Глаза Вай — мутные, но в отличие от Кейтлин она знает, что делает.       — Не переживай, — Вай усмехается. — Ты начальница, да и я не хочу давать лейтенанту-суке ещё больше поводов.       Она отходит назад, разводит руки — жест, который когда-то означал «подойди». Сейчас — «смотри».       — Ну, командующая, — говорит она. — Чего ты хочешь? Прикажешь мне сесть? Или сама встанешь на колени?       Кейтлин чувствует, как что-то обрывается внутри. Или, наоборот, встаёт на место. Она не знает. Она вообще ничего не знает.       — Сядь, — повторяет она, и голос срывается. — Пожалуйста.       Вай замирает. Смотрит на неё долго, тяжело. Потом медленно, очень медленно, опускается на стул. Не отводит взгляда.       — Пожалуйста, — повторяет Вай, пробуя слово на вкус. — Интересное слово для заундского мусора.       — Хватит ерничать, — фраза звучит глупо, как будто они говорят о чём-то простом.       — Для чего ты пришла? — от внезапной серьёзности Кейтлин передёргивает, но Вай не собирается делать вид, что они отмотали время назад. — Что тебе от меня нужно?       — Я не хочу лишних жертв, — на этих словах Вай хмыкает, но Кейтлин продолжает, — но у тебя не так много вариантов. У тебя есть время подумать, хочешь ли ты умереть в допросной, или…       — Или что? — зло прерывает Вай. — Или сдать своих? Меня всё равно потом вздернут, можешь мне не рассказывать. Тебе, Кексик, явно стоит поработать над мотивацией.       Вай встаёт, оставляя хлыст на стуле, складывает руки на груди и возвращается к стеклу.       — Слушай, командующая, у меня был паршивый день. Если ты хочешь проверить на мне какую-то новую машинку для пыток — приступай, а если нет, я думаю, наш разговор окончен.       Кейтлин смотрит на неё. На спину, напряжённую, прямую. На то как Вай заканчивает с бравадой и опирается на стену, потому что сил не осталось. Она хочет сказать что-то ещё, но слова не идут. Только одно, самое простое, самое глупое:       — Тебя переведут, — говорит, а слышен только шелест, — Еда. Кровать. Нормальные условия.       Вай не оборачивается.       Кейтлин выходит. В коридоре она прислоняется к стене, закрывает глаза. Дышит тяжело, часто, как после бега. Лицо горит.       Дверь комнаты наблюдения открывается. Медди выходит, останавливается напротив. Смотрит на неё. В глазах — не злость, не обида. Только тихая отрешённость.       — Я дам распоряжение, чтобы её перевели в хорошую камеру, командующая. — говорит она.       Кейтлин ничего но отвечает, а Медди просто уходит.