Коктейль Молотова

      — Вайолет, — говорит Вандер, утирая пот с лица, — это всё в прошлом. Сила не так важна, как ты сейчас думаешь.       Девочка рывком поднимается с пола, запыхавшаяся и красная. Тут же встаёт в боевую стойку, хотя кости ноют. С вызовом смотрит на отца, но он отчего-то начинает хохотать.       — Ты обещал: если я тебя выиграю, ты научишь меня драться в перчатках. Давай, дерись!       — Вай… — смеясь, тянет великан и подыгрывает девочке, уклоняясь от её уже крепчающих, несмотря на возраст, ударов.       Она крепкая и смелая, совсем как он в детстве. И совсем как у него, в её глазах и закалке чувствуется, что она способна на многое. И на великое, и на жестокое. Страшно подумать, что с ней станет, если этот огонь направить на разрушение, а не на созидание.       Наконец, спустя ещё добрых полсотни попыток, Вайолет выдыхается окончательно и, недовольная, ложится на пол, грозно глядя на наставника.       — Ну что, злишься? — голос у Вандера добрый и раскатистый, но малышка хмурится.       — Да. Я хочу получить перчатки! Точно получу их!       — Вайолет, — говорит Вандер, протягивая ей руку, чтобы она поднялась, — сила не в крепости удара, а в умении вставать после промахов.       Девочка смотрит на протянутую ей руку.       Смотрит на протянутую ей руку.             Смотрит на руку, смотрит.       Руки в крови, рука напротив — в копоти. Смотрит и не понимает. Грохот не стихает, дым едко бьёт в глаза.       Смотрит на протянутую руку.       — Вай, сука, ты жива?       Взгляд ползёт от руки к лицу.             Севика смотрит в упор. Поняв, что Вай жива, её лицо меняется: вместо едва заметной тревоги проступает холод. Вай поднимает руки — они в крови. Смотрит ниже — одежда пропитана кровью.       — Ранена? — спрашивает Севика. Вай качает головой. — Тогда вставай. Нужно выводить людей от стены, тут военные. Но в Линии соваться опасно.       — Куда?       — У Поджигателей уже нет места. Придётся вести их в Яму. — Договорив, Севика собралась идти, но, увидев, что Вай всё ещё стоит на месте, повернулась, схватила её за ворот и закричала: — Хватит жалеть себя, ты нужна людям!       Не нужна. После второго выстрела Вай кинулась к дому — там плакали дети, и кто знает, как с ними поступят миротворцы.       Дверь выбита. Внутри — трое миротворцев. Один держит за волосы мальчика, двое обыскивают комнату, переворачивают жалкие пожитки. В углу, на продавленном матрасе, девочка лет пяти.       В голове щёлкает.       Первому — локтем в шейный изгиб, прямо под шлем. Тело оседает. Второй оборачивается, вскидывает дубинку — Вай уходит вниз, подсекает, переворачивает и ногой бьёт в шлем. Третий успевает развернуться. Вай видит его руки — они тянутся к оружию. Мальчик падает на пол, на колени.       — Нет! — орёт Вай, бросаясь вперёд. Миротворец даже не смотрит на неё. Подносит пистолет к голове ребёнка.       Выстрел.       Мальчик падает. В голове пустота, кожа горит.       Вай сбивает миротворца с ног, бросается к девочке, хватает её и бежит к окну. Два шага — и прыгнет, разбивая стекло. Один шаг, корпус разворачивается спиной к окну.       Грохот.       Вай открывает глаза только на земле, в осколках и крови. Секунду не двигается, проверяя, преследуют ли её миротворцы. Тишина. Руки крепко прижимают к себе хрупкое тело девочки — влажное и тёплое.       — Эй, — тихо зовёт Вай, — ты цела.       Приподнимается, смотрит на девочку. Пуля вошла ровно в птичью шею.       Всюду кровь. Руки в крови. Руки в крови.       Руки в крови. Вай бредёт куда-то подальше от Севики, идёт наугад, сквозь районы, по которым шагают миротворцы. Дома вокруг пусты — Севика и Поджигатели сделали свою работу.       Ноги механически двигаются, глаза только прямо перед собой.       Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.       Всё, за что ни берётся, ломает, портит. Вечно как лучше, а потом смотрит на горстку пыли. Спасти сестру? Монстр. Сражаться рядом с любимой? Диктатор.       Ей давно стоило понять: проклятье — это она, а не Паудер. Ей не нужно было выходить из Тихого Омута. Ей не нужно было идти «выручать» Вандера. Ей не нужно было рождаться. Или стоило умереть с родителями — там, на мосту.       Дошла до квартиры, открыла дверь, упала на матрас. Оторвать бы себе руки за то, что просто позволила вчерашней галлюцинации держать себя за руку. Вырвать их с костями, опустить в кипяток. Никогда не выходить из этой комнаты.       Взгляд бесцельно блуждает: разбитое зеркало у умывальника, заколоченное окно, стол, бутылки на полу, груша. Вай напрягается. В углу что-то поблёскивает — как маленькая жемчужинка.       Прежде чем она встаёт, чтобы посмотреть, внутри возникает омерзительное чувство тревоги. Гадкое и клейкое — похлеще той мерзости, что скапливается в Яме.       Это наверняка не то. Наверняка просто мусор. Или обман зрения. Это не может быть так — просто нереально. Но если представить, что это возможно… то это пиздец. Гребаный стыд и грязь. Бурые пальцы хватаются за перламутр. Невозможно. Просто невозможно.       Ебаная пуговица.       Вай оседает на пол, брезгливо держа пуговицу двумя пальцами. Пуговица дорогая — такую носят даже не обычные пилтошки, подобное по карману даже не каждому аристократу. И именно эти пуговицы она уже видела в этой квартире не больше недели назад.       Что это значит? Мозг упрямо сопротивляется правде, всё ещё пытается найти причину, которая объяснит появление пуговицы без этой грязи, без гнили, забивающей рецепторы. Версий несколько. Первая: Вай контузило, пуговицы нет, или она путается. Вторая: пуговица осталась от предыдущего жильца — маловероятно, очень, но вдруг богатей снимал эту конуру, или пуговица осталась после ограбления. Маловероятно.       Версия третья. Кейтлин была здесь. Кейтлин позволяла Вай высказывать свои чувства, жаловаться, выплёскивать агрессию, боль, любовь. Кейтлин была в клубе, обманывала её, притворялась, подыгрывала, использовала как инструмент для своих целей. Каких целей? Что ей ещё нужно от Вай? Что она вообще может от неё получить? Кейтлин была здесь, она засыпала в её кровати, целовала её, обнимала, а утром убегала, собирая улики, прячась, как дешёвая шлюха. Кейтлин была здесь, заставляла Вай упарываться, только бы увидеть, только бы услышать её голос. Кейтлин всё это время была.       Кейтлин в дверях. Кейтлин, которая тряслась в её руках. Кейтлин, которая кричала, била стены, а потом уснула у неё на груди. Кейтлин, которая пахла цветами и слезами.       Вай открывает глаза. Смотрит на пуговицу.       Она была здесь. Все эти ночи. Каждую.       Та, чьи солдаты сейчас стреляют в детей, — танцевала с ней. Целовала её. Спала в её кровати.       Вай сгибается пополам. Рвотный позыв — сухой, болезненный. Ничего не выходит, только спазмы, только желчь, только этот звук, от которого хочется выть.       Она знала. Кейтлин всё знала. Знала, что Вай считает её галлюцинацией. Знала, что Вай рассказывает ей самое сокровенное — про Паудер, про вину, про другие вселенные. И позволяла. Вай сжимает кулак так, что ногти впиваются в ладонь. Пуговица врезается в кожу.       — Сука, — выдыхает она.       Тихо. Почти беззвучно.       Потом громче:       — Сука.

***

      — Район почти очищен. — коротко рапортует офицер.       Кейтлин не слушает. На висках пот, челюсть болит — так крепко сжаты зубы. Что он там вообще говорит?             Взгляд блуждает по карте, точки и чёрточки сливаются в одно протяжное, воющее. Что он там говорит?       Согласовала план, отдала приказ, приняла решение, сбежала как крыса. Крутит и крутит одно и то же. Помнила ли она? Нет, не знает. Она не понимает, что сделала, — как будто в голове дыра. Когда она поставила отметку на районе? В какой момент? Это была она? Это совпадение? Форма жмёт, воротник душит. Оттягивает его, вертит головой — воздуха больше не становится.       Что он говорит?       — Сколько человек помещены в карантин? — спрашивает на автомате. Слова непонятны.       — Э… — офицер тянет совсем не по протоколу. — Если, между нами, командующая, то смысла в цифре нет. Подавляющее большинство вывели из района, минуя линии. Мы просто загоняем их глубже.       — Там они объединятся, — заключает Кейтлин.       И всё же: как так вышло, что первым районом зачистки был тот, где осталась Вай? Кейтлин убеждала себя, что это не она. Что не она всё подстроила, что не она спланировала. Что это просто произошло, и уже ничего не сделать.       — Верно.       — А, — говорит прежде чем думает, — были обнаружены нежелательные лица? Кто-то из бунтовщиков? — офицер качает головой. — Может, видели кого-то из фигурантов? — нет ответа, а голос становится слишком высоким. — Может, видели кого-то из особого отряда? Может, хотя бы видели?       Офицер долго смотрит в бумаги, но Кейтлин видит по лицу — ему есть что сказать. Почему он молчит? Почему он не отвечает? Почему первым районом был тот самый?       — Есть донесение. До того как бунтовщики и Поджигатели начали эвакуацию, кто-то убил троих офицеров. По описанию напоминает одну заунидку, работавшую какое-то время…       В кабинет заходят люди. Офицер замолкает, ловит взгляд Кейтлин и пытается одними глазами показать что-то. Но Кейтлин не понимает, она не знает. Она смотрит на зашедших. Мэдди улыбается натянуто, но под этой выученной улыбкой правда есть что-то счастливо сияющее. Она горит от нетерпения.       — Офицер Нолан, — учтиво кивает. — Госпожа Кирамман. — Полуулыбка в сторону Кейтлин. — Офицер, могли бы вы оставить нас наедине? Срочное донесение.       Офицер последний раз скользит взглядом по лицу Кейтлин, внезапно сжимает губы и кивает ей, после чего выходит.       Мэдди, проводив его взглядом, идёт прямо к Кейтлин, наклоняется над ней и без предупреждения целует. Хочется отвернуться, но не выходит. Кейтлин даже не чувствует чужие губы на своих — просто становится ещё хуже.       — Ты чего так нервничаешь? — спрашивает Мэдди. — Всё же по плану, верно?       По плану. По плану первым районом был район, находящийся ближе всего к стене. Верно. Именно там будет первый лагерь ноксусианской армии, и этот район освободить легче всего, минуя линии, потому что зачищать области влияния баронов пока слишком сложно. Да, план был такой.       Но теперь Кейтлин не может даже вспомнить, зачем в принципе нужно было начинать зачистку.       Концлагеря. Их будут строить. Их ещё только возводят.       А зачистка?       Переводит взгляд на Медди, она что-то говорит. Губы шевелятся, но Кейтлин не слышит. Степень отчаяния переходит все возможные пределы, превращает мозги в кашу, выбивает всю спесь той кто прав и вершит порядок. Кейтлин как будто только просыпается от долгого сна, но надолго ли?       Вай.       Она убила троих офицеров. Она жива.       Кейтлин встаёт. Мэдди осекается на полуслове. — Ты куда? Кейтлин не отвечает. Идёт к двери. Берётся за ручку. Останавливается. — Кейт! Она открывает дверь, пока снова не уснула, пока помнит о чем-то человеческом и настоящем. Ей нужно успеть, пока она ещё человек, а не бездушная машина. Шаг.