Коктейль Молотова

      Когда Кейтлин плыла в Тихий Омут, её подстёгивала не столько надежда, сколько слабая возможность доказать себе, что она не просто девчонка из знатной семьи, нацепившая чужую форму и заслуживающая лишь церемониальную должность. От вида, с которым друг протянул ей свиток, стало тошно. Жалость и снисхождение. Он даже не попытался поверить, что Кейтлин справится, что ей по плечу разобраться во всём. Если уж друг не хочет её выслушать, то чего ждать от Маркуса? Да пошёл он.       Кейтлин одёрнула себя. Нет, так думать нельзя. Нужно успокоиться, сохранять голову холодной и ясной; она профессионал, в конце концов. Но сколько бы раз девушка это ни повторяла, форма всё ещё казалась украденной с чужого плеча.       Тюремщики и заключённые с первого взгляда поймут, кто она, — нужно держаться с достоинством. Хотя это трудно, когда твои глаза — словно сияющая вывеска в новенькой лавке: «Свежее мясо». Вид настолько глупый, что унизить её будет самым большим удовольствием для окружающих.       Так было всегда. На светских раутах Кейтлин казалась неуместно холодной и прямой, не знала, когда вставить тонкую шутку, а когда игриво опустить глаза. Её раздражали все эти ужимки и манерность. Но среди солдат она чувствовала себя то маленькой девочкой, что заигралась в войнушку, то принцессой — обузой для всех, бельмом на глазу и мишенью для подколок. И чем больше она старалась заслужить уважение, чем тщательнее соблюдала устав, тем глупее себя ощущала.       В этот раз всё будет иначе, пообещала себе Кейтлин. Ничто не собьёт её с толку, она будет действовать сугубо профессионально. Приободрённая этой мыслью, Кейтлин вошла в здание тюрьмы. В нос ударил запах затхлости, железа и горького хлеба. Но охранник выдал нечто неожиданное.       — Кто напал на него? — всё ещё надеясь, что громила шутит, спросила Кейтлин.       Охранник ухмыльнулся. По его толстому, сальному лицу сразу было видно злорадство. Он словно специально тянул с ответом, смакуя мгновения своей мнимой власти. Кейтлин злилась — не просто злилась, она была в ярости. Каблук тревожно отбивал ломаный ритм, а губы сжались так плотно, что разомкнуть их было трудно.       Девушка уже собиралась пустить в ход дёшевый трюк с фамилией и связями, но охранник, будто почувствовав это, облизнулся и, уставившись на Кейтлин, протянул:       — Бешеная сука.       Кейтлин поджала губы и выпрямилась ещё больше. Значит, на свидетеля напала женщина? Может, так даже лучше — с женщиной будет проще договориться. Хотя что за женщина могла сломать челюсть такому здоровяку?       По спине пробежал холодок. Кейтлин лезла куда не следует, и за это её по головке не погладят. Но что, если она ошибается, идёт по ложному пути или, того хуже, подбрасывает информацию не тем людям?       Времени на раздумья не оставалось. Охранник после пары маслянистых ухмылок и откровенных грубостей проводил Кейтлин к старому ржавому лифту и велел спускаться на сороковой этаж. Кейтлин не знала, что этажей так много, но, зайдя в разваливающуюся кабинку, увидела, что маленькое табло, указывающее этаж, — трёхзначное. Тюрьма была не просто глубоко под землёй; заключённые здесь были похоронены заживо. И теперь — она тоже. Двери захлопнулись с отвратительным лязгом; в нос ударила вонь канализации и чего-то горького. Захотелось зажать нос или рвануть обратно наверх, туда, где воздух, свет и нет этого давящего чувства в груди.       Чтобы собраться, Кейтлин напомнила себе: цель важнее. Это касалось уже не только жителей подземного гетто — речь шла о спокойствии достойных граждан, а их защита была её обязанностью. Эта наивная самоагитация всегда помогала ей успокоиться. И сейчас, когда цифры плавно ползли к сорока, она не почувствовала ничего, кроме лёгкой тошноты.       Каблуки форменных сапог щёлкали по каменному полу, но цокот тонул в тяжёлых, ритмичных ударах. Сперва Кейтлин не поняла, что это, но чем ближе она подходила к источнику звука, тем яснее становилась картина.       В сырой камере за прочной решёткой мелькало что-то красное и быстрое. Приглядевшись, Кейтлин поняла — это та самая заключённая, к которой её направили. Личное дело в руках от волнения превратилось в бессмысленную бумажку, но она продолжала держать его с достоинством — словно Вайолет, или, как её звали здесь, Шестую, впечатлит то, что Кейтлин расхаживает с папкой.       Чёрт, Кирамман, ты не в Пилтовере.       Остановившись напротив клетки, Кейтлин не могла решиться заговорить. Девушка перед ней была устрашающей. Крепкое тело, покрытое ссадинами, татуировками и шрамами, плохо скрывали тюремные лохмотья. А руки с перевязанными кулаками ритмично выбивали из стены дурь. Это одновременно пугало и захватывало дух.       Внезапно стало тихо. Кейтлин вздрогнула, застигнутая врасплох.       — А ты, чёрт возьми, кто такая?       На этот раз её колотило. Она не была религиозной, но сейчас молилась, чтобы тупоголовый охранник поверил ей и не стал тянуть. Ей позарез нужно было вытащить заундскую девчонку. Она была права — без провожатой Кейтлин в трущобах и дня не протянет, не говоря уж о том, чтобы копаться в мутных делах Силко. Да, без Вайолет Кейтлин не выжить, это факт. К тому же та наверняка знает больше, чем говорит.       Если бы неделю назад кто-то сказал Кейтлин, что она будет вытаскивать из тюрьмы преступницу для расследования в Нижнем городе, она бы не поверила. А теперь ей предстояло остаться наедине с очевидно опасным человеком, доверить ей свою жизнь. Это было безумием, если хорошенько подумать. Вайолет ненавидела миротворцев; Кейтлин до сих пор ощущала на себе её горький, брезгливый взгляд. А когда та заявила, что скорее выберет быть поколоченной охранниками, чем говорить с миротворцем, Кейтлин не сомневалась — это правда.       Так какие у неё основания полагать, что Вайолет не размозжит ей голову в первом же закоулке, едва они спустятся в трущобы?       Ответа не было. Но она хотела верить.       Когда Кейтлин подошла к камере во второй раз, девушка не смотрела на неё. Она даже усомнилась, что перед ней та же самая самоуверенная преступница, что нагло плевала в лицо колкостями.       — Нижний город тебя сожрёт! — и перед лицом щёлкнула гнилая пасть трущоб.       Теперь заключённая выглядела так, будто сама собиралась стать чьим-то ужином. Плечи были поджаты, шея втянута, дышала она тихо и мелко. Господи, как же она боялась.       Кейтлин не могла представить, что почувствовала бы она, если бы к ней пришли «разговаривать» местные охранники. Скудный завтрак опасно поднялся к горлу. От одной мысли хотелось закричать. Что уж говорить о заключённой? Судя по всему, её ровесница, ростом даже ниже. Как бы Кейтлин ни пыталась, она не могла придумать преступление, за которое ежедневные избиения — дай бог, если только они — были бы подходящей расплатой.       Но всё это уже не имело значения. Лишь бы выбраться из Тихого Омута и избавиться от затхлого запаха, въевшегося, казалось, в саму кожу. Кейтлин поправила край юбки и почти самодовольно бросила:       — Тебе бы переодеться.       — Ага, — ухмыльнулась бывшая заключённая, — щас достану своё платье и бархатный пиджак…       — Жакет, — автоматически поправила Кейтлин и тут же пожалела.       Вайолет подошла слишком близко. Так близко, что Кейтлин могла разглядеть шрам на её губе, пирсинг, едва заметные в полумраке веснушки и яркие глаза, полные раздражения. — Как скажете, госпожа миротворец.       — Эм… У тебя есть другая одежда?       — А что, эта тебя не устраивает?       Кейтлин не хотела смотреть на неё, не хотела разглядывать её широкие мускулистые плечи и тонкую талию, поэтому уставилась в пол, что наверняка выглядело ещё жалче, чем если бы она просто отвернулась.       А вот она бы точно не стала отворачиваться.       Мысль пронеслась молнией, ужалив под рёбра. Кейтлин зажмурилась, пытаясь прогнать картинку.       — Эй, чего корчишься? — спросила Вайолет. — Что-то не так?       В мутной голове прозвучало снова, настойчивее и грубее:       — Что-то не так?       Это глупо. Всё так: руки Вай — там, где нужно, её губы — там, где нужно, и даже её злость, и её отвращение ко всему этому месту. Она придавливает её всем телом к дряному матрасу и не даёт пошевелиться.       И снова — иначе, мягко, тускло:       — Что-то не так?       Кейтлин вздрагивает, с трудом фокусируя взгляд на Медди.       — Ты что-то сказала?       — Да, — расплывается в улыбке девушка. — Уже минут пять пытаюсь дозваться. Плохо спала? Ты сама не своя весь завтрак.       Конечно, не своя.       Этой ночью Кейтлин была с Вай. Она даже не могла признаться себе, что изменяет Медди, не хотела. Она просто делала, что хотела.       Этой ночью она была с Вай. Они пошли к ней в квартиру — крохотную, грязную и запущенную. На полу валялись пустые бутылки, из груши сыпался песок, а окно было заколочено; свет попадал только через щель у двери и редкие дыры в заборе.       Затащив Кейтлин внутрь, Вай словно расслабилась. Непонятно, о чём она думала, но несколько минут просто стояла, прижимая Кейтлин к стене, сохраняя между ними дистанцию и не нарушая её.       — Ты скучаешь? — внезапно выпалила Кейтлин.       — С ума схожу, буквально, — призналась Вай. — Так хреново, что аж поймала приход с тобой. Скажи мне что-нибудь ещё, хочу послушать твой голос.       — Например, что?       — Скажи, что любишь меня.       Слова повисли в воздухе. Кейтлин показалось, Вай вот-вот заплачет, но та удивила её, внезапно захохотав.       — Чёрт, нет. Не говори. Это неправда. Я конченая, но не настолько. От тебя я могу получить только то, что доступно.       Вай отступила назад, подхватила с пола бутылку и сделала крупный глоток. Как она вообще оставалась на ногах, было загадкой.       — Так что раздевайся. Ок?       Кейтлин не нужно было вспоминать. Ни в коем случае.       — Чего в водолазке? — не унималась Медди.       Прилипла. Вообще, Кейт было стыдно. Точнее, не так. Ей было бы стыдно. Старая Кейтлин ненавидела бы себя за то, что обманывает двух любящих её девушек. Но сейчас она чувствовала только скуку и жар.       — Мне кажется, я заболела.       — Что-то серьёзное? — с тревогой поинтересовалась девушка.       — А, нет, не переживай.       Просто всё её тело было в следах. Крепких, очевидно оставленных человеком, охваченным не просто страстью, а исступлением. Какой бы смелой она ни была, лишаться этой имитации счастливой жизни с Медди под боком не хотелось.