Коктейль Молотова

      На самом деле Вай была рада. Вот уже сколько недель, а может, и месяцев, она пихала в себя всё что угодно, лишь бы хоть немного заглушить боль. Дело было не в Кейтлин — точнее, не только в ней. Та просто стала последней каплей, тем человеком, что способен был вытянуть её из любого дерьма. А теперь не осталось никого. Просыпаться не было смысла, а засыпать получалось с трудом.       — Тебе бы отвлечься от этой своей командующей, — советовал добряк-бармен, подливая в её кружку вонючее пойло. — Ты девка видная, да и видел я, как на тебя смотрят… Я не о серьезных чувствах. Но тебе бы девчонку найти. Чтоб это… — он почесал лоснящийся лоб, подбирая слова, — Ну, напряжение снять.       И Вай снимала его, но иначе. Била грушу до ломоты в костях, вымещала злость на ринге, вколачивалась в противников со всей силы — просто чтобы заглушить всё внутри, не чувствовать, уничтожить себя еще больше. Возвращалась в каморку, которую снимала за копейки, и отчаяние накатывало волнами, погружая в такую болезненную безысходность, что Вай вскакивала, пила и кричала что есть мочи.       А вот мерцание было отдельной темой. Знай Вай, что под ним увидит Кейтлин, она вкалывала бы его по расписанию, как Силко. Потому что это было крышесносно. Оставалось только молиться старым богам, чтобы утром помнить об этом, чтобы хоть раз пробуждение не было таким адским. Хотя проснуться с ощущением её запаха, но без возможности ощутить его снова, было бы пыткой пострашнее, чем годы в Тихом Омуте.       Но всё это не имело значения, пока она могла видеть её, слышать и чувствовать. Одна часть Вай отчаянно хотела обнять свою сладкую галлюцинацию, а другая — та, что подсела на самогон и насилие, — жаждала лишь одного: выместить на фальшивке всю свою грязную ярость.       И сегодня Вай позволила победить именно ей.       Кейтлин протяжно застонала, когда Вай через мягкую ткань кофты ущипнула её за сосок, второй рукой расстёгивая пряжку на тех самых, с иголочки, брюках. Безумно хотелось сделать с ней все эти ужасные вещи — настолько, что Вай возбуждалась уже от мысли, что впереди ещё пара часов, чтобы всё успеть.       — Блять, ты ужасно мокрая, — её собственное тело содрогнулось, когда пальцы коснулись влажных, горячих складок. — Интересно, ты всегда такая, или только для меня?       Кейтлин, конечно, не отвечала — видимо, потому что Вай никогда не видела её по-настоящему возбуждённой, и мозг отказывался генерировать это изнемогающее от страсти лицо. Это даже к лучшему, реалистичнее. Кейтлин старалась смотреть куда угодно, только не на неё, пыталась закрыть глаза, но всё её тело говорило иначе: лишь тонкая морщинка прорезала пространство между тёмными бровями, а красные, припухшие губы безвольно скользили по её пальцам. Слишком похабно для настоящей Кейтлин. В жизни всё было бы иначе. Они бы улыбались, смотрели друг другу в глаза, их тела соприкасались бы легко, и секс стал бы лишь итогом их единения. Они бы изучали друг друга, торопясь наперебой захватить как можно больше кожи, растворяясь, хихикая, обнимаясь.       Стоило только подумать об этом, как Вай накрыла такая волна злобы и тёмной, густой боли, что она резко развернула Кейтлин лицом к стене, с силой прижав к холодному кирпичу, не церемонясь и не думая о комфорте. У ебаной галлюцинации не может быть комфорта, а у Вай есть её боль. Такой настоящей, что хотелось сорвать с себя кожу, вывернуться наизнанку, бить кулаками в солнечное сплетение. Издеваться над этим призраком не хотелось — даже в таком состоянии, зная, что всё это лишь в её голове, Вай не могла переступить черту, позволить себе нечто большее, чем шлепок, пощёчину или колкое унижение.       На самом деле, стоило бы отпустить Кейтлин, развернуться и уйти, блевать, мыться и пытаться отрубиться как можно скорее. Но чёрт, она будет жалеть, если не утолит этот животный порыв. Поэтому Вай движением хозяина, предплечьем придавив Кейтлин к стене, принялась расстёгивать пуговицы на её безупречных брюках.