Под небом двух солнц

При каждом движении, даже малейшем, жесткий воротник прочесывал шею, а парадный мундир вдавливал бедра внутрь. На плечах светились эполеты, украшенные канительной бахромой, — главное украшение грядущего послепарадного бала.  Майк весь трясся, стоя возле приоткрытых главных ворот, ведущих под громкие восторженные возгласы на празднично украшенную площадь. Горло стягивало от страха, под тяжелым аксельбантом не хватало воздуха, и хотелось выхаркаться прямо в китель и вышвырнуть его в сточные воды. С ночи он так и не смог сомкнуть глаз. Стоило закрыть их, как всплывал облик южных офицеров с репетиции, их слова и их осуждающие лица. Дома его в то время не трогали. Только Майк пришёл, как его начали избегать, словно прокаженного. Нэнси попыталась зайти к нему с книгами, но он ей что-то ответил. Что именно произошло, он уже не помнил, зато её реакция запомнилась отчётливо. Он подорвался с кровати, а она начала отходить назад, пока не уперлась спиной в стену. Она смотрела на него огромными стеклянными глазами, и Майк тогда всё понял. Его тут тоже боятся — даже для них он монстр. Ел ли он в этот день, не помнил, а если даже и ел, то не помнил что. Они ведь его даже не проводили на площадь. Его вытащили с кровати в пять утра и сразу начали собирать, хотя сам парад начинается ровно в полдень.  Офицеры прибывали не одни — за ними тянулись семьи, те, кто позже заполнит трибуны и будет с восторгом смотреть на строй. Всюду слышался приглушенный смех, кто-то заботливо поправлял соседу воротник, кто-то коротким жестом хлопал по плечу. Они сбивались в общую кучку, с пониманием, что у каждого из них было куда вернуться после парада и был кто-то, ради кого стоило надевать эти орденские знаки. Майк же стоял совершенно один. Он насильно отводил взгляд от них, чтобы лишний раз его сознание не отбрасывало его в мысли, что было бы, если бы он стоял со своим отрядом. Все, казалось, начали заново жить, и чувствовалось, что он просто не является частью этого мира. Когда двое офицеров рядом захохотали, хоть слов Майк не разобрал — да и незачем было, — смысл он уже понял. Наверняка они смеялись над своим. Скорее всего, над своим. Но из его головы не выходила мысль о том, что этот чужой смех — очередная насмешка. Майк прислушался и вдруг понял, что тревожит его больше всего. На площади звучало столько разных языков и говоров, сколько он не слышал за всё это время. И сейчас он осознал больше всего, насколько сильно Орелия отличается от его родного дома. Он смотрел в щель приоткрытых ворот и видел ожидающую толпу, и дело было не в одной кучке людей. Рас было много — настолько много, что ему казалось, что он бредит.  Распорядитель возник из-за угла, и молча вложил в его руки древко, даже не удостоив взглядом. Майк перехватил его, ощущая его тяжесть, и только тогда опустил глаза. Он ждал другого. В его памяти всё ещё жил тот самый флаг — златое солнце на чистом поле, символ Юга, который он сотни раз видел. Флаг, который он срывал с земли собственными руками, пачкая пальцы в чужой крови, чувствуя вкус победы.  Но полотно в его руках было совершенно другим. Ночное небо Севера он узнал сразу. Но в центре теперь красовалось то самое южное солнце, которое он привык видеть только на вражеских штандартах. Прямо через него проходил горный хребет. Майк сильно сжимал древко, надеясь, что оно треснет пополам. Он так засел в своих мыслях, что не сразу почувствовал сзади чье-то присутствие, понимая, что кто-то ждет, чтобы тот наконец обернулся.  — Слышал, вы уже приняли приглашение на зимнюю охоту, — вместо приветствия бросил Уилл. Он резко обернулся. Взгляд, направленный чуть поодаль от Майка, на приоткрытую дверцу, ведущую на площадь, совсем не желая перевести его на собеседника. После войны он думал, что сможет хоть на время забыть об оружии, и о том, что он умеет делать лучше всех. Но теперь эта охота, снова лес, снова чужая прихоть, ради которой он должен был стать тем же, кем был раньше. — Добрый день. Да, — выдавил он, — Мне сказали, что это традиция. — На зимней охоте… — Уилл запнулся, подбирая слова. — Там принято заранее выбирать пару, чтобы не потеряться в лесу. Вы уже думали об этом? Смысл слов потерялся. Открыв рот, чтобы вдохнуть и сказать хоть что-то, он облизнул сухие губы.  — Я буду для вас просто обузой, Уильям. Вам… вам лучше выбрать другую компанию. Кого-то из своих. Того, кто принесет вам больше пользы на этой охоте. И удовольствия от прогулки, — он запнулся на последнем слове, — чем я. — Мы знакомы неделю, Майкл. А вы уже в какой раз решаете и додумываете за меня. Вы правда думаете, что знаете лучше меня самого, что мне лучше? Вечно ждете, пока за вас решат другие…  Уилл оборвал себя на полуслове. — Во имя Богини, — начал Уилл. Лоб, грудь, круг у сердца — всё одним быстрым движением. — Простите, — сказал он. — Это было непозволительно. Майк вздрогнул от резкого, гортанного звука за спиной. Группа офицеров переговаривалась на языке и время от времени бросала быстрые взгляды на Майка. Майк не понимал ни слова, и решил обернуться, чтобы определить источник данного звука. Взгляд скользнул на заостренные кончики ушей, выглядывающие из копны волос. Он чуть повернул голову к Уиллу. — Уильям, — тихо позвал Майк. — Вы их понимаете? Скажите, о чём они говорят? Уилл медленно посмотрел на офицеров, прислушался и едва заметно покачал головой. — Я не знаю, Майк. Майк почти уверен был, что Уилл просто не хочет его расстраивать. За спиной, наверное, его называли предателем или чужаком, и Уилл пытался его защитить. — Не хотите говорить? — криво усмехнулся Майк. — Они говорят обо мне как о враге? Просто скажите, как есть. Мне не привыкать. — Нет, — наконец прямо ответил Уилл. — Я действительно их не понимаю. Почти ни слова. — Как это — не понимаете? — переспросил он. — Вы же одного рода. Разве нет? — У эльфов всё иначе, — тихо сказал Уилл. — Это другой диалект. Они на Темном так глотают гласные и меняют ударения, что я вообще ничего не понимаю. — Диалект? — нахмурился Майк. — То есть у вас даже язык не один на всех? — Их три, — горько усмехнулся Уилл. — И если ты не знаешь нужного, ты чужак и для своих, и для всех остальных. — А ваша семья? — спросил он. — Они тоже так далеки от этого? — Мой брат уже год как в Каэдриме, — сказал Уилл. — Целый год. Уезжал-то всего на пару месяцев, а в итоге там так и остался. Пишет, что там всё иначе. Какие-то особые масла, эликсиры, говорит, такого уровня, что нам в Орелии о нём и помыслить страшно. Я ему верю. Просто год это долго. Там так и доучил тёмный эльфийский. Майк снова посмотрел на площадь. — Вы сегодня все вместе? — Нас трое, — Уилл ответил и чуть повернул голову в сторону трибуны, где у края стояла девушка с короткой стрижкой. Майк присмотрелся. Сходство было пугающим. Больше всего выдавали волосы, все тот же оттенок и непослушные пряди, живущие своей жизнью. Казалось, что они даже одного роста.  — Вы с сестрой очень похожи, — заметил Майк. Уилл обернулся к нему, и на его лице появилась улыбка. — Правда? — спросил он. — Да, — Майк ответил, почувствовав себя идиотом. — Одно лицо. — Нам это часто говорят, — сказал Уилл.  — Извините, я сказал что-то неуместное? — уточнил он. — Нет, это вы меня извините, — ответил Уилл. — Мистер Уилер, извините за, возможно, личный вопрос. Вы бывали в церкви здесь? — Пока нет. — Вера — это основа всего, — сказал Уилл. — Богиня милосердна. Если вы будете обращаться к ней, она поможет вам освоиться здесь. Майк криво усмехнулся, не отрывая взгляда от площади. — На Севере с Богиней считались меньше. На Севере обходились без высоких слов. Было достаточно слова Короля, а остальное решалось быстро и понятно. А ваша вера… — он неопределённо махнул рукой. — Я в ней не разбираюсь. — Вы ошибаетесь, Майкл. Для большинства это действительно просто удобные слова. Но для тех, кого она выбрала… — Уилл на секунду замолчал, словно не подбирая формулировку, а решаясь продолжить. — Мы не просто верим — мы полностью полагаемся на неё.   Он говорил спокойно, но такое спокойствие звучало так обыденно, как у человека, который много раз повторял это себе самому. — Есть нити, что держат мир, не дают ему  рассыпаться. Они везде, даже в вас. Но иногда они рвутся. И тогда появляются пустоты. — А монстры? — перебил Майк. — Они тоже из этих пустот? — Оттуда, где нить порвалась. — Уилл продолжал говорить.  Он замолчал. Цепочка тихо звякнула, Уилл мельком показал потемневший, видно, совсем не новый кулон, и сразу убрал его. — Вы не почувствуете, когда окажетесь в таком кармане, — продолжил он. — Никто не чувствует. Сначала ничего не настораживает, а потом человек просто пропал.  Майк медленно сжал пальцы, мысленно ища рукоять под рукой. — Значит, даже ударить некого, — сказал он. — Понятно. — Я ношу этот знак не потому, что так положено. Я ношу его потому, что боюсь. И потому, что пока он у меня на сердце, мне немного легче входить в лес. — Милосердная, говоришь, — медленно произнёс он. — А скольких она защитила? Тех, кто тоже носил знак, кто тоже верил. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Выпалил Уилл, нарушив вежливую дистанцию. — Она держит всё это, — сказал он тихо. — Каждый день. Этот камень, это небо, ты тоже — всё. Я не знаю, почему одних она держит, а других нет. Не знаю, но я и не должен знать. Зато я понимаю, что без неё меня бы здесь не было. Не задавайте мне вопросов про количество. Прежде чем Уилл успел сделать шаг, сзади к нему подошла та самая девушка. Она тронула брата за плечо. — Уилл. — позвала она его. — Нам пора на трибуну. Скоро начнётся — пропустим выход. Уилл чуть обернулся к ней, кивнул и снова посмотрел на Майка. Он уже собирался развернуться, но замешкался, глядя на то, как сильно Майк вцепился в древко флага.   — Я буду молиться, чтобы Богиня смотрела на вас сегодня милосердно, — произнёс Уилл.  Хотя Уилл уже отошёл, девушка осталась стоять на месте, не отводя с него взгляда. Она наблюдала, как его фигура вливалась в толпу у трибуны, и только когда убедилась, что он сел, наконец повернулась к Майку. Они смотрели друг на друга секунду, и Майк произнёс: — Простите, — сказал он. — Мы не были представлены. Майкл Уилер. — Джейн Байерс, — ответила она. — Мне известно, кто вы. Она смотрела на него без улыбки, спокойно сложив руки на грудь, медленно провела взглядом по мундиру сверху вниз, будто оценивая его в нём. — Южный мундир вам идёт, мистер Уилер, — произнесла она наконец. — Почти как родной, хотя сидит немного не так. Она чуть наклонила голову и, не спрашивая, дёрнула за край эполета.  — Кажется, он вам уже немного тесноват в груди, — добавила она. — Видимо, южная кухня пришлась вам по нраву больше, чем северный паёк. — Мисс Байерс, — Майк произнёс. — Я понимаю, что вы чувствуете. Но я не собираюсь стоять здесь и терпеть это. — А что вы тогда здесь делаете? Она не сдержала улыбки, усмехнулась и отвела взгляд куда-то в толпу офицеров. — Наш отец воевал все три года. Сегодня он идёт сзади вас. Человек, который прошёл всю эту войну, потерял людей, вернулся домой не совсем тем, кем уходил. Он идёт за тем, кто воевал на другой стороне в нашем же мундире, — и до сих пор просыпается по ночам, вспоминая мертвых товарищей. Мать первое время вставала, потом папа умолял её перестать. Сидит в темноте, пока не пройдёт. Она больше не сказала ни слова. Лишь коротко кивнула ему и направилась к трибуне. За спиной нарастал топот, офицеры выстраивались в строй. Майк слышал короткие команды, не оборачиваясь.  Ворота начали расходиться. Они впускали свет и гул площади, и это сияние ударило в глаза. Флаг тут же дёрнулся в руках. Ветер подхватил полотно и потянул в сторону, чуть не вывернув древко из рук. Древко продавливало ладонь, и он крепче сжал его, выравнивая. Площадь была огромной. Люди стояли по обе стороны улицы так плотно, что не было просветов, над головами колыхались знамёна, незнакомые цвета мешались со знакомыми. Шум давил. Гул собора ударил, и вся внутренняя подготовка Майка оказалась бесполезной. Сотни раструбов выпустили первый аккорд разом. Майк почувствовал это под грудью — прошел удар, как звук добрался до ушей. Следом подхватила площадь. Тысячи голосов. Гимн о вечном свете, о Богине, о великой Этернии, побеждающей тьму. Слов он не знал, но ритм вбивался сам собой, потому что стражи ударили копьями в гранит. Майк скользил взглядом по краям площади. Дети в жёлтых лентах хлопали в такт, запрокидывали лица, пели с открытыми ртами. Он почти уже отвёл глаза, когда одна девочка посмотрела прямо на него. Маленькая, с лентой, наполовину выбившейся из косы. Она смутилась, и замахала неловко обеими ладонями. Её подруга рядом дёрнулась, едва не выронила засахаренное яблоко, покосилась сначала на девочку, потом на Майка и тоже начала махать свободной рукой. Он смотрел на них и думал, против воли и почти с ненавистью к себе, что хотел бы оказаться по ту сторону. Стоять вот так, с яблоком в руке, зная, что всё позади, что твои выиграли, что можно просто радоваться. Они не виноваты. Они вообще ни при чём. Просто дети с простыми ленточками в волосах. Злиться на них было бы глупо, а завидовать — ещё глупее. И всё же мысль возвращалась. Хотелось верить каждому слову этого гимна, не думать ни о чём лишнем, просто стоять и махать вместе со всеми. Под ногами цветы, брошенные из толпы, превратились в скользкое месиво — лепестки, растёртые сапогами до кашицы, запах сладкий и прелый одновременно. Он шёл и искал глазами семью. Нашёл их у самого ограждения. Карен держалась ровно, плечи напряжены. Пудра на щеках лежала настолько густо, что белизна проступала сквозь неё, и нижняя губа чуть подрагивала, хотя Карен, казалось, сама этого не замечала. Пальцы Теда слишком крепко легли на ограждение. Взгляд у него был пустым — даже не от равнодушия, а пустым от того, что смотреть по-другому уже не получалось. Нэнси глядела прямо на него, губы двигались беззвучно. Потом её взгляд поднялся к знамени и вернулся. Глаза упали на другую часть трибуны. На трибунах стояли люди, которых он знал слишком хорошо, чтобы не узнать: те, кто вручал ему первый меч и говорил о долге так, словно без него не выжить, те, кто принимал его за своим столом и называл гордостью Севера. Сломленные или купленные, он не знал. Может, они сами уже не знали. Они смотрели на него. Не с ненавистью. Ненависть была бы проще. Они смотрели, и видели отражение северного короля. Он убил их короля, он стоял здесь в мундире Юга, держал чужой флаг и шёл по их городу под чужие крики, а они стояли на трибунах и молчали. Каждый из них тоже сделал свой выбор, каждый тоже что-то отдал, чтобы остаться живым, и всё равно не остался собой. Майк смотрел на них и видел Север — не тот, каким он был, а то, что от него осталось: люди, которых учили умирать с честью и которые не умерли, как и он. Флаг снова дёрнулся. Тело сделало всё быстрее, чем он успел понять. Тело солдата знало, что делать, даже когда всё остальное уже не знало ничего. Мундир напоминал о себе при каждом движении. Он посмотрел на семью. Всё внезапно затихло. Нэнси резко отшатнулась, ударившись спиной о соседей, и даже сквозь рёв площади Майк каким-то образом услышал её. Она смотрела на него с расширенными глазами — Нэнси видела всё. Пальцы плотно держали древко. В какой-то момент тяжесть знамени исчезла. Кто-то забрал флаг и у него словно исчезала опора из-под рук. Его направляли, толкали по плечу, пока уличный жар не сменился холодом мраморных полов. Шум превратился в приглушённый гул. Майк моргнул, но вместо трибун перед глазами оказался дворец. Коридор был длинным. Майк шёл, и шаги почти не звучали — ковёр глушил все звуки. Картины висели плотно, одна за другой, в рамах такой ширины, что дерево, наверное, стоило дороже всего оружия, которое Майк видел на Севере за последний год.  Южные офицеры на холсте походили на праведников Богини. Они маршировали по снегу, а под их сапогами... Майк прищурился. Под их сапогами художник изобразил северян. Мешанина из тел, в которых уже нельзя было узнать людей. Майк разглядывал розовое, почти закатное небо над ними. На той войне, которую он помнил, небо было черным от алхимических бомб, и пахло горелым. И умирали там две стороны одинаково. В земле было невозможно разобрать чьи это растоптанные кишки, все равно они впитывались в землю одинаково. Художник убрал склон, по которому они тащили раненых, и реку, которая забирала трупы. Река на холсте текла тихо, между красивых берегов, и южные всадники сходили в воду как святые, словно по ней сейчас и пойдут. Ему хотелось провести пальцами, чтобы оставить хоть какой-то след от войны. Дальше висел портрет короля. Майк скользнул по нему взглядом и прошёл дальше, так как после картины с войной у него уже не осталось желания рассматривать другие пейзажи, боясь увидеть знакомые лица. Под портретом теснились маленькие рамки — женщины, юноши в нарядах, чьи-то лица. Майк решил не всматриваться в лица людей, для которых он сегодня станет придворным шутом. — Ваш бокал, мистер Уилер, — тихо сказал голос рядом. Он едва успел сделать шаг к стене, чтобы перевести дыхание. Люди плотно окружили его, почти не оставляя места для движения. Гости с других материков, чью речь он понимал только через переводчиков, лорды, пахнущие дорогим табаком — все они смотрели на него внимательно, словно разглядывали животное. — Орелия так изменилась… — прозвучало где-то сбоку. — Всего семнадцать? Подумать только… Майк отвечал. Он говорил о Севере, о планах, которых у него не было. Каждая улыбка собеседника заставляла его напрягаться, словно каждый пытался копаться в его голове. Люди смеялись, кружились, кого-то тянули за руку в танец, кто-то уже давно не пытался сопротивляться всеобщему веселью. Майк стоял у колонны, держа бокал и наблюдая, как толпа превращается в единое движение. Он думал, что остаётся незаметным, пока рядом не появилась она. Девушка сделала вид, будто просто смотрит на танцующих, но время от времени поглядывала в его сторону. Майк понял, что по всем правилам этикета, да и просто из вежливости, теперь промолчать нельзя. — Майкл Уилер, — представился он коротко, без лишних церемоний. — Потанцуете со мной? — Максин Мелфхирд, — произнесла незнакомка. — Кажется, мы уже несколько минут стоим так, будто вы всё никак не решите, пригласить ли. — Подозреваю, вы дали мне понять, что решения у меня нет. — Интересно, сколько времени вам понадобилось, чтобы это признать? Обычно мужчины начинают оправдываться. — Если уж обречён, хотелось бы выглядеть хотя бы воспитанным. — Вот теперь вы говорите, как человек из приличного общества, — сказала она и позволила ему коснуться своей ладони. — Вы напряжены, ещё не привыкли? — К чему именно? — спросил он. — К подобным мероприятиям, — уточнила она. — К таким нет, — ответил Майк. — Сложно привыкнуть к тому, чего не понимаешь. — В этом и весь смысл, — ответила она. — Люди здесь не празднуют, а прячутся от самих себя. Музыка громче, чтобы не слышать, что происходит за собственной калиткой. — Вы тоже прячетесь?  Она негромко засмеялась, почти у самого его плеча.  — Вы выглядите растерянным, — сказала она после паузы. — Неужели не знаете, чем будете здесь заниматься? — Думаю, то, что я умею, здесь уже не требуется. — Какое разочарование. Столько военных, и лишь немногие могут в этом признаться. — Наверное, не всем просто привыкнуть, когда меч вдруг становится украшением. — Это тоже оружие, только опаснее. Здесь любят блеск. Для Орелии важно не то, что есть, а то, какой выглядит. Но за этой позолотой, — она чуть качнула головой в сторону огромных окон, — город уже не тот, стоит выйти за ворота. Она продолжила, не сбиваясь с ритма танца. — Орелия стала… неопрятной, — Максин поморщилась. — Все эти беженцы. Знаете, в совете поговаривают, что реформу о городской чистке скоро подпишут. Скорее бы, невозможно проехать в экипаже, чтобы кто-то не вцепился в колеса своими лохмотьями. Нам обещали, что улицы освободят от этого балласта.  Под мундиром внутри всё жгло. Ему хотелось выплюнуть в лицо, что весь лоск Валлописа — это вовсе не их заслуга, а результат вовремя подставленного кармана. Пока Этерния захлёбывалась в крови, они просто воспользовались ситуацией. Как только южные порты замолчали, так они вывели флот и втрое подняли цены на перевозки. Они не просто торговали, они мародерствовали, набивая сундуки золотом, пока на Этернии считали каждый обломок стали и последние алхимические бомбы. Ему хотелось сказать, что её платье соткано из сверхприбылей, выжатых из умирающего материка. Но он проглотил эту мысль.  Он был на проигравшей стороне. Стоял здесь, как трофей, и у него не было права на правду. Любое слово о справедливости звучало бы бредом из его уст. Он должен был улыбаться и танцевать под музыку тех, кто богател на его трагедии. — Орелии действительно нужно время, чтобы… привыкнуть к новому порядку, — сказал он. В этот момент кто-то из танцующих слишком резко повернулся рядом, и Майк, задумавшись, не заметил, как под ногой мелькнула чужая подножка. Нога скользнула, и он чуть не свалился на спутницу всем телом. Но Максин успела его схватить. Она уже держала его крепче, чем прежде. — Осторожнее, сэр Уилер, — произнесла она. — Кажется, шампанское здесь крепче, чем вы рассчитывали. Или вам просто не стоит брать второй бокал подряд? — Промахнулся не из‑за шампанского, — ответил он спокойно. — Просто задумался. — Вот и зря, — сказала Максин, чуть мягче. — В этом зале слишком много людей, чтобы позволять себе размышления. Максин держала взгляд. Её глаза скользнули вниз и сразу вернулись. Его взгляд повторил движение сам, на что она чуть улыбнулась. Они стояли рядом, плечи едва соприкасались, её рука, такая лёгкая и теплая, лежала на его плече. От неё пахло чем-то сладким, и Майк поймал себя на том, что не может отвести глаз. Всё вокруг будто расплылось, и остались только её лицо и этот живой блеск в глазах. Ему так остро не хватило этого ощущения тепла, человеческого, простого, почти забытого среди бесконечных приказов, дорог и холода. Когда взгляд снова опустился, он заметил, что она смотрит на него. Но что-то изменилось. Её глаза были другого цвета, и в памяти всплыл другой зал, другая музыка, каштановые пряди, упавшие на глаза в самый неподходящий момент. Он их тогда так и не сдвинул. Глаза были такого оттенка, что не сразу скажешь — зелёные они или карие. Майк и не пытался разобраться, просто позволил себе в них всматриваться.  Майк отстранился. Не резко — просто внутри что-то закрылось, и он неосознанно сжал кулаки. — Кажется, вы только что забыли, где находитесь, — сказала она тихо.  Музыка не останавливалась. Они всё ещё стояли в ритме, и Максин не отступала. Она сделала полшага вперёд, вернув прежнее расстояние. Она смотрела на него снизу вверх.  — Просто задумался. — Заметно, — сказала Максин. — Это редкость здесь. Обычно все стараются думать как можно меньше, чтобы вечер прошёл удачно. Она тяжело вздохнула.  — Знаете, что я заметила? — её голос стал мягче. — Если бы тот, о ком вы думаете, был рядом, — вы танцевали бы с ним. А танцуете со мной. Видимо, у этого человека были другие планы на этот вечер. Музыка постепенно стихла, и Максин первая отстранилась на шаг назад.  — Хороший вечер, — сказала она. — Я всё-таки напишу вам. — Буду ждать, — выдавил Майк. Ни одно её письмо не будет распечатано. В голове потяжелело. Шампанское, выпитое натощак, ударило в виски. Пол под ногами на мгновение поплыл. Майк поискал опору и, с трудом удерживая равновесие, отошёл к длинному фуршетному столу. В тени цветочной композиции стоял Дастин. Он держал бокал, к которому так и не притронулся. Они встретились взглядами. Без всяких приветствий и улыбок. В глазах Дастина Майк увидел усталость. Им не нужно было говорить, чтобы понять друг друга. Дастин первым отвёл глаза, уставившись в бокал. Майк потянулся к столу, но пальцы замерли в сантиметре от тарелки. Прямо перед ним чья-то рука впилась в перепелиную ножку. Раздался хруст кости, а следом жадное чавканье. Лорд рядом что-то воодушевленно доказывал собеседнику, не удосужившись проглотить. Между зубами у него застряла шкурка, жир сладко блестел, а на подбородок упала капля меда. Майка качнуло. Запах еды, который секунду назад казался спасительным, смешался с ароматом дорогого парфюма и чужого пота.  Вилка под его пальцами негромко брякнула.  — Потише, — сказал Дастин, не оборачиваясь. — На тебя смотрят. Майк замер, так и не донеся еду до тарелки. Повисла тишина, Дастин наконец повернулся. Внимательно осмотрел осунувшееся лицо Майка, задержал взгляд на губах, едва заметно дрожащих от напряжения. — Ты сегодня ел? — спросил он тише. Майк не ответил сразу. Он попытался вспомнить. Он опустил голову. Взгляд упёрся в пол. Майк молчал не из упрямства и не из гордости. Он просто не знал ответа. Майк промолчал, а Дастин тактично тоже решил не настаивать. Музыка всё ещё играла, но общий гул голосов начал стихать. Сквозь расступившуюся толпу шёл молодой человек с тёмными волосами и резкими чертами лица, и Майк прикинул, что они примерно одного возраста. Его сдержанный, без украшений камзол всё равно выдавал дорогую вещь, а сам он шёл настолько уверенно, будто люди вокруг привыкли уступать ему дорогу. Майк проводил взглядом высокого парня, что уверенно вошёл в зал. Лицо показалось знакомым. А потом вспомнил портрет в коридоре в тяжёлой раме. — Не думал, что наследник выглядит так, — сказал Майк вполголоса. — Это не наследник, — отозвался Дастин, возвращая бокал к столу. — Фаворит. — Кто? Это вроде как любимый ребёнок? — В каком-то смысле, — хмыкнул Дастин. — Только не семейный. Это тот, кому везёт быть ближе, чем остальным. Красив, покладист, умеет слушать и вовремя смеяться. — То есть… развлекает короля? Дастин чуть пожал плечами. — Вроде того. — А я-то думал, война — самая грязная работа. — О, нет, дружище, — усмехнулся Дастин.  Майк снова посмотрел на парня и заметил сразу, как он остановился, и к нему подошли двое. — И давно он фаворит? — Говорят, ещё до войны, — ответил Дастин. — Тогда всё замерло, никого не подпускали. А теперь, видимо, решили, что пора вспомнить. Сзади, между двумя женщинами в драгоценных платьях, послышался негромкий разговор — будто речь шла о погоде: — …моя племянница специально приехала на этот бал. — Неудивительно. Три года всё одни и те же лица. Может, хоть теперь появится шанс. Дастин медленно выдохнул, глядя в бокал: — Вот так и живём.  Потом вышел король. Зал постепенно опустился ниже, словно подчиняясь его присутствию. Король двигался неторопливо, но в этой неторопливости не чувствовалось ни усталости, ни желания казаться значительнее. Рыжая девушка оказалась рядом с ним — Майк не заметил, когда именно она переместилась, просто в какой-то миг она уже стояла у его плеча. Король на неё не смотрел, но его ладонь лежала на её талии. Майк смотрел на неё. Она была ровесницей ему, а может всего на немного старше. Зато втрое моложе того, чья рука сейчас покоилась на её поясе. Тёмноволосый парень поднялся на возвышение следом, и замер чуть в стороне. Королю почти незаметно вложили в руку бокал. Он даже не повернул головы к тому, кто подал. — Этерния, — начал он негромко, и в зале сразу стало тихо. — Мы один народ. Мы всегда им были, просто не все это помнили. Среди нас сегодня человек, которого сама судьба привела сюда. Северянин, чья рука завершила войну. Живое напоминание о том, что мы всегда были едины. И всегда будем. Он поднял бокал. — Майкл Уилер. Прошу вас сказать несколько слов. Никто не удосужился его предупредить. Никто не подошёл заранее, не шепнул на ухо, даже взглядом не предостерег. Он просто поставил бокал на чей-то поднос — пальцы плохо слушались, и двинулся к середине зала, чувствуя взгляды, которые ждали, что сейчас он скажет нечто такое, ради чего стоило собираться в этом зале. Он остановился и молчал. Кто-то в толпе едва шевельнулся, и это движение прокатилось по залу едва уловимым напоминанием, что тишина затягивается. Майк смотрел в пустоту перед собой, и голова его была пуста от того, что слов набралось слишком много, и чем дольше он стоял, тем плотнее они сплетались в один неподъёмный ком. Ему было шестнадцать, он лежал на спине в тёмной казарме, пока остальные спали, и придумывал, что скажет, когда всё закончится. Он был уверен тогда, что Север победит, и не допускал иного. И он уже знал, что не станет говорить просто о победе — это слово казалось ему пустым, когда он думал о тех, кого успел потерять. Он долго подбирал эти слова. Он ведь их так никогда и не произнесет, по крайней мере в таком контексте.  — Я расскажу об одной ночи, — сказал он наконец. — Было озеро. Я уже не помню его названия, может, у него вообще не было имени, просто вода среди камней. По всем расчётам, на рассвете там должна была начаться бойня. Мы знали это. Южане знали это. Мы лежали по разные стороны и ждали. Секунду он стоял молча, чувствуя, как ладони становятся влажными, и сжал их в кулаки, а потом всё же, как надеялся, незаметно вытер их о штаны. — А потом с их стороны донёсся звук. Музыка. Я до сих пор не знаю, что они праздновали, но ту мелодию я узнаю, если услышу снова. Южане пели, кто-то из наших приподнялся взглянуть. А потом один из них вышел к берегу без оружия и позвал нас. Мы отложили оружие. На всю ночь. Не знаю, кто решил первым, может никто и не решал, просто так вышло. Мы сидели у одного костра, южане показывали нам фотографии, мы показывали свои. Один офицер, молодой, смеялся громче всех, и в этом смехе не было ни капли натужности, словно он забыл, что вокруг война. Он протянул мне горсть фиников. Я тогда впервые в жизни попробовал такие. Майк чуть качнул головой. — Он хлопнул меня по плечу и сказал: «Это дорожный паёк, ерунда. Вот кончится война — приезжай. Я сорву тебе прямо с ветки, тогда поймёшь, что до этого дня ты вообще ничего не ел». Я смеялся вместе с ним. Утром мы разошлись. Через несколько недель наш полк получил донесение — позиции южан взяты, победа. Никто не кричал, мы просто стояли в тишине. И в этой тишине я разглядел в снегу флейту. Обыкновенную флейту, втоптанную в кровь. Кто-то из наших проследил за моим взглядом, а потом перевёл его на меня. Мы промолчали. После той ночи война стала другой. Каждый раз, выходя в бой, я уже не видел перед собой цель. Я видел человека. Я не знал его имени, но знал, что оно есть. Знал, что где-то есть фотография, которую он носит с собой. Знал, что кто-то ждёт его домой. Поднимать оружие становилось всё труднее. Он взял бокал с подноса рядом. — Я хочу выпить за него. За того офицера, который смеялся. За всех, кто остался там, на той стороне и на нашей, тех, чьи имена никто не назовёт, чьи лица стёрлись из памяти, а может, и вовсе никогда не были знакомы. За тех, кто вернулся и кто не вернулся. За тех, кто носит это в себе каждый день и будет носить до конца. Он поднял бокал и выпил один. Зал молчал. Где-то в дальнем конце тихо звякнул чужой одинокий бокал. Следом зазвенело сразу несколько, словно кто-то наконец решился и остальным стало неловко оставаться в стороне. Майк стоял, глядя в пол. Краем глаза он видел, как король двинулся к нему. — Хорошо сказано, — произнёс король негромко, будто для себя, но достаточно внятно, чтобы те, кто стоял рядом, разобрали слова. Майк не ответил. Кивнул коротко и направился к своему месту, оставив короля стоять одного посреди зала. — О, герой, — произнёс кто-то справа. Их оказалось трое. Северяне — Майк узнал по выговору раньше, чем успел разглядеть лица. Двое держались прямо, третий заметно покачивался, щёки красные, бокал в руке явно не первый.  — Красиво сказал. Прямо до слёз, я чуть не заплакал. — продолжал тот, шатаясь. — Только знаешь, на жизни всё-таки лучше было. Мёртвым-то всё равно, помнят их или нет. А живые, вот они, стоят, выпивают, и у каждого титул и поместье. Интересное совпадение. — Я вот не воевал. Спина подвела, комиссовали на первом же году, не дав даже толком себя показать. — второй вздохнул с показательным сожалением. — Обидно, если честно. Мог бы ведь тоже в этом самом мундире стоять, с герцогскими регалиями, из графов в герцоги за одну войну — это не каждому светит. Один из двоих тронул его за локоть. Тот не обернулся. — Да нет, я без шуток. Молодец, устроился как надо, речь перед всей знатью толкнул, король по плечу похлопал, и всё, считай, жизнь удалась, теперь можно спокойно доживать свои года в тепле и сытости, ни о чём не думая. — Он поднял бокал в сторону Майка. — За героя. — А вы тогда чего не воевали? — спросил Майк. — Я же говорю — спина… Майку стало тошно. Какое значение имела спина сейчас, когда он смотрел на человека, который в нужный момент поджал хвост, а теперь еле держался на ногах от алкоголя, но продолжал лезть с разговорами. Оправдания были настолько жалкими, что даже злости не вызывали. Майк и сам не заметил, как взгляд его соскользнул в сторону, туда, где на площадке танцевали пары. Уилл был среди них, и двигался так свободно, с кем-то незнакомым, и, судя по всему, проводил время хорошо. Майк засмотрелся на него и вдруг понял, что перестал слышать тех, кто стоял рядом. Он выпал из разговора целиком, и возвращаться не хотелось. — Весь вечер речи говорил, а сам, видно, не скучает, — усмехнулся он, кивнув в сторону танцующих. — И куда только силы деваются. Первый негромко хмыкнул. — А ты посмотри, посмотри, куда он смотрит. — А что, — произнёс он, — в южном мундире, с титулом, теперь и это можно. — Видно, парень знатный, — добавил третий, покачивая уже пустым бокалом. — Южанин, с титулами. Теперь уж точно ничего не страшно, есть кому приютить. — На Севере однополые браки не запрещали, — сказал Майк ровно. Первый смотрел на него секунду, потом медленно улыбнулся. — Ну надо же, — произнёс он тихо. — Не опроверг. —Закон, он законом. На Юге, между прочим, тоже не запрещено. У них свои порядки, в этом вопросе они относятся лучше, чем наши оказались. Только жизнь, она своё расставляет. Можно сколько угодно говорить о законах, а люди всё равно смотрят. Особенно когда видят, что выбрал ты не простого рыцаря или вояку, а вон какого, с титулами. Тут уж поневоле задумаешься: то ли это у тебя чувства такие искренние, то ли просто остаться здесь хочешь, вот и присматриваешь место потеплее. Он сделал глоток и добавил уже без прежней насмешки: — Впрочем, я ж не осуждаю. Каждый выживает как умеет. Первый посмотрел на него, потом на Майка и медленно кивнул. — Раньше по головам шёл, а теперь, видно, путь полегче нашёл. Майк открыл рот, чтобы ответить, внутри все переворачивалось от того, что эти двое, которые, и войны-то толком не видели, позволяли себе так с ним разговаривать. Он был на лет десять их младше, когда надел латы, в то время как они сидели дома в окружении семьи. И теперь у них хватало наглости читать ему нотации о том, как надо жить и с кем спать. Он шагнул вперёд, готовый высказать всё, что накипело, но в тот же миг заметил, как у первого мелькнула улыбка, предвкушающая ответ. Они ждали, что он сейчас сорвётся, начнёт кричать, опозорит себя при всём дворе, который только и ждут повода посмотреть, как северяне грызутся между собой. Он понял, что если скажет сейчас хоть слово, то только даст им то, чего они хотят. Не успел он придумать, что лучше ответить, как удар по спине оказался такой силы, что Майк едва не выронил бокал. — Ну всё, молодой человек. Вижу, вы устали. Майк не успел повернуться, как узнал голос, который много лет назад отдавал приказы в их полку.  — Позвольте довезти вас до кареты. Свежий воздух не помешает. Северяне молчали, глядя в пол — ни один не поднял глаз. Миллер уже разворачивался, положил руку Майку на плечо и повёл за собой. Они вышли через боковую галерею. Здесь было тихо, только издалека доносилась музыка. Ночной воздух спасал после духоты зала. — Что вы здесь делаете? — спросил Майк, когда они отошли достаточно далеко. — Они сказали, что делегации боятся ехать на Север. Нужен человек, который поможет координировать на юге. Боятся, что их там не примут, что толку никакого не будет. А помощь нужна, сейчас полно нуждающихся. А без своего человека ничего не выйдет. Кому они поверят, если не тому, кого сами знают. Лучше бы убили, гадюки. Было бы честнее. Спрашивать было не о чем, Миллер стоял перед ним живой в этом южном дворце, и этого было достаточно, чтобы всё понять без лишних слов. Когда-то он командовал их полком, и Майк помнил его совсем другим. Теперь он стоял тихо, смотрел куда-то в темноту и говорил о том, что лучше бы его убили. Что-то произошло, о чём южане прознали раньше, чем он успел сделать. И раз держат при себе, значит, убивать им его было нельзя. Может, боялись, что на Севере поднимется восстание. А теперь, чтобы Север смотрел на него, и видел, что он здесь улыбается, и думал раз Миллер смирился, значит, и остальным пора. Они дошли до кареты. Лошади стояли смирно, кучер дремал на козлах. — Когда мы ещё увидимся? — спросил Майк. — Не знаю. Он шагнул ближе и произнёс тихо, почти шепотом: — Нам нельзя привязываться друг к другу. Они этого и ждут. Майк смотрел на него. — Тогда просто удачи. — И тебе, — сказал Миллер. Майк взялся за ручку дверцы. — Озеро называлось Спес, — произнёс Миллер тихо у него за спиной. — Это на старом этернийском — надежда. — Точно, — сказал он. — Вспомнил. Карета качнулась, когда Майк опустился на сиденье. Дверца захлопнулась, отрезав музыку и голоса, и сразу стало тихо — так, что даже слышно было, как лошади перебирают копытами, готовясь тронуться. Кучер щёлкнул, экипаж качнуло вперёд, и окно медленно поплыло мимо освещённых колонн, мимо фигур в парадных мундирах, которые уже не разглядеть в лицо. Он не знал, плачет ли от того, что вспомнил название озера, или от того, что Миллер оказался здесь, или просто от усталости, которая навалилась разом, как только за спиной захлопнулась дверца кареты.