Под небом двух солнц

Утренний рассвет пробивался сквозь изморозь на крышах, обнажая то, что хотелось бы оставить в темноте. Рыхлый снег на черепице лежал неподвижным пластом, не тая под солнечными лучами. Земля северной Этернии никогда не была милосердной. Вечная мерзлота застыла в этих местах как данность, укоренившаяся в веках и закрепленная местным уставом. Высокие горные скалы, оборонявшие своим щитом весь край, разрезали угрюмое небо, которое не забывало окутывать горизонты новым пластом снега. Горные реки, которые, казалось, находились в состоянии вечного ледостава,скатывались по горным хребтам, спускаясь к каменистым подножиям. Они обволакивали заснеженные равнины, при этом украшая хвойные леса у подножья, образованные корявыми соснами. Резиденция короля была олицетворением этого места. Четырехугольная крепость, оснащенная тремя башнями квадратного сечения, выполнена скорее как крепость для пребывания в долговременной осаде, чем величественный дворец: массивное основание дворца возведено из бурого известняка местных горных карьеров, и толстые стены, являясь частью оборонительного сооружения, воздвигались на самом краю скалы с видом на замерзший ручей. Вокруг красовались постройки самых близких людей монарха — местного дворянства. Усадьбы сооружены без всякого лоска и величия. Чистый акт подчинения и верности, словно сами здания давали клятву королю. В самом начале утеса красовались одноэтажные избы из соснового дерева с черепичными крышами, которые в особо холодную зиму промерзали до самого основания. Здесь презирали излишества. Жизнь северян была скудной и прямой, не оставляя места ни для чего, кроме службы. Главная площадь почернела от траурного сукна и тяжелых шерстяных плащей с искаженными от горя лицами. Десятки тысяч северян замерли так плотно, что казались единым организмом. Ни один иностранный гость не пересек демаркационную линию, чтобы почтить память покойного. На Севере не жаловали послов, их вешали быстрее, чем те успевали представиться. Не мелькнуло ни одного чужого отголоска иностранного диалекта. Северная Этерния провожала Монарха так, как будто границ за ней не существовало.  С этой смертью Север окончательно замкнулся в себе. Уход монарха был делом сугубо семейным, запертым внутри ледяных границ. В этот день вся толпа на площади в одночасье осиротела.  Когда гроб проносили мимо, люди падали в грязь прямо на колени, не заботясь о том, что грязь мгновенно приклеит их одежду к камням. Гроб покоился на тяжелом стальном лафете в самом сердце площади. Старый король лежал под открытым небом, обратившись лицом к зениту, затянутому серой пеленой. На Севере презирали пышные церемонии. Здесь верили, что человек должен оставаться открытым перед миром и Богиней даже после последнего вздоха. Майк стоял в оцепенении, удерживая натиск толпы. Он никогда не видел столько людей в одном месте, и никогда не слышал такой пугающей, давящей тишины. Тысячи северян, привыкших к суровой дисциплине, теперь напоминали потерянное стадо. Очередь двигалась мучительно медленно. Люди подходили к помосту, и Майк видел, как их обветренные лица кривятся от первобытного страха. К подножию стального лафета ложились охапки колючих сухоцветов и обрывки старых полковых знамен, всё немногое, что у них осталось. —Отец…— этот шепот прозвучал в ватной тишине, разрывая отчаянные всхлипы людей.  Одинокая старуха в ритуальной косынке поглаживала белоснежный саван костлявыми пальцами, содрогаясь всем телом. — Отец, на кого ты нас оставил? Кто теперь нас защитит? — всхлипывала старуха, и её слезы мгновенно замирали на щеках. — Мы же падем без тебя… Для этих людей Король был не просто политиком. Он был единственным родителем целой нации. В их сознании мир за пределами Севера был населен монстрами, и только Папа мог их защитить. Гора засохших от холода цветов росла так стремительно, что гроб начал тонуть в этом признаке слепой преданности. Не успела крышка гроба окончательно закрыться, как на балкон собора, возвышающегося над площадью, вышел сын покойного правителя. Толпа внизу всхлипнула и замерла в ожидании. Десятки тысяч глаз смотрели на него с мольбой. Им нужен был новый покровитель. Новый отец. Сын поднял руку, и люди на площади мгновенно утихли, вытирая слезы. — Этернийцы!  — начал он. — Вы стоите здесь и думаете, что Север — это и есть ваша родина? — Новый Король обвел площадь яростным взглядом.— Нет! Наша родина — это вся Этерния. Единая, какой она была века до того, как чужаки пролили здесь первую каплю крови. Он резко указал на южный горизонт, туда, где за государственной границей воображение рисовало благополучные города. — Когда Первый материк пришел сюда как оккупант, Юг нашей страны не стал сражаться. Пока наш Отец собирал легионы и отвоевывал принадлежащие нам по праву территории, трусливые южане открыли врагам ворота! Они с радостью променяли нашу верность на золото и полные желудки. Он ударил по перилам балкона,выделяя каждое слово.  — Когда пришло время объединения, они начали от нас отказываться. На Великом этернийском голосовании они струсили и выбрали разрыв. Жизнь, окутанная золотом, оказалась сильнее чести! И Богиня увидела этот позор. В момент, когда страна раскололась. Голос сына сорвался на крик, перекрывая нарастающий гомон толпы.  — Последней волей нашего Отца было окончательное объединение. Он слишком долго накладывал вето на войну, надеясь на их совесть, но у предателей нет совести. Мы не можем больше ждать! Ради Богини! Ради Отца! Началась всеобщая мобилизация. Новый Король, стремясь доказать святость этой войны, начал призывать на службу и аристократов. Для Майкла рыцарство никогда не было просто обязанностью или долгом перед монархом. С тех самых пор, как он научился держать учебный деревянный меч, он грезил о блестящих латах и кодексе чести. Каждую ночь он представлял, как произносит клятву защищать слабых. Он мечтал о дне посвящения как о великом предзнаменовании, воображая, как его в доспехах изобразят на семейном портрете. Судьба была милосердна, исполнив его волю слишком рано. В четырнадцать лет, когда его сверстники на Юге только учились правильно делать реверанс, Майкл уже стоял на коленях в холодном соборе, чувствуя тяжесть клинка при посвящении. Тогда, среди торжественных гимнов и восторженных взглядов отца, занимавшего высокое звание в парламенте, ему показалось, что он обрел смысл жизни. Тогда он стал самым юным рыцарем на Севере. В военном отряде Майка приняли бездушно. Опытные военные понимали, что тот из-за всякого отсутствия опыта становился лишь обузой, за которым надо было приглядывать в разгаре боя, ставя под удар жизнь остальных. Со временем отношения смягчилась. Те, кто поначалу кривился от одного его вида, стали его второй семьей. Ему отдавали последние харчи, которые и без того были в дефиците, под предлогом, что просто не хотят добавки.  Солдаты всегда следили, чтобы по вечерам он сидел у самого костра. В такие часы, под заунывный свист ветра, они делились друг с другом планами на жизнь, которая наступит после окончания войны. Первые месяцы войны обернулись для Севера грандиозным пиршеством. Солдаты, закаленные с детства к тяжелым природным условиям и умению выживать там, где сама территория диктовала смерть, в сражениях на приграничных территориях демонстрировали полное превосходство. Пока южане не могли совладать с собственными руками в заснеженных окопах, северяне чувствовали себя хозяевами на кровавой военной арене. Культура войны, возведенная в абсолют, помогала вырывать вражеские королевские знамена, успевшие глубоко врасти в землю. Каждый новый захваченный аванпост воспевался как неоспоримое доказательство превосходства чистой этернийской крови и воли Богини. Однако Юг, долго казавшийся лишь покорной и слабой добычей, скрывал за фасадом манер мощь совершенно другого порядка. Города южных земель превратились в сосредоточение технологического прогресса, где запретные знания Третьего материка сплетались с юными талантами магов. Отпор перерос в сокрушительное контрнаступление. Юг не просто возвращал свои земли, он неторопливо продвигался вглубь Севера, все больше захватывая новые земли. Поглощенным преждевременным тщеславием северянам оставалось лишь смотреть, как южане вбивали свои пограничные столбы прямо в промерзшую землю. Столица встречала ветеранов с приграничья бесконечным списком имен, который зачитывали каждое утро как данность, со временем все больше начавшую раздражать, чем вызывать восхищение и патриотический дух. Три года войны выжигали из души Майка детские идеалы. Рыцарские латы, о которых он так грезил, душили его каждый день своим долгом.  Вместо того чтобы защищать согласно уставу, он убивал по приказу. Северный король, стоя на замерзшем дозорном посту, позорно смотрел на бесконечный узел из вражеских знамен, прорастающих на далеких холмах. Он не просто терял территории, а ощущал в себе абсолютную ярость, стирающую все живое, что в нем осталось. В его сознании, горящем уверенностью в собственном абсолютном превосходстве, не осталось места для принятия поражения. Глаза, до этого горящие безмолвным отчаянием, превратились в сущее безумие. Он смотрел на заснеженные крыши своих преданных подданных и видел в них лишь предвещение собственного позора. Безумие, долгое время таившееся за маской политических интриг, окончательно возобладало над разумом. Для него город перестал быть ценностью в тот миг, когда перестал быть его личной собственностью. Решение сжечь столицу созрело в нем не как военная необходимость, а как фанатичный акт преданности предкам. Он желал оставить захватчикам лишь выжженные дома и пепел собственных людей. Тяжелые дубовые двери в резиденцию короля закрылись за Майком. Грязь с его сапог потихоньку оттаивала, пачкая ковер из натурального шелка. Монарх стоял возле камина, вертя в пальцах дорогой хрустальный бокал с густым красным вином, чей запах заполнял всю комнату. — У меня к тебе последний приказ, — говорил король, все так же крутя в руках ножку бокала. — Юг скоро будет у ворот. Люди паникуют, парламент в ужасе. Мы не дадим Югу такой радости. Если Север не может принадлежать нам, он не достанется никому. Майк замер в недоумении, надеясь, что ему просто послышалось. — Ваше Величество, там находятся мои люди: раненые, женщины, дети офицеров… Король обернулся и с долей недоумения посмотрел на Майка. В его глазах не было ни грамма понимания. — Они уже выполнили свою функцию. Их долг был защитить столицу всеми возможными способами, и они его выполнили. Теперь их задача — сдохнуть за этот город. Это приказ. Иди и исполняй свой долг. В ушах Майка зазвенело. Безумный гул ударил в голову со всей силой, это ощущалось намного больнее, чем если бы его просто проткнули насквозь вражеским мечом. Он вспомнил лицо лейтенанта Джонса, своего наставника. Тот лежал в грязи после попадания алхимического снаряда южан и, крича от запредельной боли, пытался содрать с себя раскаленные латы, но металл уже успел приплавиться к коже. Майкл видел, как он сдирал части доспехов с кусками кожи, обнажая пульсирующие легкие, пока не превратился в обугленный скелет. Он вспомнил своих братьев по оружию, с которыми каждый день делил кровь, рыцарей, с которыми обсуждал планы на жизнь после войны. Теперь они лежали вперемешку с навозом и грязью, потому что выносить их останки, а точнее то, что от них осталось, было некому. Вспомнил Джеймса, который вытирал его слезы после первого боя. Тот лежал в этой куче, лишенный обеих ног, и его единственной просьбой было не спасение, а глоток чистой воды, которой не было. Он видел, как некогда гордые воины, элита Севера, умирали в собственных испражнениях, забытые всеми, пока король в этом самом кабинете выбирал сорт вина для ужина. Он вспомнил детей-сирот, которые жались к этим самым калекам в надежде на тепло, не понимая, что греются об остывающие трупы. — Долг, значит… — Майк посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые он мечтал омыть славой, а омыл лишь кровью умирающих друзей. Король посмотрел на Майкла, слегка прищурившись и заметив в глазах юноши что-то очень пугающее. — Ты смеешь медлить, Майлз? Майка передернуло от услышанных слов. Он почувствовал подступивший вкус горечи во рту. Король даже не знал имени человека, которому отдавал такой жестокий приказ, чей отец преданно служил короне в парламенте и входил в число немногих дворян на всем Севере. Казалось, что дыхание совсем перекрыло и в комнате не осталось воздуха. Майк сделал шаг вперед. В этом движении не было рыцарской грации, только давящая усталость человека. — Я видел, как они умирали в навозе, называя ваше имя, — тихо сказал Майк. — Я тащил их на себе, обещая, что их жертва не напрасна. А теперь вы хотите сжечь их, потому что они вам неудобны? Король открыл рот, чтобы позвать стражу, но Майк был быстрее. Он не стал бить красиво. Он схватил короля за расшитый золотом воротник и впечатал его в стол, опрокинув чернильницу и винный бокал. Майк вытащил меч и вогнал его в горло старика. Король задергался, схватился руками за лезвие и захрипел. Изо рта выплеснулась кровь и упала прямо на карту Этернии, заливая границы, смешиваясь с грязью, которую Майк принес на своих доспехах из самого госпиталя. Тишину кабинета, нарушаемую лишь прерывистым, хриплым дыханием Майка, оборвал внезапный стук в дверь. — Ваше Величество, срочно! Маги Юга начали пробивать восточную стену! Это был голос Итана, одного из старейших членов Парламента и верного друга Теда, отца Майка. Майк часто встречал его на королевских советах, он был олицетворением непоколебимого порядка. — Ваше Величество, все в порядке? Я могу войти? Тишина за дверью показалась Итану зловещей. Он почуял неладное. Дверь распахнулась резким, властным движением, и перед старым политиком предстало бездыханное тело короля, которое лежало прямо на столе, на котором еще вчера они подписывали указы. Лицо монарха, залитое красным, исказилось в немом ужасе. А над ним стоял Майк, всё еще сжимая в руках окровавленный клинок. — Ты… гребаный бастард! — старик побледнел от шока, его голос сорвался на визг. — Цареубийца! Проклятый предатель! Стража! Стража, сюда! Эти слова, сказанные с такой ненавистью, подействовали на Майка как удар хлыста. Всё рыцарское благородство, все мечты о портретах и славе окончательно рассыпались в прах. Теперь он был не защитником, не героем, он был убийцей, не заслуживающим прощения. Майк не стал ничего объяснять. Он не посмотрел на труп. Сбив парламентария с ног мощным толчком плеча, он вылетел из кабинета. Выскочив на мороз, Майк не почувствовал облегчения, лишь обжигающий холод, который не мог остудить его лихорадку. Снег летел прямо в глаза, слепил и мешал дышать, не давая понять, в правильном ли направлении он движется. Не разбирая дороги, спотыкаясь о рыхлые сугробы и едва не падая, он мчался в сторону своего дома. Он бежал как ошпаренный, движимый единственным инстинктом — спрятаться от этого кошмара, который он только что сотворил своими руками. Этой ночью Майк провел время в своей комнате, не снимая лат. Металлическая кираса причиняла ему дискомфорт, обжигая тело даже через шероховатые слои грубой шерстяной ткани и изношенного гамбезона, который некогда был ему велик в момент присяги. Майк пытался убедить себя: он спас тысячи жизней, следуя истинному долгу рыцаря. Однако для Северной Этернии он останется изменником.  Он понимал, что отнял у своей семьи прежний статус; теперь его будет ненавидеть каждый, кого он спас. Уже завтра за ним придут те, кто еще недавно восхвалял его как гордость империи. В этом безжалостном мире больше не оставалось места ни для него, ни для его чести. В это время страх охватил Северную Этернию, парализуя всю провинцию. Народ, веками принимавший монарха как опору мироздания, оказался в состоянии глубочайшего отчаяния. Люди рыдали от чувства тотального предательства и одиночества. Тем не менее, за закрытыми дверьми некоторых домов впервые за долгие три года раздавались облегченные вздохи. Те, кто потерял сыновей в бесцельных кровопролитиях, а также те, чьи имена значились в списках на казнь, смутно начинали осознавать, что их мучения завершились.  Нэнси всегда была тенью и правой рукой Теда. В свои двадцать два года она знала о дворцовых интригах больше, чем многие советники. Если Майк был мечом семьи, то Нэнси была ее разумом. Она с детства сидела в кабинете отца, разбирая доносы, и превращала слова в оружие. Она была той, кто затягивал ремни на первых латах Майка в четырнадцать лет и ругалась, сама шепча ему о чести.  Именно она, видя состояние Майка, взяла семейные дела в руки в страшные дни, пока Тед пребывал в оцепенении, а брат не выпускал из рук меч.  Смерть Северного Короля открыла путь южным легионам, и единая Этерния обрела своё новое обличье. Однако этот союз возник не по мечтам Севера: страна сплотилась под знаменами Южного Короля.  Юг не врывался на земли Севера с криками и пожарами. Их приход был медленным, и оттого еще более жутким. Звуки их труб, чистые и властные, бились об скалы Этернии, и в этом северяне слышали похоронный звон по своей свободе. К замерзшим домам подвозили дрова, а в руки изможденных женщин вкладывали хлеб. И это милосердие пугало. Северян десятилетиями учили ненавидеть южан, но как ненавидеть того, кто кормит твоего голодного ребенка? Южане зашли в дом Уиллеров без предупреждения на следующий день после прибытия в северную столицу. В здание вошел человек, который вовсе не выглядел как воин, он был скорее похож на южного посланника. — Мы предлагаем вам и вашей семье немедленный переезд в Орелию, — произнес он, поправляя манжеты. — Собирайте вещи. Кареты будут готовы через час. Тед резко поднял голову. В его глазах невозможно было что-либо прочитать из-за недельной усталости и нехватки сна. — Я не могу, — глухо произнес он. — Я не оставлю свой дом в такой тяжелый момент. Мой долг — служить здесь до конца жизни. Посланник замер, а затем негромко рассмеялся. Это был сухой, неприятный смех, в котором не было ни капли веселья. — Ты отказываешься? — Посланник подался вперед, и его взгляд стал жестким. — Тед, ты политик, так включи же разум. Наши гарнизоны сейчас — единственное, что удерживает эту толпу снаружи. Как только мы немного ослабим хватку и отойдем на милю, фанатики выбьют твои двери. Он сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией старика. — Если ты так хочешь остаться — оставайся. Но тогда не удивляйся, когда твоего сына Майка посадят на кол в самом центре площади на глазах у всех. А твоих дочерей… их просто пустят по рукам прямо здесь, в этом кабинете, пока ты будешь на это смотреть. Если тебе так дорога твоя гордость, то пусть будет так. Мы не станем мешать. Посланник встал, собираясь уходить. Тед побледнел. Он посмотрел на закрытую дверь, за которой находились его дети. Вся его былая уверенность исчезла. — Стой, — глухо произнес Тед, не поднимая глаз. — Мы поедем. — Разумный выбор, — холодно ответил южанин. — У вас сорок минут. Сборы превратились в суматоху. Южане стояли в дверях и просто вышвыривали из сумок всё, что считали лишним. — Брось это, — приказал гвардеец, когда Нэнси прижала к себе стопку книг. — В Орелии свои библиотеки есть, а нам лишний вес в пути не нужен. Тяжелые шубы и плащи тоже полетели на пол. В южном климате от них не было толку. В итоге схватили что попало: белье и фамильные драгоценности.  Нэнси на секунду подошла к окну и отодвинула занавеску. Перед их домом собралась огромная толпа. Это все были люди севера. Все они смотрели прямо на двери их дома. — Там люди, — тихо сказала она, немного отойдя от стекла. — Их сотни. И они всё знают. Когда они вышли на крыльцо, толпа неистово завопила. Гвардейцы едва сдерживали обозленных людей. — Эй, шлюха южная! — завопил кто-то из гула толпы. — Как тебе вино в их шатрах? Вкусно? Пей, ублюдок, захлебывайся, пока Джонс там в канаве своей кровью давился! Майк замер. Имя лейтенанта подействовало как удар в дых. — Это ты ему подсунул ту южную мину? — выкрикнул кто-то из темноты. — Ту самую, что разорвала его пополам? Он тебя, щенка, сыном называл. Своей спиной тебя закрывал, пока ты его за южное бабло продавал! Из первого ряда, едва не опрокинув гвардейца, вывалился солдат из бывшего отряда Майка с завязанным на узел рукавом. — На меня смотри, выблядок! — прохрипел он. — Я руку потерял, когда тебя, ублюдка, на своем горбу из разломов вытаскивал! Я под мечи лез, думал нашего спасаю! А вытащил южную подстилку! Камень прилетел Майку прямо в лицо, рассекая висок.  Южане начали отталкивать приближающийся людей, расчищая путь. Майка за воротник вдернули в карету. Дверь захлопнулась, но удары по карете продолжались. Люди били ногами по дверцам. — Сдохни, мразь! Южная подстилка! — неслось вслед, пока лошади не рванули с места. Майк сидел в углу кареты, прижав ладонь к лицу. Кровь пульсировала прямо из виска, пачкая чистые одежды. Майк попытался вытереть руку о штаны, но запах крови и пота только сильнее пошел по карете. Он понимал, что теперь, сколько бы он ни мылся, этот запах будет преследовать его до самой Орелии.