Дом

Сергей добрался до комнаты и, не раздеваясь, рухнул на свою кровать. Мышцы ныли приятной, заслуженной усталостью, а в пальцах пульсировала память об игле и ткани. Рыжеволосый мужчина зажмурился, и перед глазами снова встал образ доктора в конце коридора. Этот образ горел в душе маленьким тёплым угольком. Однако  физическое тело просило большего — подтверждённого  одобрения через прикосновение, через знакомое, успокаивающее давление тёплой ладони и пальцев на плечо или на голову. Разумовский быстро сгрёб одеяло в бесформенный ком, обнял,  прижался к нему щекой, пытаясь обмануть тело, дать ему тем самым хоть какое-то ощущение близости телесной с воображаемым желанием. В горле стоял ком — смесь гордости за сделанное, и жалкой, детской обиды от того, что он остался один со своей усталостью. Внутри, Птица, утомлённый долгим, непривычным и сосредоточенным трудом, тоже жался в одеяло, кажется, тихо щебеча о том, что хорошо бы, чтобы кто-то погладил его по несуществующим перьям. Они отдыхали. Прислушивались  к тому, как всë ещë ныла спина. Их обоих коснулось забавное  фантомное ощущение, словно  ноги до сих пор раскачивают педаль старинной швейной   машинки. Слух всë ещë помнил строчащий стук иглы.   Наконец-то тело расслабилось полностью, и они задремали. Некоторое время спустя Птица нервно дëрнул головой,  и Сергей обнаружил, что оказывается его глаза открыты, и он, вернее Птица,  смотрит в потолок. Его второе Я выбирало удобную позу, действия и жесты, забирало власть над телом, когда Сергей проваливался в дрёму или уходил в свои мысли слишком глубоко. Его второе Я научилось вытеснять его в нужные моменты. Однако сейчас делал это реже. Всё чаще Птица шёл на контакт с Сергеем. В особенности в клинике Рубинштейна. Он по-своему даже  утишал Сергея, шепча и толдыча: «Не переживай. Мы от сюда ВЫБЕРЕМСЯ!». Но Птица и не мог предположить, что они выберутся из постоянного наркотического отупления и надзора врача в место под названием Дом. Слуха Сергея коснулся тихий шёпоток Птицы. Внутренний голос вещал. — А может украсть ножницы!? Пырнуть бы эту мадам в её безобразный вспученный живот... У неё до ужаса  старые и неприятные руки. И она нас ими трогала! Мерзость… Сергей привычно поëжился. В представлении его Альтер-эго старыми и древними могли себе позволить быть только вещи из категории произведение искусства. Всё остальное должно быть молодо и свежо. Особенно, если это касается человека. И до глубокой старости доживать имела право лишь элита. В грандиозных планах Птицы стояло не только взятие власти над отдельным городом, он так же планировал встать во главе всей страны. Санкт-Петербург должен был стать отправной точкой в налаживании определённого ритма жизни. Безусловно, первое время он желал при помощи своей соц. сети дать людям шанс узнавать новое, учиться, развиваться, стремиться к облагораживанию своего мозга и уровня жизни в целом. Попутно Птица планировал подмечать таких людей, чтобы притянуть к себе в нужный момент. А те, кто будет использовать интернет сугубо только во имя поисков ржачного контента, то, увы и ах, селяви. Такие люди увязнут в болоте тотального потребления, связанные по рукам и ногам контентом из разряда низменного и животного: мемасики, похоть, гнев, ненависть и далее по списку. Вот как раз они то, и их потомки, будут жить в информационном пузыре, каждый в своём скворечнике и умирать там раньше, чем на свет будут появляться их внуки. Жилплощадь для новой рабочей силы нужно освобождать как можно раньше. Всё складывалось идеально, как пазл. Нет, вы не подумайте, людей не будут превращать в рабов. Хотя… Птица усмехнулся. Информационное рабство, конечно будет. Однако и награда за такое рабство будет соответствующей. Государство обеспечит жильём. Мягко направит человека на путь выбора: какую профессию получать, и в каких компаниях/заводах ему суждено трудиться. Опять же, бесплатная медицина и…пожалуй еда. Как начёт столовых? Не так уж и плохо, для такого искусственно  смоделированного пчелиного улея. Вот только кто всем этим будет управлять? Разумовский понимал, сам он не вечен, на многих людей положиться и доверить им многое невозможно. И теперь Разумовский начал прекрасно понимать все эти мифы, сказки и легенды, а в особенности людей и алхимиков, которые всеми силами и способами пытались заполучить вечную жизнь. Все они по-своему пытались получить элексир бессмертия. Например : найти молодильное яблочко, отыскать философский камень, заключить сделку с Мефистофелем, искупаться в трёх котлах: кипятке, молоке и студёной воде или перенести свою жизненную силу и  смерть на кончик иглы, ту иглу спрятать в яйцо, а то яйцо в утку, её в зайца, его в сундук, а сундук поставить  на высокий дуб, который будет охранять свирепый медведь. Однако Разумовский понимал. Всё намного проще. Вечны лишь деяния людей. Он планировал создать то, что будет неугасаемым олицетворением его идеи и мощи. И если уж он и решил создать жизнь в городе, что будет похожа на пчелиный улей, то им нужна матка. Та самая особь, что будет раздавать приказы. Когда-то давно Разумовский смотрел документальный научный фильм о жизни пчёл. Там говорилось о том, что они общаются запахами.  Что-то вроде феромонов, смесью химических пахучих веществ на определённые случаи жизни и задачи. Матка подобными сигналами направляет всех, держит контроль, мудро распределяет ресурсы. И Разумовский ещё в студенчестве понял: миром будет управлять нечто подобное. Невидимая сеть интернета окутает весь земной шар. Весь мир превратится в поток из нолей и единиц, тех самых ферамонов. И станет над всем этим главным искусственный разум. В студенческие годы Разумовскому сильно понравилось то, что даже его фамилия созвучна с самой идеей создать или дать начало существованию тому, что объединит жизнь людей. Тогда он и придумал себе никнейм «RaZOOm». В особенности ему нравилось начало: «Ra», гласит как  имя Бога Древнего Египта. А «ZООМ»— это облачная платформа для проведения видеоконференций, вебинаров и онлайн-встреч. Вот и получается, что «Разум» символизирует собой  «Бога,  объединяющего». А вот  «ZOOm» вместо «ZOOM» специально сделал, добавив в это всё ещё одну изюминку в виде, «Бог, что главный во всём этом зоопарке». Птица полагал, что все подобны животным, а птицы, главнее всех, потому что могут летать. Молодой и амбициозный программист полагал, что его первый виртуальны помощник будет носить то же имя — «Разум». Однако, в какой-то момент он передумал. Чёрти знает от куда приплыл образ девушки с мраморно белой кожей, как у древнегреческих статуй. Белые глаза, белоснежные волосы, белые одеяния. Пред ним предстал образ не иначе как богини. Светлый и чистый. А раз это богиня, то и имя у неё должно быть женское. Имя подыскалось быстро. Марго. Однако инвесторы предлагали другие имена, сетуя на то, что в имени имеется буква «Р» и картавым людям  из-за этого будет сложно коммуницировать с виртуальным помощником. Разумовского  это лишь рассмешило. Во Франции вон обитает целая нация картавых, и ничего, живут же как-то. И наши справятся или в кои-то веки жопу свою с дивана поднимут и пойдут к логопеду. Однако, как бы то ни было, Разумовский стремился создать нечто, что будет контролировать жизни людей, обволакивать их. Ну, невозможно жить всем на равных, верно? В любом животном мире имеется иерархия. Везде идёт борьба за выживание.  Однако в мире человека каждому дано будет по способностям. Каждая женщина познает счастье материнства. Каждый ребёнок сходит в детский садик и поиграет  песочнице, пойдёт в школу. У каждого будет детство. Каждый мужчина сможет реализоваться в той или иной степени. А вот у стариков … На этом моменте по устройству жизни людей, Разумовский всегда останавливался. Он никак не мог решить, нужны ли государству пенсионеры. Чисто экономически — это не выгодно. И наш гений склонялся к тому, что предстоит огромная работа по выводу методов искусственно  уменьшать количество пожилых людей. С ненужными и токсичными элементами он расправлялся успешно. Бомжи, наркоманы, гастарбайтеры, поберушки и шлюхи – они грязь и мразь. Жизнь их прах, пусть к праху земному и возвращаются все целостно. Но как быть с теми, кто честно отработал и послужил во благо? По саду грешников их не погоняешь. Подстраивать им несчастные случаи в быту? Собирать вышедших на пенсию стариков,  отправлять в круиз, вроде как заслуженный отдых за счёт государства? А там, пароходик нечаянно тонет при невыясненных обстоятельствах или поезд сходит с рельс.  На это тоже каждый раз финансирование нужно. Плюс пойдут выплаты. И смерть экипажа. Нет, нет,  нет.  Это не подходит. И спустя долго раздумья, Разумовский понял, куда нужно смотреть. Лучше всего и больше всех как убить человека издавна знали только врачи. Эти умельцы отлично могли обстряпать дело так, что никто ни о чём не догадается. Почему бы не обратиться за помощью к генетикам? С их помощью можно выявить такой штамп вируса, что будет поражать и умерщвлять только самых слабых и старых. Только подумайте и вообразите: очередное осеннее  или весеннее обострение, и  по улицам выпускают погулять вирус, что подчищает мир от старья, от лишних ртов. Как чума в средневековье, что сжирала слабых и тех кто пренебрегал чистотой. Грязь и болезнь душевная зачастую прорастает симптомами различных телесных болезней, что утаскивают человека на мое дно. Вот к примеру: ведёшь половую беспутную жизнь – получай сифилис. И другим таким же как ты – передай. Желания Птицы были предсказуемы. Он желал свободы – своей и подчинения  — других. Это было понятно. Но своей свободы он лишился в одночасье. Спеленали душу. Лишили крыльев. Связали плоть, по рукам и ногам. Однако пришло нежданное освобождение. И тогда к Разумовскому впервые прикоснулись иначе. Эти прикосновения были не насилием, как это было в клинике Рубинштейна. Это было даже не житейской необходимостью. Это было помощью. От человека в мятном халате. Но до этого нужно было ещё дожить. В клинике Рубинштейна его хватали чужие руки, лишали подвижности, заталкивая в смирительную рубашку, не редко охотно отвешивали подзатыльники. Кололи иголками, пускали в кровь седативные препараты, но это только по бумагам. Разумовский прекрасно понимал, что там были и иные препараты, близкие к наркотическим или даже наркотические. И пройдя через всё это, Сергей прекрасно понимал, то зачастую весь удар, весь спектр восприятия на организм препаратов от Вениамина Самуиловича,  на себя принимал именно Птица.  Ведь тогда было намного хуже. Сейчас, прикосновения рук пожилой женщины, в сравнении с пережитым, для него – это было не так страшно. Однако , Птица почему-то продолжал, словно насмехаясь. — А может глубокой ночью спалить этот Дом? Только представь, как полыхнёт? Что он хочет этими разговорами? Сергей тихо и осторожно отвечает. — Ты ведь это не серьёзно... Так? Птица неожиданно смеëтся в ответ. И Сергей впервые осознаёт, что Птица... шутит? Сергей замер, прислушиваясь к эху этих слов внутри собственного черепа. Обычно угрозы Птицы были острыми, как лезвие, и вызывали спазмирующий страх. А это... это прозвучало иначе. С налётом театральности, с горьковатой иронией, словно Он не всерьёз предлагал поджечь Дом, а просто бросал в пространство самую чудовищную идею, какую только мог придумать, чтобы посмотреть на реакцию самого Сергея. Сам же Сергей медленно перевернулся на бок, упершись взором  в близ лежавшую стену, где через ажурную тюль на окне, проступили солнечные зайчики. Он чувствовал, как напряжение в спине понемногу отступает, сменяясь странной легкостью. Это было ново. Это было чуточку пугающе, но это не было больно. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тишине, которая теперь была не пустой, а наполненной этим новым, причудливым диалогом. И впервые за долгое время ему не хотелось, чтобы Птица замолчал и покинул его раз и навсегда. Ему хотелось понять, что Он скажет дальше. — Тут довольно приятно. — Продолжил шёпотом Сергей. Рукой провёл по золотистой солнечной ряби на поверхности стены. Прислушался к дому, к дыханию жизни за окном. Птица лишь пожал плечами. А Сергей побаивался спросить или даже, предложить, самое главное.  Он начал издалека. — У Рубинштейна было всë не так... Там нас мучили. Держали в изоляторе. Помнишь, как нам сильно хотелось выпить просто нормального чая. Или взять в руки книгу, а здесь.. Ты видел? Видел, сколько здесь полок с книгами!? Сергей стих,  затаился и прислушался к ощущениям, что на это ответит Птица.  Заметит ли за этими словами предложение и привлекательную перспективу остаться здесь. Навсегда. Птица внутри тоже замер. Не в напряжении, а в раздумье. Сергей чувствовал Его внимание, острое и выжидающее, будто Он принюхивался  к словам, чтобы после попробовать их на вкус. Воспоминание о клинике Рубинштейна было как открытая рана для них обоих — гнетущая белизна стен, унизительные процедуры, допросы, тоска почему-то простому и человеческому. По чаю, который не пахнет лекарством. По книге, которую можно выбрать самому. — Там... да. Там было плохо. — Наконец, откликнулся Птица. Сергей затаил дыхание. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Он не решался произнести вслух главное — «Давай останемся». Вместо этого он просто широко открыл свои чувства.  Птица молчал ещё несколько долгих секунд. Потом Сергей почувствовал, как Его присутствие внутри, обычно такое колючее и беспокойное, чуть сместилось, будто устраиваясь поудобнее. — Посмотрим.  — Прозвучал ответ, не вслух, а где-то глубоко внутри. И в этом слове не было отказа. Был... интерес. Осторожный, выжидающий, но интерес. И для Сергея в этот вечер этого было более чем достаточно. Они не сражались. Они впервые вместе смотрели в одном направлении. И свет Солнца в его комнате казался самым тёплым и мирным за все долгие годы. А Птица вспоминал. Собственный дом, в котором были только их с Сергеем правила. Чудесный особняк с Садом Грешников. В том особняке осталось много ценных картин. А в главном офисе висела самая настоящая картина " Рождение Венеры". Наверняка все уже давно прочухали, что это не репродукция и подняли шумиху о том, что Сергей Разумовский не только маньяк убийца, но и грабитель. Тишина в комнате стала густой, наполненной призраками прошлого. Воспоминания об особняке с Садом Грешников нахлынули не яростным шквалом, как раньше, а тягучей, медленной волной. Они шли от Птицы — и Сергей, не сопротивляясь, позволял им течь через себя. Они вспоминали холодный и тёмный блеск паркета их обители, тишину залов, нарушаемую лишь их шагами. Ту самую «Венеру» Боттичелли... Да, подлинник. Птица забрал  её не как грабитель, а как... коллекционер. Как ценитель прекрасного, чей вкус никто не смел оспаривать.  «Маньяк-эстет». Хороший, эксклюзивный, заголовок для жёлтой прессы. Мысли, обычно такие разрозненные, в этот момент текли в унисон, как два ручья, сливающиеся в одну реку. И эта река неизбежно привела их к осознанию. Дверь в ту жизнь потихоньку закрывалась навсегда. Птица не стал спорить. Он просто... согласился. Теперь Они лежали в тишине своей новой комнаты, в Доме, где пахло домашним  хлебом, а не лаком для паркета, не диффузором или не редко до одури дорогостоящим   благоуханным парфюмом. Сейчас Они мирно лежали на кровати и  прощались с  прошлым. И в этом совместном, безмолвном прощании был залог чего-то нового. Как если бы они, наконец, вдвоём похоронили старого друга, или снесли здание, чтобы освободить место для чего-то, что только предстояло построить. Вместе. Внутри тянуло чувство едкого притяжения. Их тянуло к прошлой жизни. Там было много всего интересного.  А что их ждëт сейчас? Да, вкусная еда. Свобода передвижения. Рукоделие. Быт. Общение. Сон под тёплым одеялом и никаких наручников..  Или, нет, наручники были, но невидимые.  В чужие комнаты заходить нельзя. Далеко уходить нельзя. Покинуть это место —  нельзя. Наручники сменили на ошейник и поводок. И если они оба, останутся здесь жить, никто и никогда не узнает, как и чем закончил свою жизнь гений, создатель крупнейшей Российской соц. сети "ВМесте", маньяк-убийца, Чумной Доктор, человек, что был способен вершить судьбу Города. Он.. просто сгинет здесь? В Доме?  В глуши? Разумовский даже не знал, куда его занесла судьба. Куда от Питера можно уехать за двое суток? В другую страну? Или всё-таки Дом находится в России? Где-нибудь за Уральскими горами? В дверь внезапно постучали.  Раздался голос Анны. —Серëжа. Пойдëм, я покажу, как машинкой стиральной пользоваться. Слова женщины прозвучали как щелчок, возвращающий в реальность. Тягучие, ядовитые мысли о прошлом и будущем рассеялись в одночасье, словно дым. Сергей медленно поднялся с кровати, ощущая, как в груди оседает тяжёлый, холодный осадок от только что пережитого внутреннего диалога. Сергей прошептал: «Уже иду», а Птица проворчал: «Я Гигант электронного мира, Владыка социальной сети. Серый, мы такие кульбиты выполняли по программированию, что самому Билл Гейтсу и не снилось. Вспомни, на чём мы сколотили целое состояние?  И, попрошу заметить, не одно! Мы что, сами с обычной стиральной машинкой не справимся?» Птица явно не желал идти на контакт, особенно с этой женщиной. Но, не смотря на все протесты, Разумовский  вышел в коридор. Анна ждала с невозмутимым видом, держа в руках аккуратно сложенный комплект его нового белья. — Пойдём, — просто сказала она, разворачиваясь и направляясь в сторону прачечной. Сергей последовал за ней, и с каждым шагом метафоры тускнели, уступая место простым физическим ощущениям. Мир Дома снова вырисовывался пред ним чётким ощущением, что прошлого не вернуть, а будущего не увидеть и оно необъяснимо. Вновь настало только вечное здесь и сейчас.   Анна показала машинку, объяснила, куда засыпать порошок, как выставить программу. Всё так же чётко, без лишних слов, как и при обучении шитью. И пока он загружал в барабан своё белье — белье, которое он сам сшил, — странная мысль пронзила его. «Да, это клетка. Но клетка, в которой нет пыток. Где кормят вкусной едой. Где дают спать под тёплым одеялом. Где учат создавать вещи, а не разрушать. Где его Вторая личность впервые за долгие годы не металась в истерике, а... шутила.» Возможно, «сгинуть» здесь — не значит исчезнуть. Возможно, это значит «перестать быть Чумным Доктором». Перестать быть тем, кого боялся весь город. Стать просто обычным человеком. Он нажал кнопку «Пуск». Машинка зашумела, набирая воду, а после закрутила барабан и меж тем в воде белые простыни. Анна стояла рядом, наблюдая. — Вот и хорошо, — сказала она, как бы подводя итог. — Чистота — дело хорошее. И Сергей, глядя на вращающееся бельё, впервые подумал, что, возможно, эта невидимая клетка — единственное место, где у него есть шанс «отмыться». От грязи, от крови, от славы, от безумия. И начать всё с чистого листа. С белого, чуть грубоватого полотна, которое он  начал создавать вместе с Птицей. Анна оставила его, чтобы он самостоятельно, смог изучить  прачечную. И как только её шаги стихли, он тут же начал рассматривать комнату и еë убранство. Машинка послушно гудела, выполняя программы. Сергей в принципе хотел просто посидеть без суеты в этой комнате, но Птица, от природы более прыткая и любопытная личность, начал перенимать контроль над телом. Уже скоро Сергей сам стал лишь молчаливым наблюдателем, а Птица, открывал и закрывал шкафчики, рассматривал душевую кабину и всё вокруг. Комнатка, в которой разместили прачечную, была небольшой. Туда вмещалось всего-то: стиральная машина, место под раскладную сушилку, душ, полки, которые доходили до самого потолка и раковина с небольшим зеркалом. Как оказалось, на полках всего было впрок. Первое что бросилось в глаза, это мыло, куски в различных упаковках в весьма большом количестве, стояли аккуратной стопкой. Птица перебирал их, подносил к носу и вдыхал многообразные ароматы моющих средств. Как оказалось, человек вполне может истосковаться по запахам бытовой химии.  И вдыхая химозные  арматы хвои, алоэ, земляники, различных цветов, Птица и Сергей получали удовольствие. Запасные зубные новенькие щëтки они просто осмотрели. А вот шампуни и стиральные порошки вновь подверглись нюхательному анализу. Туалетная бумага, бытовая химия, губки для посуды и тряпочки, по всему этому скользили пальцы мужчины. Они налаживали тактильны контакт с данной комнатой, с той небольшой частью, что составляла Дом. Всё было для Птицы и для Сергея новым. И они вместе учились жить со всем этим. Когда-то давно, проживая в детском приюте, Разумовский иногда задумывался о том, что хранится в подвалах их ученического корпуса. В школе ученики после уроков по очереди дежурили в классе, мыли парты и полы самостоятельно. Когда он брал ведро с тряпкой из коморки на первом этаже, где хранились тряпки и швабры, порой задерживался там, чтобы осмотреть эту крохотную и слабо освещаемую коморку. Разумовский улыбнулся. Он вспомнил, как однажды его туда затащил Олег, когда они стали дежурить вдвоём. Мальчишки тайком прокрались, прикрыли дверь и рассматривали различные бутыльки, куски хозяйственного мыла, резиновые перчатки. В комнатке было тесно для двоих среди вëдер, метёлок и швабр, но им обоим это нравилось. Разговаривали шëпотом, затихали и замирали, когда мимо закрытых дверей коморки кто-то проходил. Внутри нарастал страх и восторг, от того, что они делают что-то запрещëнное. В крови играл азарт от того, что их вот-вот застукают. Они всего лишь рассматривали старые вещи, но для них это тогда было целое приключение. И даже если бы они получили нагоняй от пожилой женщины, что моет коридоры и нажимает на школьный звонок, это было бы на самом деле не так страшно. Но само ощущение этой мнимой опасности — нравилось. Вот и сейчас, исследуя прачечную, Разумовский ощущал нечто подобное. Его щекотал, пожалуй, совершенно детский азарт раскрыть тайну места, в котором оказался. Осмотреть каждый его закуток. Разумовский вспомнил ещё одно событие. Осенью  учеников средних и старших классов увозили на поле, чтобы копать картофель. После урожай привозили и выгружали у входа в подвал. Ученики сортировали картофель на мелкий и крупный, чаще всего этим заданием были заняты девочки, а мальчишки таскали вёдра и спускались в подвал Школы и там ссыпали картофель на деревянный настил. Многие из мальчишек прорывались уйти дальше, вглубь. Но преподаватели строго следили за тем, чтобы никто не нарушил дисциплину труда. Там под школой были целые лабиринты, и однажды Олег и Сергей сумели улизнуть с натоптанной тропы и шли почти в полной темноте по подвалу. Олег освещал их путь тусклым светом старого фонарика. Они осторожно вышли к месту, где над ними был расположен спортзал. Над их головами прыгали и бегали дети, младшеклассники, которые в силу возраста были освобождены от физического труда на поле, но не от школьных занятий. Там же, в полутьме, они нашли коробки с очень старыми книгами  и с поломанными игрушками. Чуть поодаль луч от фонарика осветил что-то маняще блестящее, словно сокровище. Это оказалась мишура, а под ней на дне коробки покоились новогодние игрушки. Теперь они оба знали от куда завхоз приносил всю эту новогоднюю атрибутику. Олег тогда взял из коробки стеклянную игрушку. Пряник. Пудро-розовый. Просто воровато улыбнулся и спрятал новогоднее украшение в карман спортивок. Разумовский тогда даже забыл об этом, но когда Олег уходил в армию, он отдал, подарил, эту игрушку , Сергею. Вместе с этим дал клятву вернуться. Разумовский хранил игрушку. Боясь, что он сможет её раздавить, нечаянно ударить и тем самым сломать это крохотное и хрупкое напоминание об Олеге, об их дружбе и совместно проведённом детстве. Он поместил игрушку в коробочку, бережно обернув стеклянны пряник  ватой, создавая игрушке безопасный кокон. И Разумовский даже помнил, что при переезде, он никогда не забывал забирать с собой именно эту маленькую, без какой либо подписи, коробочку. Мечтал даже когда-нибудь повесить на ëлку. Но, этого не случилось. Он вырос, стал слишком взрослым. Ему стало не до ëлок. Да и не для кого наряжать, а для себя, хватало ëлок в торговых центрах. Так ëлочная игрушка и лежит должно быть в коробочке в ватных недрах. Скорее всего, новые хозяева особняка выкинут её или же будут пользоваться ею, даже не зная историю этой вещи. Её будут вешать на пахучие еловые лапки. Детки будут любоваться данным раритетом. А может у всего этого иная судьба: имущество распродадут на аукционе среди богачей с наклонностями к коллекционированию, кто будет заинтересован именно в том, что вещи принадлежали именно маньяку-убийце под псевдонимом "Чумной Доктор", под маской птицы которой скрывался Гражданин -- Сергей Разумовский. И чем хрупче вещь, тем ценнее она будет.  Разумовский задумался, сколько можно было бы заплатить за этот милый пряник, ведь с его стороны, он бесценен. И тут же Разумовского  посетила горькое чувство утраты, ведь он больше никогда к этому прянику не прикоснëтся. Внезапная волна тоски накатила с такой силой, что у Сергея перехватило дыхание. Он прислонился лбом к прохладной двери душевой кабины, зажмурившись. Перед глазами стоял тот самый розовый стеклянный пряник, затерявшийся где-то в небытии его прежней жизни. Эта крошечная, хрупкая вещь вдруг показалась единственным настоящим сокровищем, которое он когда-либо имел. Не картины, не особняк, не власть, а этот кусочек цветного стекла, украденный из подвала и подаренный ему с тихой, мальчишеской преданностью. Птица внутри затихла, прислушиваясь к этой боли. Обычно она отвечала на подобные всплески яростью или сарказмом. Но сейчас... сейчас она просто молчала, позволяя горю течь через них обоих, как одна кровь по общим венам. Шум стиральной машины заполнял комнату, ровный и успокаивающий. Сергей выпрямился, провёл рукой по лицу. Он вновь в задумчивости оглядел полки с аккуратными стопками мыла, рядами шампуней. Всё здесь было простым, чистым, функциональным. Здесь жила новая маленькая подвальная тайна  и  быт.  Жизнь, сведённая к самым основам. И в этой простоте была своя, суровая правда. Возможно, чтобы начать всё с чистого листа, нужно было потерять всё, включая и тот розовый стеклянный пряник. Разумовский вспомнил об Олеге. Должно быть, они никогда больше не увидятся. Его подарок и он сам остались в прошлой жизни. Разумовский закусил губу с досадой. Как же по-дурацки они тогда расстались. Вернуться бы в прошлое. И вновь накатила горечь воспоминаний. Словно кто-то поставил пластинку и сквозь хрипотцу полился звук голосов. — Я миллионер! Я могу прямо сейчас выплатить тебе все оклады до конца жизни, и ты сможешь вовсе не работать!! — ВОТ ОНО, твоё решение проблемы – закидать меня бабками и ждать, что всё само починится! Посмотри на себя! В кого ты превратился? С каких пор ты живёшь и говоришь, как сраный мажор?! — Прости, ЧТО?! — Я приезжаю в Питер, просто чтобы наблюдать, как ты пропадаешь ночами хрен пойми где, хрен пойми с кем и бредишь какими-то дикими идеями! — Приезжаешь, да, раз в пол года! Какое одолжение! Спасибо, Олег! Мажор, говоришь? А тебе хотелось бы, чтобы я остался нищебродом, который живёт на растворимой лапше и занимает у тебя денег на аренду однушки? Романтика трущоб, вот это всё, да? Ах, ну, да, ведь я должен постоянно заглядывать тебе в рот, пока ты учишь меня как жить, как себя защищать, как делать то и это! Тебя спросить забыл, как мне теперь надо поступать! — Поговорим завтра.  Думаю нам обоим не помешает остыть. — Ты не можешь найти себе места здесь и поэтому постоянно сбегаешь! КАЖДЫЙ РАЗ! Конечно, завтра никакого разговора не состоялось. Это был день, когда Олег уехал с концами. И как Разумовский не понял, что когда Олег предложил «остыть», это было не бегство, а желание не перегнуть палку, вполне мудрое желание сохранить общение и не сломать дружбу. Но Сергей не понял. Он сделал лишь хуже. Всему виной огненная стихия его взрывного характера. То, что он сделал на эмоциях после ссоры, ему показалось в моменте логичным и даже прекрасным. Грудь обжигало слово «Мажор». — Я ему покажу, какой я — мажор! Всё это время Разумовский ходил по офису, взад и вперёд, наматывая по нему круги, как разъярённый тигр в своей клетке. Некоторое время он гневался и даже порыкивал. А после, его словно осенило. Весело хохоча, мужчина выволок из сейфа наличные деньги. Открыл окно офиса. Начал складывать пятитысячные купюры в самолётики и запускать их прямиком на улицу, в свободный полёт. Прохожие начали останавливаться, разглядев на дороге не просто бумагу, а ценную бумагу — настоящие деньги. Совсем скоро в радиусе, куда падали ржавые самолётики, собралось достаточно много людей и все смотрели на то, как из открытого окна один за другим вылетали денежные самолётики и присваивали их себе. Только когда к месту данного необычного происшествия подъехали прыткие журналисты, тогда Разумовский и показал себя миру. Он уже не запускал самолётики, он просто так, руками, наотмашь, осыпал людей денежными купюрами, как конфети и хохотал, наблюдая как люди  пытались схватить халявные деньги прям в их непосредственном полёте и порой устраивали стычки между собой. «Пусть снимают! Пусть фотографируют! Пусть это покажут на всех телеканалах! На всех интернет платформах! Озвучат по радио! Переведут репортажи на все языки мира! Олег непременно увидит. О, мой дорогой, Я достану тебя, где бы ты ни был! Смотри, СМОТРИ! Это могли бы быть твои деньги! Хотел получить мажора? Получай! Не стоит скалиться и кусать за руку, которая кормит!» Воображаемая виниловая пластинка закончила вещать, и осталось только одно шипение, сквозь которое пробился звук стиральной машинки.  Не затейливый сигнальный звук оповестил, что работа окончена. Сергей и Птица вздохнули. Медленно встали, вынули из машинки влажное, пахнущее свежестью бельё. Оно было тяжёлым, настоящим. Но нести его было проще, чем память о стеклянном прянике и событиях вечера, последнего разговора с другом детства. Влажная ткань  холодила кожу рук, словно, успокаивая. Всё осталось в прошлом. Ничего не переиграешь. Но зато есть будущее. Время теряет всякий смысл в настоящем, когда тот или иной человек мысленно отправляет себя в прошлое, переживая, то или иное событие. Тогда время в настоящем, начинает вибрировать, словно график по оси Икс, отклоняясь то вверх, то вниз, опускаясь ниже или выныривая. И если рассматривать время по линейной траектории по точкам соприкосновения с осью, то и прошло всего ничего, но если брать во внимание перпендикулярную прямую Игрик, то время, извиваясь, становится магическим образом больше, эластичнее и меж тем длиннее. Разумовскому показалось, что прошло часа три, но когда машинка звуком оповестила об окончании работы, он вспомнил, что таймер перед запуском стирки показывал полтора часа. Этот феномен растянутого, извивающегося времени был ему знаком. В клинике Рубинштейна часы на стене могли замедляться до полной остановки, каждая секунда казалось звучала медленнее, отдаваясь эхом в стерильной тишине. Там время было тягучим, как патока. Здесь же оно пульсировало, дышало, то сжимаясь до размеров одного вздоха, то расширяясь, вмещая в себя целые жизни. Полтора часа. Всего лишь полтора часа. А ощущение было, будто он прожил за этот цикл стирки целый день — успел устать от шитья, провалиться в дрёму, предаться горьким воспоминаниям и почти смириться с потерей. Резкий, окончательный щелчок машинки стал точкой на линии Икса, жёстко вернувший рыжеволосого мужчину в настоящее. Вибрация прекратилась. График времени выпрямился, став снова линейным и предсказуемым. Мужчина сложил постельное в небольшой синий тазик и отправился из подвала на первый этаж Дома, а там вышел на улицу, где на пороге его ослепило летнее солнце. Он стоял, стараясь привыкнуть к свету. Где-то рядом послышалось короткое: " мяу", которое отнюдь не принадлежало коту или кошке. Сергей успел привыкнуть к этому тембру голоса и тут же узнал обладателя . Это был Котя. Мужчинка, кругленький и маленького ростика сидел сбоку, на самом краю крыльца. Кажется он, словно настоящий кот, безмятежно принимал солнечные ванны. Его маленькое, круглое лицо было поднято к солнцу, глаза щурились от удовольствия. — Мяу, — снова произнёс Котя, на этот раз явно обращаясь к Сергею. И как-то так вышло, что в этом звуке читалось и приветствие, и одобрение, и ленивый интерес к тому, что это новенький тащит из дома в тазике. Сергей, всё ещё ослеплённый, неуклюже приподнял таз, давая понять, что он занят. Котя медленно кивнул, словно говоря: «Ну, иди, иди, делай свои дела» или: «Вон там то, что тебе нужно.» Сергей отправился к заданному пути, к ряду длинных веревок, натянутыми меж деревянными столбиками во дворе. Он стал развешивать своё бельё, и с каждым движением — встряхиванием влажной ткани, закреплением её за прищепки — он чувствовал, как что-то внутри него тоже расправляется и вывешивается на просушку. Солнце припекало спину, ветерок шевелил края ещё влажного пододеяльника и ласково трепал рыжие волосы, обдувая голову , успокаивая её, выветривая плохие мысли и унося их с собой. И в этом странном, солнечном, немного сюрреалистичном моменте Сергей поймал себя на мысли, что ему... спокойно. Не счастливо, нет. Но спокойно. Как будто он наконец-то сделал что-то простое и правильное.