Дом

Разумовский громко вскрикивает и, подавшись вперёд, всем своим туловищем  наваливается на стол.  Вениамин Самуилович вздрогнул и отпрянул. Разумовский  медленно возвращается назад, громко хихикает и ядовито выплёвывает слова. – Что, доктор, – рыжеволосый мужчина  облизывает губы. – нервишки сдали? Дверь позади мягко открывается. Разумовский уже давно перестал обращать на такое внимание. Двери здесь открываются и закрываются, вечный скрип и звон ключей. Наверняка это вошла Софочка. Однако по лицу Вениамина Самуиловича было понятно, что это не она. Рубинштейн смотрел с каким-то странным удивлением за спину Разумовского. Словно свершилось то, чего он никак не мог ожидать. Про такое выражение лица  говорят: «увидел призрака прошлого». Только вот всеми силами Вениамин Самуилович не хотел этого призрака прошлого признавать и уж тем более принимать. Лицо медика вытянулось и рот чуть приоткрылся, словно желал что-то сказать, но никак не находилось нужных слов. А после взгляд врача ужесточился, вспыхнул огоньком бешеной гордыни и брови нахмурились. Таким его Разумовский видел впервые. – Болит? – Внезапно раздался незнакомый мужской голос. – Очень болит? В этом голосе читаются непривычные для слуха нотки мягкой  заботы. Вениамин Самуилович молча, наблюдает, как к его пациенту с боку подходит тот, кто побеспокоил сеанс терапии. Разумовский ощущает мягкое прикосновение к своему плечу. Но даже через грубоватую ткань смирительной рубашки он ощущает как это приятно. Ласковое прикосновение руки, не похожее ни на что ранее. Разумовский удивлено поворачивает взлохмаченную голову и исподлобья видит подол  врачебного халата. Он не типичного белого цвета, а мятного. Сверху вновь раздался звучный и мелодичный голос, который обдавал слух своей мягкостью и искренностью. – Ну, конечно, будет болеть. Затянули так, что не вздохнуть. Кто же вас так затянул? С перепуга что ли? – Рука незнакомца с плеча скользнула ниже и прошлась лёгким поглаживанием  по  сгорбленной спине рыжеволосого мужчины и остановилась на завязках смирительной рубашки. – Вениамин Самуилович, ну как так вышло? Вы же знаете, что так делать не стоит. Смотрите.  Руки стянуты у самой грудной клетки. Спину в таком положении распрямить пациент не в состоянии.  Плечевой  отдел и холка практически парализованы в движении.  Выходит, что идëт нарушение кровообращения. А это провоцирует боли в спине и самое ужасное, головные боли.  Что за издевательство… ну и санитары у вас. Пока незнакомец говорил, он ослабил узлы на рукавах смирительной рубашки, давая больше свободы рукам. После вновь затянул  узлы, но при этом Разумовский теперь мог спокойно выпрямиться и хоть руки были также связаны, он мог ими шевелить внутри рукавов. – Ну, вот…  Вам лучше? Да, действительно, так стало намного лучше, но Разумовский не ответил.  Он выпрямился  и посмотрел снизу вверх на незнакомца. Разглядел взрослое пожившее лицо, черты которого были мягкими, но отнюдь не заплывшими возрастным жирком. Глаза карие, глубоко посаженные.  Над ними густые чёрные брови. Волосы чёрные с уже большим количеством серебра в них. Они были длинные, примерно по лопатки. Слегка вьющиеся, они были собраны резинкой в хвост на затылке.  Доктор ласково улыбнулся сверху тонкими губами. От незнакомца исходил почти невесомый аромат сирени. Сергей вздрагивает, поднимает глаза, но тут же отводит взгляд в сторону, словно стесняясь.  Но вдруг плечи вновь  расправляются, голова поднимается с неестественной грацией, и в глазах вспыхивает холодный огонь. С губ срываются слова с насмешливым кокетством. – Ой, а кто это у нас такой нарядный? Мятный халат, это чтобы  меня успокоить? – Притворно задумчиво прищелкивает языком. –  Может вы просто решили, что если выглядеть, как конфетка, мы вам доверимся?  И что за запах? Это сирень? Кажется, этикет медперсонала исключает пользованием парфюмерией. В углу рта играет едва заметная ухмылка, медные ресницы за прищуром гасят желтое ехидство. В ответ на это незнакомец  приподнял брови. Его лицо, несмотря на язвительные замечания, выражало безмятежное спокойствие. И лишь губы тронула улыбка. Неожиданно нежная. В ней  – ни капли злобы. Немного поразмыслив, незнакомец ответил. – Как странно устроен человек. Каждому чудится, что весь мир вращается только для него одного, что всë что делается, только ради него. Вы правы: мятный цвет успокаивает. Но опять же, это не для вашего успокоения, а для моего. Видите  или, мне уже который год отказывают в полноценном и спокойном отпуске. Никак не могут отпустить. Мятный халат, это одна из очередных маленьких  и скромных компенсаций за то, что мне не дают отдохнуть. Доктор посмотрел на папку, набитую бумажками о деле Разумовского и медленно подошёл к Вениамину Самуиловичу. Тот напряжённо молчал. – Что до запаха сирени… Что ж.  В этом учреждений у меня есть подруга с молодости лет. Учились вместе. Сегодня еë день рождения и она очень любит сирень. И я, как хороший старинный друг и коллега, осуществил еë мечту, одарив  хорошеньким букетом. Доктор вновь обернулся к Разумовскому. – Как можете понять, вас коснулись лишь осколки чужой жизни. А вы вообразили, что я решил вас пленить необычным видом и цветочным ароматом? А может быть и так, но это для того чтобы очаровать Вас… – Взгляд в сторону Рубинштейна. –  Дорожайший, Вениамин Самуилович. Желаю вам процветать и здравствовать. – Чем обязан? – Рубинштейн смотрел на незнакомца в мятном халате настороженно, и теперь по его тону, резким как лезвие,  было явно заметно: он отнюдь не рад видеть этого человека. Разумовский смотрит на эту борьбу и хмыкает « О, как трогательно!». В кабинете повисает напряжённая тишина. Шелест бумаги. – А я к вам. С известием. Незнакомец, судя по всему тоже доктор, достаёт из внутреннего кармана конверт синего цвета. Ни слова не говоря, кладёт его на стол перед Рубинштейном. – Боюсь, вам это не понравится. Врач хватает конверт, поспешно его открывает. Достаёт письмо, читает и отшатывается от него, поднимает гневный взгляд на врача в мятном халате, который заводит руки за спину, смотрит на письмо в руках медика и горестно вздыхает. После этого доктор в мятном халате посмотрел на Разумовского, вновь одарил того нежной улыбкой и вслух кратко изложил содержание письма, специально, чтобы пациент тоже услышал. Голос при этом у врача был победоносным. Доктор сделал уверенный шаг вперёд, заслоняя и, неоижанно, словно тем самым защищая, собой Разумовского. – Там сказано, что господин Сергей Разумовский переходит под попечительство... моë. Рубинштейн явно был не в восторге от такого постановлением судьи и прочих служащих.  Громко стукнул кулаком по столу, сминая письмо. Психиатр вскакивает со стула, лицо искажено яростью, скомканное письмо дрожит в его руке. — Это подлог! Кто решил, что вы можете просто войти и забрать моего пациента?!  – Голос срывается в крик, слюна брызжет. – Вы даже не знаете, на что он способен!  Рубинштейн  делает резкий шаг вперёд, но незнакомец остаётся на месте, лишь слегка наклоняет голову, будто изучая вспышку гнева коллеги с научным интересом. Спокойно, почти шёпотом, но так, чтобы Разумовский точно услышал. — Судья счёл иначе. Сергей Разумовский медленно поднимает голову, голос хриплый, но без прежней язвительности. — То есть, меня… переводят? В кабинете вновь повисает напряжённая тишина. Вениамин Самуилович тяжело дышит, его кулаки сжаты, но он больше не кричит — он понимает, что проиграл.  Незнакомец мягко кладёт руку на плечо Разумовского, как бы подтверждая: «Да, это правда.»От этого прикосновения Сергей вздрагивает, но не отстраняется. Незнакомец в мятном халате тихонечко вздыхает, словно демонстрирует коллеге своë настроение: " Да, понимаю, тяжело, но тут уж ничего не попишешь". Но в карих глазах лёгкий смех и триумф победы. – Многие догадываются, чем вы тут на самом деле занимаетесь... Вениамин Самуилович. – Голос врача стал тихим, очень тихим. – Вы здесь не лечите, а калечите. Так что... давайте без шума. Я забираю его. Немедленно. Сергей  резко поднимает голову, голубые глаза расширяются — в них мелькает что-то между недоверием и внезапным, почти детским испугом. — Немедленно? – Голос Сергея срывается, будто он сам не верит в то, что осмелился спросить. Сейчас ни Сергей, ни его вторая личность не могли понять, то, что сейчас происходит, это к лучшему или к худшему? Его взгляд перебегает с незнакомца  на Рубинштейна — тот стоит, бледный, с перекошенным лицом, сжатый кулак дрожит у бедра. В воздухе висит невысказанное: Он не отпустит. Никогда не отпустит. — Ты думаешь, он благодарен тебе за это? – Губы растягиваются в оскале. – Он сломает тебя в первый же день. Он не пациент — он бомба.  Незнакомец, не отводя взгляда от Сергея, спокойно отвечает. — Бомбы тоже можно разрядить. – Поворачивается к Вениамину, и в его голосе впервые звучит сталь. – А вы... вы просто боитесь, что он расскажет, как вы его "лечили". – А у вас ТАМ?! – передразнивает Рубинштейн.  – Как же вы собираетесь лечить?! – А ты бы приехал к нам, Веня, да и посмотрел бы. – Внезапно незнакомец переходит с Рубинштейном на «ты», да ещё и называет так, словно он старый добрый  знакомый, друг или даже родственник. У Разумовского создаётся впечатление, что эти двое на самом деле действительно  знакомы  давно. И только сейчас Разумовский видит, они же одного возраста. Или нет, незнакомец был  всё-таки старше. Того, кого назвали только что «Веня», делает резкий шаг вперёд — но тут же замирает. Гнев его странным образом испаряется. – Сергей, это... – Говорит Рубинштейн, но незнакомец резко повысив голос, откликается и перебивает врача. – Тиккирей. Просто Тиккирей. Для особо близких я Тикки.  – Лёгкая улыбка. – Приятно познакомиться, Сергей. За спиной врача в мятном халате, в дверях кабинета, стоят двое санитаров. Его санитаров. Молчаливых. Неподвижных. Готовых. Сергей вдруг резко встаёт, смирительная рубашка теперь лишь формальность — узлы свободны, он может двигаться. — Я... я готов идти. –  Голос тихий, но твёрдый. Впервые за долгие годы. Тиккирей улыбается — не триумфально, а по-домашнему. — Тогда пойдём, Сергей. –  Протягивает руку — не чтобы вести, а чтобы поддержать, если понадобится.–  Не забудьте попрощаться с Вениамином Самуиловичем. Больше вы с ним не увидитесь. Сергей Разумовский  останавливается у двери, медленно поворачивается. Его рыжие волосы падают на лоб, тень от ресниц скрывает выражение глаз. Губы слегка дрожат, но голос звучит неожиданно ровно с большой долей ехидства. — Прощайте, Вениамин Самуилович. Рубинштейн опустил взор и тихо спросил напоследок сокрушённым голосом обиды. – Ты, это специально. Да? У самого порога доктор в мятном халате осторожно обернулся и так же тихо ответил. Всего лишь одно слово. – Нет. И в этом «нет» было столько искренности, что услышав это, Разумовский слегка поёжился. В этом доме лжи, трудно было воспринимать что-то чистое. Сомнений не было, доктор не врал. Казалось, что происходит что-то неправильное.  У Разумовского слоилось впечатление, что эти двое давние соперники на поприще служению медицине.  Он ожидал, что сейчас вновь начнётся игра слов или издёвка в сторону Рубинштейна. Но «нет» прозвучало от чистого сердца. И Рубинштейн кивает головой, принимая этот ответ. Уходить и провожать нужно с достоинством. И Они  уходят. Дверь закрывается. Вениамин Самуилович остаётся один — с комком бумаги в руках и пониманием, что проиграл не просто пациента.  Он проиграл войну. Рубинштейн бросает скомканное письмо на пол, голос хрипит, как ржавая пружина. — Ты вернёшься. Они все возвращаются. Ты сдохнешь без меня, Разумовский. А ты… – Это уже касается доктора в мятном халате. – Ты в первую очередь. Последние слова произносятся тихо. С горечью и неожиданным  сожалением. Но двое: Доктор и пациент уже не слышат этих слов. Сергей вдруг резко поднимает голову — и улыбается. Широко, неестественно, почти безумно.  Он рад, что сумел отделаться от этого докторишки по имени Рубинштейн  Вениамин Самуилович. Двое уверенно шли по коридору и внезапно остановились. Доктор спросил у санитара, который почему-то вжался в стену, кажется,  его пугала улыбка рыжеволосого мужчины. – Нам бы в столовую попасть. – Попросил доктор, беря Разумовского под руку. И их отвели в столовую. Там подавали куриный суп с вермишелью, хлеб и чай. Несомненно, в супе ни кусочка курицы . Поверх жижи, именуемой супом, внушительный слой жира. Почему-то доктор в мятном халате категорически запретил Разумовскому есть хлеб, то единственное, что было действительно  вкусным среди подаваемых яств. Доктор откинул корзинку с хлебом на другой столик, на радость  других пациентов, на чью долю выпал этот  нечаянный презент. Пока Разумовский обедал, доктор тоже попросил для себя еды и ему принесли такой же суп с чаем. Доктор выпил лишь чай. Обедали молча. Лицо доктора было очень задумчивым, и он словно пребывал вовсе не здесь. Он не смотрел на Разумовского, словно того и вовсе не было рядом. И последний пользовался этим моментом, без стыда разглядывал лицо человека, который теперь являлся его лечащим врачом. Размышлял о том, что это за новое место, куда его привезут? Думалось о насущном. О новом спальном месте, о еде в столовке. А ещё... Разумовский был очень растерян. С одной стороны он был рад, что ему посчастливилось избавиться от общества такого психиатра как Вениамин Самуилович. С другой стороны, рухнул мостик, ведь на самом деле у него выстроился план как сбежать из этого «жёлтого»  дома. Рубинштейн растяпа, легко было стащить его мобильный телефон. Этот телефон ключик к спасения. Разумовский уже договорился с наёмниками о том, чтобы его вызволили. И даже деньги авансом уже перечислил. Оставалось только согласовать дату. Разумовский передёрнул плечами. Придётся заново всё это делать на новом месте. Внезапно Разумовский ощутил, что доктор смотрит на него. Прямой открытый взгляд. Тонкие губы мужчины напротив  шевельнулись, произнося поговорку. – Человек предполагает, а Бог располагает. Разумовский удивился. К чему-то было сказано? Повисла тишина, после которой было понятно: обед закончен.  Разумовский и доктор встали из-за стола. Но тут  же доктор жестом руки остановил Разумовского. – Сергей. У нас впереди очень длинная и трудная дорога. – Тон голоса мужчины был очень серьёзным. – Я бы попросил вас набраться терпения. – Как скажете. – Язвительно откликнулся Разумовский. Его перевозили не просто с завязанными руками, но и с повязкой на глазах. Разумовский даже не мог знать, что на крыльце стоял Рубинштейн, провожал процессию взглядом. А ещё у окон стоял  практически весь медперсонал, тоже наблюдал, как Разумовский покидал клинику на острове. Сначала они плыли на катере, где доктор постоянно держал руку на плече Разумовского, давая понять, что он рядом и это действительно здорово успокаивало. После они долго ехали на машине. По приезду, его поместили в изолированную комнату. Сняли повязку с глаз. В комнате стоял унитаз, раковина, а на полу валялся огромный пружинный матрац без постельного белья. И там Разумовский остался один надолго. – Ну, надо же. Тут есть личный толчёк и умывалка.— Вслух отметил этот факт Разумовский. Для заключённого это  означало, что теперь  не придётся отпрашиваться у надзирателей на походы в туалет. Или холить туда с конвоем каждые два часа в дневное время суток, как это было распряжено делать в последнее время в клинике Рубинштейна. И не важно, хочешь ты опорожнить мочевой с кишечником или нет. Правила есть правила. Вечером его покормили. Тоже весьма скудно, жидким супом. И ночь Разумовский провёл так, словно о нём забыли все на свете. Его малость расстроило, что ему не дали даже простынки укрыться. Так и пришлось, лечь зверьком, свернуться «калачиком» и предаться сну. Только утром в его комнату вошёл доктор. Одарил нежной отечественной улыбкой. – Доброго утра, Сергей. Как вам спалось? Что-нибудь снилось? Разумовский молчал, он ещё не знал, как ему действовать с новым врачом. И пусть сейчас чертовски  хотелось привычно огрызнуться, он решил с этим повременить. Он прекрасно понимал, что холеру новому доктору и всему медперсоналу устроить он завсегда успеет. Однако тон Разумовский выбрал всё же строгий, афишируя свой настрой:  «Не укушу, но и прогладиться я вам не дам». – Нормально спалось. Ничего не снилось. А может и снилось, но я ничего не помню. – Ах...печально, что не помните. Есть поверие, что сон на новом месте может приоткрыть завесу будущего. Девушки во снах видят своих будущих мужей и не редко количество детей от них. А мужчины, свою будущую жизнь, что определит всё его существование. Разумовский обвёл комнату взглядом: вот это вот всё – его будущее. Смерил доктора скептическим взглядом «вы явно смеётесь надо мной». А доктор лишь улыбнулся и пожал плечами. – Ну, нет, так нет. Пойдёмте. Сейчас мы сходим с вами в столовую, а после… на водные процедуры. В столовой пациенты и их надзиратели, ничего не обычного. Всё, то же самое было и в клинике Рубинштейна. Все ели кашу на молоке, лишь изредка переговариваясь. Только Разумовскому  и доктору принесли иное блюдо. Две больших железных кружки, в которых горячий суп пюре с небольшим количеством сухариков сверху  и чай. Опять же, никаких кусков хлеба, которым изобиловали другие столы. Для подобного блюда им выдали ложки. Суп Разумовскому показался очень вкусным. Ели молча. А после Разумовский вдруг сказал. –  Знаете, я вспомнил, что мне снилось. – И это было правдой. Ему приснился сон, который моментально улетучился, как только он проснулся. Но «послевкусие» и странные ощущения от увиденного ночью осталось и теперь, Разумовский вспомнил. – Мне приснился сад, очень большой. Я шёл по нему и собирал там цветы. Очень красивые. Таких цветов, даже в моём особняке не было. Доктор улыбнулся. Он действительно, без притворств был рад  рассказу о сне  и ответил. –Серёжа, это очень, очень хороший знак. Разумовский растерянно посмотрел на доктора. Ранее Разумовского называли по фамилии, формально и сухо «Сергей», медперсонал называл просто «этот рыжий», «маньяк», но до слов «Серёжа» ни у кого не доходило. И то, с каким тоном было произнесено его имя, заставило рыжеволосого мужчину буквально онеметь. После еды доктор отвёл Разумовского в комнату, где стояло парикмахерское кресло и кожаное  кресло, специальное для мытья головы. В последнее и усадили Разумовского. – Пожалуйста.. Я вынужден связать вам руки. – В голосе мужчины нотки искреннего сожаления. – Уверяю, это ненадолго. Мужчина зафиксировал руки Сергея на подлокотниках специальными больничными повязками. Доктор коснулся рыжих и грязных спутанных волос, осторожно снял с них резинку, что собирала волосы в хвост на затылке. Неожиданно громко вторая личность начала общение. Она устала молчать. Слишком много вопросов роилось в голове. И был сделан шаг. – Тиккирей. Что за странное имечко такое!? Разумовский застыл, впитывая в себя ощущения, наблюдал за тем как отреагирует на его слова новый врач всё в том же мятного цвета халате. – Вы правы. Действительно странное .—Буднично ответил доктор, ходя по комнате и собирая нужные принадлежности. – Матушка любила странные имена. Мужа выбрала со странным именем. Сыновей назвала странными именами. Разумовский фыркнул. – И какое же у вас отчество? – Поинтересовался Разумовский. Пауза, после которой доктор, конечно же, ответил. Но Разумовский не понял, чем именно была вызвана эта пауза. Это оказалось интересным.  Разумовский  чувствовал, она здесь не просто так. Что-то за ней кроется. – Ну, оно не так важно. Для всех я просто Тиккирей. – И что же, даже фамилии своей не назовёте? Доктор чуть рассмеялся, добродушно и вовсе не зло. Он  подошёл ближе к своему пациенту. Разумовский понял, ему не ответят на вопрос, поэтому он тут же решает задать следующий. – И что, когда начнёте меня лечить? – Облизнул пересохшие губы. – Мы уже начали. – Твёрдо ответил Доктор и от этого ответа Разумовский чуть не вошёл в бешенство.  Какое к чёрту «начали»!!!? Больных пичкают таблетками, ширяют уколами. Ничего из этого с ним этот новый доктор не делал. Не похоже было, что они начали лечение. Казалось, что доктор над ним откровенно издевался. Но его тон был весьма серьёзен. Это не укладывалось в голове. Разумовский ничего не понимал. – Позвольте, я малость за вами поухаживаю. Врач включил воду и подождал, когда польётся нормальная тёплая вода, только после этого  он направил струю на голову Разумовского. – Не сильно горячая? – Вновь непривычные для слуха Разумовского нотки заботы. Это заставляет смущаться и в ответ Сергей лишь хмыкает, мол «нормально». Горячая вода стекает по волосам, одаривая приятным теплом. Доктор осторожно касается подушечками пальцев чужой головы, и Разумовский жмурится от непривычного мягкого и сладостного прикосновения. Неожиданно для себя, Сергей млеет. Ощущает, как тело непривычно резко натягивается как струна, а после ослабевает, одаряя ощущением непривычной лёгкости. Небольшая порция шампуня и руки доктора неторопливо вспенивают рыжие локоны. Разумовский слегка прикусывает нижнюю губу, сдерживая невольный порыв улыбнуться, потому что, эти прикосновения  оказываются  слишком приятными. Сердце болезненно откликается на подобного рода заботу. Внезапно для самого себя Сергей спрашивает. – Почему я? Пауза, после которой доктор отвечает. – Почему вы? – Лёгкие почёсывания и массирования чужой головы и начинается повествование издалека. Разумовский меж тем принюхивается к приятному аромату шампуня. – Существует множество Домов. Они все разные, по-своему интересные. Каждый Дом служит своей цели. Например, Дом, хорошо вам известного Вениамина Самуиловича направлен на то, чтобы вскрывать головы людей, вытягивать из них информацию, копаться в чужих мозгах, ставить опыты.  Таких Домов много. Мало кто занимается настоящим лечением тела и совсем  не многие, лечением души. Разумовский слушает, слегка хмурит брови. – Желаете правду? – Спокойно продолжает доктор.— Я вас не выбирал. Так решили другие люди. Вообще-то вас в принципе никто не хотел к себе брать, сетуя на вашу репутацию,  но и оставить в Доме Рубинштейна, не могли позволить. И всё решилось по средствам жребия. Доктор направил струю воды на голову Разумовского и начал смывать пену и грязь. И Разумовский застыл на мгновение и губы растягиваются в неестественно широкой улыбке. – Вот же, гениально! Весь этот цирк! И я достался вам по несчастливому билету!? Доктор чуть засмеялся. Он ещё раз выдавил на ладонь немного шампуня и принялся ещё раз вымыть голову Разумовского, вновь одаривая его нежными и мягкими прикосновениями. – А почему вы вдруг подумали, что вы несчастливый билет? Ну что же вы, я же откровенно вам лгу, огонёк мой. – Улыбка сверху. –  На самом деле мы из-за вас чуть не подрались. Поэтому, чтобы не случилось смертоубийства, мы тянули жребий. И вот, я, самый счастливый доктор на свете. Разумовский посмотрел на улыбающееся лицо сверху со странным удивлением. Он ничего не понимал. Говорит врач правду или вновь солгал. И Разумовского выбешивало то, что он никак не мог этого понять. Ему не удавалось зацепиться за слова доктора и поиграть с ним в игру, в которую Разумовский так удачно ранее вовлекал других людей, перетягивая на своё поле игры, где правила только его и мечи, невидимые оппоненту сражают того наповал. Разумовский  судорожно искал эту возможность перетянуть игру на свою сторону, чтобы иметь преимущества. Наконец-то выпалил. – Огонёк? Доктор, кажется, вы забываетесь. – Разумовский ядовит улыбается. – Да. Огонёк. – Откликается доктор и проводит по мокрым  рыжим волосам ладонью, начиная от самых корней до самых кончиков. – А вам не особо нравится? Можно подобрать и другой вариант. Например «тыковка». Но знаете, рассматривая вашу специфику поведения. Вы стихия огня. И такое мне больше по душе. И ваши волосы огненные… такие красивые. И меня ужасно огорчает, что их довели до такого ужасного состояния. Знаете, есть очень красивая легенда, которая объясняет ваш уникальный цвет волос. Желаете послушать? Разумовский ощущает, что его пальцы непроизвольно слегка  дрожат, выдавая его состояние волнения. Он сжимает пальцами подлокотники. Взгляд жёлтых глаз пристально изучает лицо доктора, на котором нет ни тени страха, ни сомнений в том, что он говорит. И Разумовский пытается в этом лице прочесть скрытые мотивы за этим простым мытьём головы и их странной беседы. Он медленно кивает головой, давая понять «Ну, давай, доктор.  Развлеки нас». После этого утвердительного знака доктор продолжил.  Голос его внезапно взял очень тихий и практически мистический тон: – Кто изваял тебя из темноты ночной, Какой туземный Фауст, исчадие саванны? Ты пахнешь мускусом и табаком Гаванны, Полуночи дитя, мой идол роковой. Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой Не смеют, демон мой; ты — край обетованный, Где горестных моих желаний караваны К колодцам глаз твоих идут на водопой. Но не прохлада в них — огонь, смола и сера. О, полно жечь меня, жестокая Мегера! Пойми, ведь я не Стикс, чтоб приказать: «Остынь!», Семижды заключив тебя в свои объятья! Не Прозерпина я, чтоб испытать проклятье, Сгорать с тобой дотла в аду твоих простынь! Доктор замолчал, давая почувствовать силу слов и проникнуться идеей стихотворение. После паузы продолжил, объясняя то, что было сказано ранее. – Непокорная, не признающая одежд, ведь её золотые кудри в рыжину, самое лучшее природное одеяние. В локонах её благоухающие с дьявольским  пьянящим ароматом цветы.   Она была создана Господом из огненной стихии.  И стала она благодаря своему нраву дикой  властительницей  ночной мужской эрекции. Коварная и дьявольски сексуальная. По истории древних шумеров, она – первая жена Адама. – Лилит. – Произносит это имя Разумовский и доктор кивает головой. Он осторожно начал по очереди мыть уши пациента, очищая их мылом, которое имело приятный аромат полевых трав. – Верно. Некоторые считают, что люди с рыжими и медными волосами – её потомки. Люди науки, идущие рука об руку, такие как археологи и генетики, считают, что уникальный рыжий цвет волос у людей передался благодаря генам Неандертальцев. Я конечно человек медицинской науки, но мне по нраву история о мистическом происхождении рыжих волос у человека. Доктор начал осторожно промывать уши пациента и продолжил: – «Ева», шептали его губы, но душа его откликалась: «Лилит». Ты — первый огонек меж первых двух кремней, Ты — движущийся блеск неоновых огней. Неуловимая от самых давних дней, Лилит, Лилит! От века скрытая в душевной глубине, Всегда как в облаке, как в дымке, как во сне. Вдвойне желанная, бесценная вдвойне, Лилит, Лилит! В теснинах сердца ты как праздничный тайник, Родник влечения, сомнения родник. Падение и взлет, блаженства краткий миг, Лилит, Лилит! Воспламененная, испепеляешь ты, Лилит, Лилит! Разумовский ощущает всё те же ласковые прикосновения, слушает голос доктора и журчание воды.  Голове очень тепло, меж тем и на сердце тоже стало очень жарко и хорошо. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Голову окутало полотенце. Руки развязали. Однако вставать с кресла и покидать эту комнату совершенно не хотелось. Приятное ощущение чистоты успокаивали душу. Голова была чиста, и мысли в ней  были заняты стихами, заполнились  занятными образами. И тело пробивало на лёгкую дрожь от воспоминаний  прикосновения ласковых рук. –  Да вы прям Шехерезада.  Рассказывать мне сказки, это у вас такой способ лечения? – Вновь попытался дерзнуть Разумовский. Но в его словах в большей степени  прозвучали нотки смеха, которые доктор уловил. – Хм. А что? – Мужчина взял свободное полотенце и прикрыл им нижнюю часть лица, на манер восточных одеяний, оставляя открытыми лишь глаза. – Буду приходить к вам в парандже каждую ночь, и рассказывать сказки. Дабы продлить себе жизнь. Доктор убрал полотенце на место и голос хоть и мягкий, но начал серьёзно: – Ну, а пока ночь не настала, вставайте. Нас ждут великие дела.