Дом

Только когда Разумовский и доктор оказались в комнате, где спал Сергей, разговор зашёл за тему дел. – Что за дела нас ожидают, доктор? – Полюбопытствовал пациент. – Оооо. – Доктор воздел палец вверх. – Великие. Трудные и страшные. Но и следую канонам сказок и эпосов, награда за такие испытания тоже сказочная. Разумовский поправил пряди влажных волос. – Ближе к делу. – Казалось, Разумовский терял терпение. – Ладно. Ладно. – Доктор сник, достал расческу из нагрудного кармана своего мятного халата и поманил Разумовского за собой, чтобы тот сел на матрац и дался расчесать волосы. Разумовский нехотя выполнил немую просьбу. И как только доктор бережными касаниями  начал налаживать порядок на голове Разумовского, начал держать ответ. – У нас с вами предстоит  медицинский осмотр. Разумовский вскидывает голову и фыркет, мол «я что, медицинских осмотров, по-вашему, боюсь?». Доктор лишь цокнул языком и пролепетал. – Ну, не крутись же . – После бодрым и серьёзным голосом продолжил. – Да, медицинский осмотр. Анализы: кал, моча, кровь. ЭКГ. Флюорография. Ну, это так, базовые. Разумовский понял, что доктор чего-то не договаривает. Словно крутится на одном месте, боясь подойти к самому главному. – И!? – Нетерпеливо подталкивает его Разумовский и слышит сверху  тихий вздох, после которого доктор признаётся. – И пару неприятных обследований. ФГДС и Колоноскопия. Пауза, Разумовский вновь смотрит на врача непонимающе. – Ну, ФГДС, это вроде как осмотр желудка. Слышал о таком. А это ваше коноло…. – Колоноскопия. – Поправляет доктор, убирая расчёску. – Это осмотр толстого кишечника. Процедура не из приятных, но она очень необходима. К тридцати годам жизни её назначают абсолютно всем. К слову, у вас удаляли  аппендицит? – Да, удаляли. А колоноскопия, это что, осмотр… через прямую кишку? Недоверчиво спрашивает Разумовский, и,  получив от доктора утвердительный кивок, вспыхивает и смотрит на того гневно.  Доктор меж тем понимает негодование своего пациента. Молниеносно встаёт на колени перед мужчиной, теперь они взглядом на одном уровне,  и перенимает руки Разумовского, прикладывая их к своей груди. – Сергей. Я понимаю. Это страшно, неприятно и унизительно, …  но… вы ведь у меня сильный? Огонёк мой. Я обещаю, что буду рядом. – Доктор смотрит с чистейшим добром. Слишком неожиданный жест. От этого Разумовский чувствует себя стыдливо, и он отворачивается, пряча своё лицо. – Обещаю. Я буду рядом. – Это клятва, в которую рыжеволосый мужчина почему-то охотно верит. Слова звучат как «мы пройдём через это вместе». Разве на прошлом месте, в дурдоме Рубинштейна, его начали бы вот так успокаивать? Наверняка нет. Просто поставили бы перед фактом, надели кучу смирительных рубашек, обкололи нейролептиками и сделали то, что полагается. Так происходило множество раз. Его тащили в кабинеты,  беспардонно тыкали иголками. А здесь, его готовы поддерживать. После недолгий раздумий, Разумовский кивает головой. Доктор с облегчением вздыхает и гладит руки Разумовского, всё же не решаясь их отпустить. – Всё будет хорошо. – Повторяет доктор и отпускает Разумовского. Встаёт, забирает мокрое полотенце. Перед уходом оборачивается. – Завтра у нас сдача крови и прочих анализов. Дверь за врачом закрывается и её запирают на замки. На обед  и ужин врач не пришёл. Разумовский принимал пищу под надзором одного из санитаров. И только после обеда, вернувшись в комнату, он увидел две пластиковые баночки для  сдачи анализов. Сергей неподвижно стоял посреди комнаты, уставившись на два пластиковых контейнера, стоявших на раковине . Они казались такими безобидными, обыденными, но в их стерильной белизне читалось унизительное предписание: «наполнить, принести, отчитаться». В горле встал ком. Такие же баночки он видел в психиатрической лечебнице Рубинштейна, их ему вручали под бесстрастным взглядом санитаров, а потом уводили в туалет, где приходилось делать это надзором чужого глаза, следящего, чтобы анализы были чисты и не испорчены. Воспоминание заставило его сжаться изнутри. Сергей резко схватил эти баночки. Эти два предмета будто излучали тихий, навязчивый звон. «Кал, моча». Рутинно для медиков, целая история унижения для пациента. Особенно для того, чье тело и так слишком часто становилось объектом изучения без права на стыд. Слова доктора Тиккирея о поддержке еще висели в воздухе, но сейчас, в одиночестве, они казались призрачными. Слишком уж знакомым был этот паттерн: сначала ласковые слова, потом — холодные, безличные процедуры. Мягкость — лишь новая тактика, другой подход к тому же старому: контролю, проникновению, изучению. В дверь постучали. Не резко, как это делали санитары Рубинштейна, а достаточно вежливо, но настойчиво. — Сергей? Можно? — Это был голос врача. Разумовский не обернулся, продолжая смотреть в сторону. — Входите. Вы же хозяин положения, — его голос прозвучал глухо и отстраненно. Дверь открылась, заскрипела петля, и в комнату вошел доктор. Его взгляд сразу же нашел баночки в руках пациента. — Я вижу, вы их обнаружили, — Тиккирей сделал несколько шагов вглубь комнаты, но не приближался слишком близко, давая Разумовскому пространство. — Завтра с утра, перед завтраком. Это самое оптимальное время. — И вы будете стоять под дверью? — Резко, почти с вызовом обернулся Разумовский. Его глаза горели подавленной яростью. — Или в щель смотреть, чтобы я все сделал правильно? Или, может, предоставите мне санитара для этой... почетной миссии? Тиккирей выслушал его, не перебивая. Его лицо не выразило ни раздражения, ни насмешки. Он молча принял этот укол. — Сергей, — тихо, но очень четко ответил он. — я не буду стоять под дверью. Эти анализы — ваше личное дело. Вы взрослый человек, и я доверяю вам их собрать. Моя задача — обеспечить вам стерильные контейнеры и вовремя забрать материал в лабораторию. Больше от меня ничего не требуется. И от вас — только честность. Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь броню недоверия. — Я понимаю, что для вас это не просто процедура. Я видел... ваше дело. Я знаю, через что вам пришлось пройти. Здесь всё будет иначе. Вы мне верите? Хотя бы на йоту? Сергей так и не посмотрел на врача, лишь напряженная линия его плеч выдавала внутреннюю бурю. Он слышал каждый шаг отступающего доктора, скрип половиц, тихий голос, звучавший как приговор к завтрашнему дню. «Добрых снов, Сергей». Горькая, кривая усмешка тронула  губы Разумовского. Какие уж тут добрые сны. Дверь закрылась, ключ повернулся в замке с мягким, но неумолимым щелчком. Звук тюремный, знакомый до боли. Он остался один. В тишине, нарушаемой лишь биением его собственного сердца. Взгляд снова упал на баночки в руках. Они больше не просто сверкали — они «смотрели» на него. Молчаливые, наглые свидетели его бесправия. Мужчина резко замахнулся рукой, намереваясь швырнуть баночку в стену, разбить эту пластмассовую пошлость вдребезги. Но он замер. Бессмысленно. Принесут новые. И добавят успокоительного. Или свяжут. Или и то, и другое. Так всегда происходило с ним. Сжав челюсти до хруста, он отдернул руку, будто обжегшись. Нет. Не здесь. Здесь все по-другому, твердил он себе, снова и снова, пытаясь заглушить голос старого страха. Этот… Тиккирей… он смотрел иначе. Говорил иначе. Даже отступал иначе — не как победитель, а почти как проигравший. «Вы мне верите? Хотя бы на йоту?» Разумовский медленно разжал кулаки, и баночки упали на пол. Он тяжело дышал, грудь вздымалась порывисто. Он рухнул на край матраса, уставившись в пол на баночки. Разумовский не хотел верить. Вера — это уязвимость. Вера — это путь к новому предательству. Но что-то крошечное, едва живое, внутри него шевельнулось и прошептало: «А что, если…» Он поймал себя на том, что ждет завтра. Не с ужасом, а с каким-то странным, болезненным любопытством. Полседьмого. Он посмотрит в глаза этому доктору и решит. Решит, стоит ли та самая «йота» того, чтобы снова попытаться. Как доктор и обещал, ранним утром он пришëл. Всë в том же халате мятного цвета. – Доброго утра, Огонëк. Казалось у доктора хорошее настроение, но смотрел он туманно, словно скрывал за этой маской весëлости нечто иное. Слова, прозвучавшие слишком бодро, ударились о каменную стену его настроения. Разумовский, сидевший на краю кровати, поднял на врача тяжёлый, невыспавшийся взгляд. Ночь прошла в тревожных полудрёмах, где пластиковые баночки на тумбочке превращались в орудия пыток. На этот раз никакого сада, никаких цветов. Разумовский, молча и изучающе, вглядывался в лицо Тиккирея. Тот улыбался, но улыбка была какая-то натянутая, дежурная. Глаза, обычно такие ясные, сейчас были словно затянуты дымкой, смотрели куда-то сквозь него. — У вас вид не менее плачевный, чем у меня, доктор. — Тихо, почти сипло, произнёс Сергей. Его голос был низким от недосыпа и внутреннего напряжения. Нет, нет, Разумовский не станет верить этому человеку. Не подпустит.— И не называйте меня так. Ваша маска весёлого смотрителя сегодня треснула. Что случилось? Разумовский не стал вставать, оставаясь сидеть, но его поза была напряжённой, готовой к отпору. Он ждал лжи, уклончивого ответа, стандартного «всё хорошо». Он уже готов был ощутить привкус разочарования. Доктор осторожно подошëл к Раковине и забрал баночки с анализами. Он заметил, пациент не в настроении. Даже не помогло то, что ему позволили без всяких над смотров подготовить анализы. Всë таки такие вещи неприятны в любом случае. Доктор решил идти по пути честности. – Сегодня у нас с вами трудный день. – Признался доктор. – Медосмотры, анализы, завтра ФГДС, а через два дня колоноскопия. Сергей хотел было съязвить ещё, спросить, не от того ли доктор такой помятый, что всю ночь мучился угрызениями совести насчёт предстоящих пыток. Но слова Тиккирея, его прямая, без уловок, честность, обезоружили.  Доктор не стал отрицать трудности. Не стал приукрашивать. Просто констатировал факт, как есть. Разумовский отвёл взгляд, его собственная маска неприступности дала трещину. Он молча наблюдал, как доктор аккуратно, почти бережно, забирает баночки, словно это не что-то постыдное, а важные образцы, необходимые для работы. — Да, — тихо, уже без сарказма, согласился он. — Трудный день. — Он замолчал, а потом добавил, глядя куда-то в сторону окна: — И у вас, кажется, не лучше. Выглядите так, будто это вам предстоит глотать шланг. Доктор слегка улыбнулся. Поразмыслив, ответил. – Вы правы. Не мне глотать шланг, или как у нас в народе говорят "глотать лампочку" , но я всë равно волнуюсь. За вас и за себя. В голосе врача прорвалось нечто, отдалённо напоминающее… участие? Неловкое, спрятанное под слоем привычной колкости, но всё же. Разумовский заметил, что за маской врача скрывается своя усталость, свои тревоги. И это странным образом заставило его собственный страх отступить на шаг. Тем временем доктор подошëл ближе. – Я всегда размышлял о том, почему медицина в древние века так плохо развивалась. Всë дело было в церкви и в этике. Церковь запрещала некоторые действа и манипуляции с человеческим телом.  Медицина – это очень интимная штука. Когда люди раздеваются для плотских утех – это норма, а когда человек предстаëт наг пред врачом, не всегда психика выдерживает. В тебе копаются, но без удовольствия, с обеих сторон. В тебе ищут не достоинства, а недостатки. Это то, что заставляет чувствовать себя уязвимо. Хорошему врачу положено быть беспристрастным и вежливо холодным. Необходимо руководствоваться логикой, а не чувствами. Однако врачи не такие. Они тоже люди. И да, меня  беспокоит, как вы и ваш организм отреагируете на обследования. И я почти буквально, психологически, буду проходить через всë что вам предстоит. Монолог доктора повис в воздухе, густой и тяжёлый, как наркоз перед операцией. Разумовский слушал, и каждая фраза била точно в цель, разбивая вдребезги его представление о врачах как о бесчувственных механизмах в белых халатах. Этот человек не просто выполнял работу — он чувствовал. Сопереживал. И признавался в собственной уязвимости. Слова «я почти буквально, психологически, буду проходить через всё что вам предстоит» отозвались в нем глухим, щемящим эхом. Никто и никогда — никогда — не говорил с ним так. Не видел в этой унизительной процедуре ничего, кроме необходимости. А он видел стыд. И разделял его. Доктор замолчал и подал руку Разумовскому. Ладонью вверх. – Нас ждут. Молчание затянулось. Сергей смотрел на протянутую руку, ладонь, открытую вверх, без угрозы, без приказа. Предложение. Приглашение. Его собственная рука дрогнула. Он ненавидел прикосновения. Они всегда вели к боли, к смирительной рубашке, к уколу. Но эта рука… она уже касалась его волос с бережностью, которой он был лишён годами. Медленно, почти преодолевая себя, он поднял руку и вложил свою ладонь в ладонь доктора. Хватка врача была твёрдой, но не сковывающей. Тёплой. В этом касании была не сила, которая тащит и удерживает, а сила, которая поддерживает. — Хорошо, — тихо, сдавленно выдохнул Разумовский, поднимаясь с матраса. Его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Ведите. Доктор кивнул головой, и они покинули комнату. Вошли в кабинет, где сидела молоденькая девушка. Врач с ней поздоровался. Потребовалось, чтобы Разумовский разделся до нижнего белья. Ему смерили кардиограмму сердца и отправили дальше. Тиккирей снял с себя мятного цвета халат и накинул на плечи Разумовского. Там же ему перепали медицинские одноразовые  тапочки. Доктор и Разумовский отправились в другой кабинет, где ему смерили давление. После послушали лëгкие. Проверили уши, нос и горло. Весь этот путь по кабинетам слился в одно сплошное унизительное полотнище. Каждый раз, когда требовалось оголиться полностью, Сергей внутренне сжимался, но холодный воздух больничных стен касался его кожи всё реже — на плечах лежал тёплый, чуть пахнущий антисептиком и чем-то ещё, «его», халат. Эта неожиданная щепетильность доктора, его молчаливая забота, магическим образом действовала сильнее любых успокоительных. Разумовский машинально выполнял указания, отвечал на вопросы других врачей односложно, сквозь зубы. Его взгляд то и дело возвращался к Тиккирею, ища точку опоры в этом белом, стерильном хаосе. И каждый раз он встречал спокойный, внимательный взгляд. Доктор не лез с пустыми утешениями, но его присутствие было ощутимо, как щит. А потом пришла её очередь — женщина с иглой и целым арсеналом пробирок. Сергей, молча, протянул руку, слегка отвернувшись. Он ненавидел это. Ощущение, когда руку перетягивает жгут и сталь входит под кожу, забирая что-то сокровенное, часть его самого, чтобы потом разложить по баночкам и изучить под микроскопом. Одна, вторая, третья... Он слышал, как с лёгким звоном одна за другой ставятся на стол пробирки, наполняясь тёмно-алой жидкостью. Голова начала кружиться, в ушах зазвенело. Он почувствовал, как по спине расползается противная, холодная испарина. — Доктор, — его голос прозвучал хрипло и гораздо тише, чем он хотел. Он уже не смотрел на Тиккирея, уставившись в белую стену перед собой, но его свободная рука непроизвольно сжала край халата на коленях. — Кажется... я сейчас... Голос доктора прозвучал неожиданно громко. – Достаточно. Женщина и сама поняла, что сейчас может случиться, быстро ослабила жгут на руке пациента. Вынула иглу и приложила ватку к сгибу локтя. Меж тем Доктор обхватил Разумовского за плечи, придерживая его, чтобы тот не свалился со стула. Подставил плечо под голову, чтобы та затылком опиралась на него. – Огонëчек мой... – Тихо позвал доктор, проверяя реакцию Разумовского. Женщина доктор метнулась к медицинскому шкафу, чтобы достать нашатырный спирт. Сознание поплыло, как та тёмная кровь в пробирках. Белая комната заплясала перед глазами, звуки стали приглушёнными, будто из-под воды. Последним якорем, удерживающим его в реальности, стало твёрдое плечо и голос, пробивающийся сквозь несуществующую вату в ушах. «Огонёчек мой» Нежность в этом обращении, прорвавшаяся сквозь профессиональную маску, была горькой и сладкой одновременно. Унизительно — терять сознание от банального забора крови. Невыносимо — чувствовать эту поддержку, которой так не хватало всю жизнь. — Я... в порядке, — просипел Сергей, но голос был слабым и предательски дрогнувшим. Голова кружилась невыносимо. Где-то рядом суетилась женщина, слышался резкий, едкий запах нашатыря, который заставил его сморщиться и отшатнуться, ещё глубже уткнувшись затылком в плечо доктора. — Уберите, — это прозвучало как мольба, заглушённая тканью. Он ненавидел эту беспомощность, эту публичную слабость. Но убежище, которое он нашёл у этого плеча, в эту секунду было важнее гордости. – Так надо. Так надо. – Твердил голос женщины, поднося к лицу Сергея ватку, пропитанную нашатырным спиртом. Она знает, это типичная реакция на нашатырь. Доктор осторожно погладил Разумовского по плечу, проверяя того. – Достаточно. – Вновь скомандовал Тиккирей и женщина послушно убрала ватку с нашатырным спиртом от лица пациента. – Не успела набрать последнюю пробирку. – Сокрушëнно сетовала женщина, наклеивая на набранные пробирки нумерацию. – Ничего страшного. Я отпишу, чтобы поэкономнее были. – Доктор продолжал удерживать Разумовского . – Сергей. Сейчас пять минут отдохнëм и я отведу вас в столовую. – А ФГДС вы не успели пройти? – Спросила доктор, посмотрев обходной лист. – Жалко. – Ну, теперь не пойдëм. Завтра уж. – Отмахнулся доктор. Слова доносились сквозь туман в голове, обрывками. «Не успела... последнюю пробирку...» — где-то вдали тревожилась женщина. Её голос казался назойливым жужжанием мухи. Но голос врача, тихий и твёрдый, прорезал эту пелену чётко. Разумовский сделал глубокий, прерывистый вдох и медленно, с неохотой оторвался от спасительного плеча доктора. Лицо было бледным, под глазами легли тёмные тени. — Я могу идти, — Разумовский произнёс это скорее для себя, проверяя, слушаются ли ноги. Попытка встать была шаткой, и он инстинктивно схватился за край стула. — Пять минут, — твёрдо повторил Тиккирей, его рука по-прежнему лежала на плече Разумовского, готовая поддержать. — Никуда не торопимся. Потом в столовую. Вам нужно поесть и восстановить силы. Сергей кивнул, слишком ослабленный, чтобы спорить. Мысль о еде вызывала лёгкую тошноту, но он понимал — это приказ. Заботливый, но приказ. Он закрыл глаза, просто слушая свое дыхание и стараясь не думать о завтрашнем «глотании лампочки». Сейчас — тишина. И чьё-то присутствие рядом, которое не требовало ничего, кроме как чтобы просто был покой. Когда Разумовский больше не выказывал желание упасть в обморок, доктор помог ему встать и одеться в прежние вещи, которые по просьбе врача принесла женщина. Неторопливо пошли в столовую. По пути доктор заглянул в один из кабинетов и попросил прощения за то, что они с Разумовским не смогут прийти на ФГДС. Невидимые взору Разумовского врачи чуть засмеялись. Один из них сказал отчëтливо слово " симулянт". Для всех них было очевидным, Разумовский решил изобразить падение в обморок, лишь бы оттянуть неизбежное. Кажется, подобные выходки у них случались не единожды и к ним они уже относятся с долей иронии, с улыбкой и даже смехом. Столовая встретила  аппетитными запахами. Кормили супом. На этот раз наваристые и густые щи. С кусками мяса, зеленью и даже сметаной. Но опять же, доктор не разрешил есть хлеб. Вновь оставил корзинку с хлебом на другой столик. Тиккирей оставил Разумовского есть, а сам подошëл к окошечку и о чëм-то разговаривал с поварихой. А потом к ним подошëл ещё какой-то мужчина, который то и дело при разговоре с врачом посматривал на хлебающего суп Разумовского. Наконец-то повариха отошла и вернулась спустя некоторое время, передала через окошко Тиккирею какой-то небольшой свëрток, который доктор спрятал в нагрудный карман своего мятного халата. Доктор мягко улыбнулся мужчине и женщине и, сказав " спасибо", покинул их. Вновь сел за столик к Разумовскому. – Ну как? Вкусно? Сергей медленно хлебал щи, почти не ощущая вкуса. Горячая жидкость согревала изнутри, возвращая силы, но горечь от услышанного в коридоре была сильнее любого бульона. «Симулянт» . Слово жгло сильнее нашатыря. Он чувствовал на себе взгляд незнакомого мужчины, пока Тиккирей разговаривал у раздатки. Казалось, все в этом месте знали о его «спектакле». Его пальцы бессильно сжали ложку. Вернувшийся доктор со своей неизменной мягкой улыбкой казался сейчас пришельцем с другой планеты, где к пациентам всё ещё относятся как к людям. Разумовский опустил ложку в тарелку. Он смотрел не на доктора, а на свою тарелку и медленно кивнул, давая ответ на вопрос доктора. — Они все так думают? — Тихо спросил рыжеволосый мужчина, и голос его звучал сдавленно. — Что я симулянт? Что я... притворялся, чтобы избежать их дурацкой процедуры? Он поднял на доктора взгляд — в нём была не ярость, а усталое, горестное недоумение. И обида. Глубокая, детская обида. — Вы тоже так думаете? — Это прозвучало почти как вызов, но в нём была искренняя, обнажённая ранимость. Внезапно доктор рассмеялся. Чистым смехом, таким, что на их столик в столовой все обернулись. А доктор, казалось, был счастлив, игнорируя, что он находится в центре всеобщего внимания. Отсмеявшись, доктор посмотрел на Разумовского прямым взглядом карих глаз, которые излучали некое чувство счастья и нежности. – Знаете, вы напомнили мне одну историю. Когда я был помоложе и только-только начал работать и получать опыт,  то однажды на приëме у врача услышал в свой адрес " Симулянт". Правда, Терапевт не так сказал, но посыл был тот же. Это я очередной раз взял больничный. Дело было в декабре. Очень простыл. И вот сижу я с больным горлом и небольшой температурой, и внезапно врач поднимает на меня взор и говорит: "Какая удачная у вас тенденция,  прямо перед новым годом всегда заболеваете. Уже три года подряд. " В тот момент мне так обидно стало.  Откровенно, меня назвали " симулянт", хотя им не был. Но со стороны терапевта, выходило что так, я - симулянт. Внезапно доктор замолчал и через некоторую паузу продолжит. – Прошло столько лет, я до сих пор это помню и знаете что. Да какая разница теперь? И тогда. Да даже, если бы я специально напрашивался на больничный, лишь бы провести новогодние праздники дома, какое ему было до этого дело? И сейчас та обида погасла, и те слова звучат для меня эхом прошлого совершенно по-другому.  Смешно и радостно. И, какая разница, что, даже не посмотрев на вас, сказали " симулянт". Мы-то с вами знаем правду. Так что, будьте спокойны. Ничего подобного я про вас не думаю. Не всë то золото что блестит, не всë то зеркало, что отражает. Порой типичные рефлексы, связи, поступки  рассматриваются нами и истолковываются не всегда верно. И в этом не наша забота и проблема. Просто так случается. Смех доктора оглушил, как удар грома среди ясного неба. Сергей замер, ложка застыла на полпути ко рту. Он ожидал оправданий, сухой медицинской логики, успокоений — но не этого искреннего, почти ребяческого смеха, который звенел в столовой, заставляя оглядываться даже самых угрюмых пациентов. А потом — история. Не поучение, не лекция, а личная, уязвимая история. Про молодого, неуверенного в себе врача, которого тоже незаслуженно окрестили симулянтом. Слушая, Сергей медленно опустил ложку. Напряжение в плечах начало понемногу спадать, сменяясь странным, почти незнакомым чувством... общности? Понятости? Он смотрел на Тиккирея, в его карие глаза, сияющие не насмешкой, а какой-то глубокой, тихой радостью. И слова «мы то с вами знаем правду» падали не на замёрзшую землю его подозрений, а на внезапно оттаявшую почву. Молчание повисло между ними, но теперь оно было не тяжёлым, а задумчивым. Сергей опустил взгляд в тарелку, где остывали щи. — Глупая история, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней колкости, лишь лёгкая, смущённая уступка. — С новым годом. Он сделал ещё один глоток супа, уже ощущая его вкус — наваристый, сытный. Потом его взгляд скользнул к нагрудному карману халата доктора, откуда виднелся уголок свёртка. — А это что? — Он кивнул в сторону кармана, пытаясь говорить небрежно, но любопытство пробивалось сквозь равнодушие. — Ваша личная пайка против симулянтов? Доктор тихонечко вздохнул. Он тоже ощутил, как напряжение между ним и пациентом спадает. Посмотрел в лицо Разумовского, отметил про себя, что цвет лица у того стал более живым и губы больше не бледные. Значит, всë налаживалось. – Не "от", а "для". Когда доедите суп, тогда и поговорим о свëртке и его содержимом. – Доктор оставил интригу и слегка побарабанил пальцами по столику, отбивая какой-то ритм. Уголок губ Разумовского дрогнул, почти касаясь подобия улыбки. Он молча доел суп, до последней ложки, подчиняясь негласному правилу. Правилу, которое вдруг стало не указом надзирателя, а условием маленькой, почти детской тайны между ними. Разумовский отодвинул тарелку и посмотрел на доктора вопросительно, уже без прежней колючести. Любопытство пересилило желание казаться равнодушным. — Ну? — произнёс Разумовский, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота нетерпения. — Интрига затягивается, доктор. Я свой урок усвоил. Суп съеден. Теперь показывайте, что вы там такое спрятали от посторонних глаз. Он скрестил руки на груди, но поза его была уже не закрытой, а скорее ожидающей. Как будто он готовился не к медицинскому осмотру, а к маленькому, личному ритуалу.