Дом

Глава 12 Разумовский почувствовал, как разомлел на солнце, почти так же, как он обнаружил за этим состоянием Котю. Сергей впитывал в себя солнечные лучи, слушал, как шелестит листва окружавших его многочисленных деревьев  и под этот шёпот меж тем на сердце воцарился штиль. Сердце лишь слегка отзывалось лёгким  покалывание под ребром на неподдельное ощущение покоя и внезапной свободы. В его жизни больше не было изолятора, гнусной столовской еды, надзирателей,  и самое главное, Рубинштейна.  Разумовский невольно задумался о том, сколько же должно пройти времени, чтобы он начисто забыл о прошлом лечащем враче, о его методах лечения, о санитарах, о репортёрах, кои настаивали на встречах. Каждый предлагал написать книгу бестселлер, стать представителем (за хорошенькую сумму, разумеется) в  издательстве мемуаров. Как хорошо, что к нему  больше никто не придёт, не станет выпрашивать, расспрашивать, упрашивать. Пока прикреплял прищепками наволочки, залюбовался небом. Чистое, лазурное, оно сияло и словно улыбалось сверху. Мокрая ткань приятно холодило кожу рук. На последок Разумовский приник к белоснежной ткани щекой. Прикрыл на мгновение глаза. Улыбка. В небесной синеве, над его головой, весело чирикая, пролетела стайка птиц. Порыв ветра в очередной раз ласково погладил по волосам. Хорошо. Пришло время возвращаться в Дом. Рыжеволосый мужчина поправил пряди волос, что растрепал ветер и вдруг, Сергей ощутил на себе чужой взгляд.  Заметил,  как за углом Дома кто-то стоит и  с любопытством смотрит. Это был  Лëша. С губ тут же слетела улыбка, Раумовский передëрнул плечами, стремительно пошёл Домой, подобрав с травы тазик. Хотелось уйти поскорее, подальше от любопытных глаз мальчишки. Он начал подниматься по ступеням крыльца, как вдруг обо что-то запнулся, потерял равновесие и упал на голые доски плашмя. Тазик отпружинил от крыльца, подпрыгнул и лихо приземлился на голову Разумовского, как следует, саданув по затылку. Тазик забияка вновь отскочил и на этот раз покатился в сторону, вниз, отсчитывая ступеньки. Разумовский повернул голову в бок и заметил, как знакомая мальчишеская фигура проскочила в Дом мимо лежащего Разумовского. Послышался Котин вздох. — Ну.. начинается. Разумовский слегка приподнялся. Он не понял, о чëм говорит Котя. Хотел было спросить: «Что начинается?», но на пороге вновь появился Лëша, а вместе с ним и доктор. Тиккирей  остановился на пороге. Его взгляд скользнул с растерянного Сергея, расстилившегося на досках, на откатившийся в сторону тазик, а затем взгляд перешёл на Лёшу, стоявшего теперь чуть поодаль с каменным, непроницаемым лицом. — Это не я. Тишина повисла на секунду, густая и неловкая. Прервал её Котя, беззаботно развалившийся на своём месте: —Мяу-мяу. То есть, ага. Тоже видел. Это не он. Доктор шагнул вперёд, протянул руку Сергею, чтобы помочь ему подняться. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Неприятности на ровном месте, Сергей? Или... место оказалось не таким уж ровным? Его взгляд снова, чуть дольше, задержался на Лёше. Вопрос висел в воздухе, обращённый ко всем присутствующим сразу: что именно здесь произошло? Была ли это случайность, неловкость новичка, или что-то ещё? Лëша покачал головой. Нет, он не виноват. Он лишь привёл доктора в виде свидетеля.  Доктор покачал головой. Он помог Разумовскому встать. Оценил, нужна ли помощь. Как оказалось, Разумовский всего лишь ободрал колени, получил незначительный  удар от тазика . Ему помогли обработать раны спиртовыми примочками, прям там же на крыльце. Бутылёк со спиртом и ватой по велению Тиккирея принёс Лёша и.. Разумовский оторопел, когда вместо того, чтобы отпустить его, доктор вновь дал распоряжение Лёше  принести ему ведро с водой и половую тряпку. Разумовскому предстояло вымыть крыльцо Дома.  Это крепко озадачило, ведь крови на досках крыльца  не было. Сергей стоял, держа в одной руке ведро, в другой — грубую тряпку, и чувствовал, как недоумение медленно, но верно перерастает в глухой, детский протест. Колени под только что наложенными пластырями горели, голова слегка гудела от удара тазиком. И теперь это — мытьё крыльца, на котором не было ни пятнышка. — Но... здесь же чисто, — произнёс Сергей глухо, не в силах сдержаться. Доктор Ттккирей, уже собравшийся уходить, обернулся. В его взгляде не было ни раздражения, ни насмешки. Только та же мягкая, непоколебимая ясность. — Совершенно верно, Сергей, — согласился он. — Крови нет. А беспорядок — есть. Доктор, кажется, передумал уходить. Он осторожно присел на край крыльца. Погладил  отполированные доски рукой. — Дом — состоит из камня, песка, глины, металла, дерева. Дом начинается с порога. Мы в Доме уже долго живëм и мы знаем его, а Вы — нет. Дом так же не знает и Вас.  Он присматривается к Вам, принюхивается, оценивает. Не мы решаем войти в  Дом, а Дом решает,  впускать нас или нет. Он —  живой. Поэтому Дом испытывает. Может поставить подножку, как сейчас. Может укусить занозой в палец, может прищемить палец дверью. Он может одарить дурными снами или послать мышей, чтобы портить вещи. Но чтобы получить от Дома что-то хорошее, нужно нечто хорошее сделать для Дома. Доктор чуть помолчал. Разумовский опустил половую тряпку в ведро с водой. — Дом, это конечно не божество, но весьма сильный покровитель. То, что вы моете сейчас чистый пол, это ни в коем случае не наказание, это... Акт знакомства.  Вы идёте с Домом на диалог, где говорите ему, что вы не опасны и  умеете проявлять заботу. Сергей слушал, и его протест постепенно таял, сменяясь не столько пониманием, сколько острым, почти физическим ощущением абсурда и странной правды одновременно. «Дом испытывает. Дом принюхивается» . Звучало как бред. Но в то же время... падение действительно было нелепым и неожиданным, будто доски сами выскочили у него из-под ног или кто-то нарочно выставил невидимые путы или расставил силки. Разумовский опустил тряпку в прохладную воду. Движения были механическими. Он начал водить мокрой тряпкой по сухим, тёплым от солнца доскам крыльца. Вода оставляла тёмные, быстро исчезающие следы. Ни грязи, ни пыли не было — Анна и другие следили за чистотой тщательно. И в этой монотонной, казалось бы, бессмысленной работе начало происходить что-то. Сначала только раздражение и жжение в содранных коленях. Потом — ритм. Шик-шик. Тряпка по дереву. Плеск. Полоскание тряпки в ведре. Его мысли, ещё недавно метавшиеся между обидой и недоумением, начали успокаиваться, упрощаться, пока не свелись к простому ощущению: тёплая доска, прохладная вода, грубая ткань в руках. Он посмотрел на крыльцо по-новому. Не как на архитектурный элемент, а как на... порог. Границу. Место перехода. И он, Сергей, сейчас что-то делал с этой границей. Не на словах, а на деле. Омывал её. Прикасался к ней с некой, пусть и вынужденной, заботой. Птица внутри наблюдала за этим процессом молча, но без привычного презрения, как когда-то это было раньше, во времена, когда они жили  детском приюте и вынуждены были мыть полы в школьных кабинетах, а так же доску. Тряпки для полов были вечно с дурным запахом и протёрными дырами, тряпочки для доски пахли чем-то закисшим, от вечного соприкосновения с мелом и ржавой водой из крана. Однако сейчас, всё было иначе. Доски, напитавшись влагой, отдавали приятный аромат древесины, они испаряли лёгкий, расслабляющий и манкий аромат, словно после дождя в летний денёк. Доктор показал, как правильно мыть доски. Оказалось, недостаточно было их просто намочить, их нужно было потереть, до приятного желтоватого цвета, освежая влагой. Воду после мытья пола следовало выливать под кусты смородины, крыжовника или ежевики. Как доктор сам сказал: " Они любят пить, их нужно часто поить. Вода от мытья пола сгодится". Трава вокруг этих мясистых кустов была зеленее, нежнее и обильнее от постоянной подобной подпитки влагой. Однако местами кое-где оборвана под самый корень. Когда доски крыльца все стали  поблёскивать влагой, быстро испаряющейся на солнце, Сергей выпрямился. Чувства были смешанными: оставалась досада от нелепого падения и абсурдного задания, но к ней добавилась капля странного, почти мистического удовлетворения. А ещё он внезапно почувствовал нечто давно забытые. Ощутил себя мальчишкой. Он просто выполнил то, что от него ждали. Прошёл первое, странное, испытание Дома. Подчинился правилу. Выполнил просьбу другого взрослого. Он и забыл, какого это, просто мыть пол. Давненько он не занимался подобным занятием. Доктор, который, казалось, растворился в воздухе, снова появился в дверях. Он молча оценил работу, взглядом скользнув по влажным доскам, а потом перевёл его на Сергея. Улыбнулся тому, одарив прямым и мягким взглядом прямо в глаза, всего на пару  секунд. И, повернувшись, исчез в глубине Дома, оставив Сергея на пороге — мокром, чистым и на шаг ближе к пониманию правил этого странного, живого места, которое стало его новым миром. Разумовский осторожно вступил на чистое крыльцо, вошёл в Дом. Дверь закрылась за ним с тихим, но твёрдым щелчком. На этот раз не было ощущения, что его впустили лишь потому, что так надо. Было чувство, что он заслужил право переступить этот порог. Не навсегда, но на сегодня — точно. Сергей вернул на место ведро и половую тряпку. На кухню к обеду собирались жители Дома. Сергей переступил порог с прихожей на кухню и ощутил, как ударился рукой о дверной косяк. Вот он — новый тычок от Дома. Его новая проверка. Разумовский помедлил проходить мимо и оставить без внимания это событие.  Он провёл рукой по месту, где он ударился. Дверной проëм был отделан досками, кои были покрашены в белый цвет обычной краской. Там, примерно, где у Разумовского начиналось  колено, на поверхности краски стояла пометка. Небольшоё порез, насечка. Выше, через  некоторое расстояние, вновь были пометки, небольшие чëрточки. И они имели различный промежуток. Последняя чëрточка, доходила практически до подбородка. Разумовский склонил голову, изучая эти насечки. Это были отметки. Но что именно жители дома здесь отмечали? Разумовский вновь ощутил, что на него снова кто-то смотрит. Птица внутри, вечный страж, внутренне встрепенулся и подобрался. Он заметил, что поодаль на лестнице стоял Лëша. Он с пустился и  подошëл ближе, сказал. — Это мои... Мальчик чуть склонился и провёл пальцем по одной из чёрточек. Скользящим движением опустился ниже. — Здесь мне было пять... Эти отметки, это был рост мальчика. Разумовский посмотрел на самую нижнюю отметку.  Значит, Лёша попал в Дом в столь юном возрасте и здесь отмечали его рост. В детском доме, ничего подобного не было. Рост детей отмечали ежегодно, когда приходило время медосмотров. Их по очереди ставили к специальному измерительному прибору, а результаты записывали чернилами на бумагу в личное «дело».  А здесь, на простом куске дерева, в почти незаметных чëрточка, на белой краске был запечатлëн рост,  что прибавлялся за каждые дни, месяцы и годы, прожитые в Доме. Целая история. Разумовский на мгновение представил, как в одном из дней прошлого, маленький мальчик подбегает к доктору. Хватает детскими ручками за большую мужскую руку и тянет, просит измерить свой рост. И доктор Тиккирей, моложе, чем сейчас, послушно идёт за маленьким Лёшей, ставит того ровно у дверного косяка и ставит насечку. А потом сантиметром для шитья, гибкой лентой, измеряет расстояние и мальчик радостно улыбается, узнав, что вырос на целых три или даже пять сантиметров! А после «облетает» всех жителей Дома, делясь столь радостной для него информацией. Взамен ему дарят похвалу и ласковые улыбки. Разумовский отвёл взгляд от отметок и посмотрел на Лёшу. Высокий, худощавый парень. Но тут же рядом стоит  первая, маленькая зарубка — след ребёнка, который только-только попал сюда. Как и он сам сейчас. Только у того мальчика было время. Годы. И каждый год кто-то брал карандаш или нож, приставлял его к макушке и оставлял на косяке память. Путь от ребёнка к почти взрослому. Путь, проделанный здесь, в безопасности. Он посмотрел на Лёшу и кивнул. Слов не было. Что он мог сказать? «Жаль, что у меня такого не было»? Или «здорово, что у тебя это есть»? Оба варианта звучали бы фальшиво и неуместно. Вместо этого Сергей просто сделал шаг на кухню, давая Лёше пространство, и сам ненадолго задержал взгляд на этих чёрточках. Они были просты, как и всё в этом Доме. И в своей простоте — невероятно глубоки. Птица внутри молчала. Но это была не враждебная тишина. Это было молчание наблюдения, возможно, даже некое подобие уважения. Здесь были правила, здесь была и память. И, возможно, это было лучше, чем абсолютная свобода в мире, где тебя никто не помнит и не отмечает твоего роста. Они оба поняли. Лëша был дома. У себя дома. И чувствовал этот мальчик себя  пусть и не хозяином, но вполне почти так же. Его сыном, законным наследником. Дом годами заботился о мальчике, баюкал его, грел и спасал от дождей, морозов, принимал пометки на своëм дверном косяке, копил совместные воспоминания. Это понимание ударило Разумовского тише, но глубже, чем тазик по голове. Он стоял, глядя на улыбку Лёши — не гордую, а мягкую, спокойную, домашнюю — и чувствовал, как в нём что-то сжимается и одновременно разворачивается. Это была зависть. Во всяком случае, не та ядовитая, зелёная зависть, что грызла его раньше. Это было... узнавание. Узнавание чего-то такого, чего у него никогда не было и, как он считал, никогда не будет.  Немудрёной, но абсолютной принадлежности. Птица внутри затихла окончательно. Её бунтарский шепот, её язвительные комментарии смолкли перед лицом этого простого, неоспоримого факта. Против чего тут можно было бунтовать? Против заботы? Против памяти, врезанной в дерево? Было лишь принятие этого факта. Да. Здесь живут люди. Настоящие. С историей. И он сейчас вторгся в их историю, как странный, неуклюжий великан, который бьётся плечами о дверные косяки и падает на крыльце. У Разумовского был свой дом. Был свой офис. Был свой сад… Сад Грешников. Он чувствовал там себя хозяином. Однако теперь, очутившись в Доме, он понял, что.. да, он был хозяином, но никогда полноправным. Он покупал, будь то эта загородная вилла или очередной дом, и никогда не смотрел на то, принимают его или нет. Те дома были всего лишь грудой металла, бетона, песка и стекла. Его Особняк с Садом Грешников...  Да, он был его. Каждый сантиметр, каждый камень. Он купил его, перестроил, наполнил предметами роскоши и опасными ловушками. Разумовский был хозяином, богом, творцом и разрушителем в тех стенах. Но тот дом... не отвечал взаимностью. Он был лишь декорацией, дорогой оболочкой для его величия и его безумия.  Дом не баюкал. Не грел. Не оставлял на своих стенах следов его роста — только следы его падений. Тот дом был молчаливым, холодным свидетелем, неживым вместилищем. Он принимал его, потому что был куплен, а не, потому что выбрал. Это осознание пришло не как удар, а как тихое, неумолимое оседание истины на дно души. Разумовский вошёл на кухню и занял своё место на лавке. Запах еды, голоса, тёплый свет — всё это было уже не просто бытом. Это было дыханием Дома. И он, Сергей, теперь был внутри этого дыхания. Не хозяин. Не пленник. Просто... новый обитатель.