Дом

Денёк за просторами дома разгорался и проникал яркими лучами в окна кухни. После еды все тихо, без суеты, убрали за собой. Сергей, следуя примеру других, вымыл свою тарелку и свою деревянную ложку. Аккуратно поставил тарелку на специальную полочку в шкафу, где у каждого была своя ячейка. Рядом с его ложкой из тёмного дерева лежала изящная ложка одной из близнецов, а через ячейку — грубоватая, мужская. Все разные. Все на своих местах. Разумовский, манимый за собой доктором, вышел на крыльцо, вслед за другими. Утро окончательно вступило в свои права. Солнце пригревало спину, с поляны доносилось мычание коровы. Сердце его и вправду успокоилось. Сергей сделал глубокий вдох, вбирая в себя запах лета. Впереди был целый день. И он больше не боялся его. Он был просто частью этого Мира. И на сегодня этого было достаточно. Доктор хотел показать тому усадьбу, но их окликнула Анна. Надо же, а они и забыл, что на этот день он должен был посвятить науке кройки и шитья, а Анна должна помочь ему выполнить эту, ещë одну, традицию дома. Слова Анны вернули его из состояния умиротворённого наблюдения обратно в реальность дня. Шить постельное бельё. Звучало это как задача из другого измерения, того, где он жил раньше, где всё покупалось, было готовым. Здесь же ему предстояло создать что-то своими руками. Что-то, что будет касаться его кожи каждую ночь. Экскурсию по усадьбе было принято решение отложить и, Разумовский, кивнув, последовал за пожилой дамой обратно в дом. Они вошли в комнату, что располагалась на первом этаже так же как и кухня, только, напротив, через пространство просторной прихожей. Воздух здесь пах деревом и чем-то сладковатым — возможно, засушенными травами. В комнате имелся практически такой же большой и длинный массивный стол, как и на кухне. Только вместо лавок, стояли одиночные стулья. В углах комнаты стояли мягкие кресла . С одной стороны стены стоял большой, под самый потолок открытый шкаф с различными книгами. В принципе в комнате все стены были заставлены шкафами. К одному из них и подошла Анна, достала ткань однотонного молочно-белого цвета. Она положила ткань на поверхность массивного стола и начала постепенно рассказывать мужчине как правильно делать постельное. Самое простое изделие, они начали с простыни. Анна рассказала, какие стандарты имеются для пошива того или иного постельного белья. Она объяснила, что значит слова " полуторка" и " двушка". Она принесла старую тетрадь, которая была наполнена личными конспектами и схемами по кройке и шитью. Там были записаны все параметры по пошиву того или иного постельного белья и прочих вещей. При помощи Анны, Разумовский отмерил нужное количество материала. Он проводил по ткани линии, будущее место отреза. После Сергей узнал, что оказывается, к ткани прибавляют ещë несколько сантиметров, чтобы можно было эту ткань подвернуть вдвое и прошить, создавая изолированный ровный и чëткий край будущего изделия. Этот процесс оказался на удивление увлекательным. То, что со стороны казалось простым и примитивным — отрезать кусок ткани и сшить, — на деле оказалось целой наукой, полной нюансов и строгих правил. Анна оказалась терпеливым, но строгим учителем. Она в принципе не делала ничего за него, лишь показывала, направляла его руки, поправляла неловкие движения. Всё шло хорошо , вот только… каждый раз, когда женщина нечаянно касалась руки Разумовского, он одёргивал руку. Словно его самую малость ударяло током. Разумовский сдеживал позывы скривиться и отпихнуть женщину от себя подальше. Сжав челюсть, он терпеливо принимал наставления. Процесс кройки оказался медленным. Отмерить ткань, отрезать ровно. Его пальцы, привыкшие к клавиатуре, сначала отказывались слушаться, но постепенно, под неторопливые указания, в них появилась сноровка. Разрезать ткань оказалось самым волнительным. Острые ножницы с лёгким шипящим звуком прошлись по намеченной линии, разделяя целое на части, которые теперь предстояло соединить заново, но уже по-другому, в новом качестве. Разумовский посмотрел на кусок бежевой бязи в своих руках. Скоро это станет его простынёй. Он сам создаёт для себя этот кокон, это безопасное пространство для сна. Идея, которая сперва показалась ему странной, теперь наполнялась особым смыслом. Это был акт заботы о самом себе, одобренный и поддержанный этим местом. Анна объясняла, что для начала ткань в идеале лучше бережно подвернуть у краëв и чтобы это вышло ровно и ткань держала форму, еë необходимо отутюжить. После кройки, они начали кропотливый процесс по созданию края простыни. Разумовский постепенно подворачивают ткань, проходится по этому месту утюгом и так сантиметр за сантиметром. Запах утюга, неторопливо ведомый по ткани, наполнял комнату. После этого Анна сказала, что прежде чем шить изделие, края нужно "наживулить". Как оказалось, это был вполне простой процесс. Отглаженные края большими стежками вручную неплотно сшивались между собой. Это необходимо было сделать для того, чтобы окончательно и удобно было сшивать край итоговым стежком, и ткань при этом не разъехалась. Анна показала, как заправлять нитку в толстую, добротную иглу, как делать первый узелок. И вот Сергей, сконцентрировавшись до боли в висках, вдел иглу в ткань, сделал первый стежок. Работа затянула его. Монотонное движение иглы вверх-вниз, скольжение нити через ткань, постепенное соединение кусков материи в единое целое... Это действовало умиротворяюще, почти гипнотически. Мысли о клинике Рубинштейна, о прошлой жизни в качестве разработчика социальной сети, о внутреннем Альтер-эго, отступили, уступив место простой, осязаемой задаче: сделать следующий стежок чуть ровнее предыдущего. Когда Разумовский сделал последнюю, корявую, но свою собственную строчку на углу простыни и отрезал нитку, он почувствовал усталость, но и странную, тихую гордость за свой труд. Сергей смотрел на свои руки. На подушечках пальцев остались следы от иголки, а в ладонях жила память о весе ножниц и текстуре ткани. Он чувствовал не столько усталость, сколько глубинное, молчаливое удовлетворение. Ещё один день в Доме. Ещё один шаг. И этот шаг он сделал не как пациент, а как ученик, как созидатель. И это меняло всё. Как только он закончил сшивание края, Анна подозвала его к странной тумбочке. Оказывается, это был стол трансформер со старинной швейной машинкой внутри, у которой внизу имелось маховое колесо с ремённой передачей и педаль. Сергей удивился, неужели его заставят работать на этом раритете? Машинка была красивая, чугунного литья у основания : ножки, педаль и колесо вызывали чувство стабильности и стойкости данной конструкции. Стол, на которой стояла непосредственно сама машинка был изготовлен из крепкого дерева, покрытого лаком, которые со временем кое-где облупился и истончился от постоянной работы и контакта с тканями. И наконец — изящная машинка. Её силуэт—поэма в чугунном литье. Основание массивное и устойчивое. Поверхность машинки окрашена в бархатисто-чёрный лакированный цвет, а поверх рельеф машинки был украшен золотистыми ажурными завитками, словно узоры на морозном зимнем окне. Это не просто краска и рисунок, это далёкий привет из прошлого, эпохи модерна. Эти рисунки сплетались и обрамляли имя «Singer». Подпись мастера на этом шедевре, что соединял в себе невероятную изящность и меж тем непоколебимую стойкость и надёжность данного изделия. Разумовский был знаком с этим названием. Помнил здание, расположенное на Невском проспекте города Санкт-Петербурге, Дом компании «Зингер» (ныне Дом книги). За ним виден был храм Спас на Крови. Он много раз проходил мимо этих величественных сооружений. Каждый со своей уникальной и громкой историей. Когда-то давно, Разумовский задумался сделать штаб его компании не только в Москве, но и Санкт-Петербурге и он рассматривал вариант сделать дочерний штаб именно в Доме «Зингера». Его всегда, с самой юности, привлекало это здание, особенно его вершина. Его панам не суждено было сбыться. Москва поглотила его полностью. Он слишком был занят столичными делами, чтобы уделить время своему родному городу, где он учился и вырос. А после, когда он всё таки вырвался из цепких лап столицы, его посетило намного амбициозное решение и план. Ращумовский решил построить свой собственный небоскрёб, поставив и заложив на новом месте свою личную историю, а не примазываться к другой. К тому же он мудро разрешил идею направить деньги в обустройство нового здания, создав при этом новые рабочие места для других людей. Запустив свой проект, он попробовал себя в изучении строительного дела, в выкладке артерий по налаживанию бизнеса не только своего, но и других компаний, а это сулило приток новых денежных вложений и поступлений. Разумовский твёрдо знал, что деньги – кровь экономики и застаиваться ей ни в коем случае нельзя, а то при таком обращении неминуемо образуется тромб, который в самый неудобный момент может оторваться и принести немалый ущерб и даже гибель всему организму. Быстрыми темпами он превратился в одного из главных воротил бизнеса. Но это всё в прошлом. Сейчас Сергей был далёк от пленительных огней Москвы, от вялого, но изящного Петербурга. Он был здесь, в Доме, что оторван от цивилизации и Сергею предстояло прикоснуться к истории, к вещи, которая явно была старше его вдвое, а может и вовсе втрое или, даже, в четверо. Анна показала, как эта машинка собирается. Для начала она рассказала принцип работы. Она не стала заправлять в машинку нить. Она подставила под машинную иглу листочек в клетку. Показала Сергею, как правильно запускать машинку. Он должен был научиться вести процесс, осторожно, чтобы игра строчила строго по линии. Педаль требовала точного, дозированного нажатия и плавного раскачивания— слишком слабо, и машинка вставала; слишком сильно, и она рвалась вперёд с грохотом, сбивая строчку. Руки же должны были не просто вести бумагу, а чувствовать её, мягко направлять, не тянуть и не тормозить. Первый лист превратился в хаос кривых линий и скукоженной бумаги. Второй, был немногим лучше. Сергей почувствовал знакомое раздражение, ту самую ярость от собственного несовершенства, что так часто поднималась в нём в прошлой жизни. Но здесь, под спокойным взглядом Анны, ему было стыдно её проявлять. Когда его учил водить машину Гречкин, почему-то было намного легче, а вот со швейной машинкой выходило туго. Разумовский сделал глубокий вдох и снова сосредоточился. Третий лист. Четвёртый. Постепенно грохот сменился ровным, ритмичным стуком. Кривые зигзаги стали прямее. Он не смотрел на часы, забыл о существовании чего-либо за стенами этой комнаты. Весь его мир сузился до стежка, до линии, до тактильного ощущения бумаги под пальцами и упругого сопротивления педали. И вот, наверное, спустя сорок минут упорного мучения, на очередном листе, он провёл строчку — идеальную, уверенную и ровную. После этого Анна заправила машинку двумя нитями — сверху и снизу, её движения были отточены до автоматизма. Потом подала ему простынь с «наживлённым» краем. Сергей вновь сел за машинку, поставил лапку на край ткани, осторожно начал раскачивать педаль. Игла застрочила, ровно и сильно, пробивая сложенные слои ткани. Было странно и волнующе видеть, как его кривая ручная строчка исчезает под идеально ровным машинным швом. Теперь он создавал нечто прочное. Настоящее. Когда он закончил и обрезал нить, он провёл пальцем по гладкому, крепкому шву. Это была уже не просто тряпка, сшитая кое-как. Это была вещь. — Отлично. — констатировала Анна. Но от её одобряющих слов было не холодно и не жарко. Сергей до сих пор нервничал, когда она опускала свои руки поверх его и помогала вести ткань. — Не торопись. — Осторожно настаивала Анна. — Нужно почувствовать возможности машинки. Будешь давить на педаль медленно — механизмы разленятся и остановятся. Будешь давить на педаль резко и отрывно, есть шанс загнать машинку и сломать иглу. Разумовский послушно выменял ритм, который подсказывало ему сердце. Стук-стук-стук. Не просто механический шум, а живой пульс. Педаль перестала быть врагом, превратившись в посредника. Он нашёл тот самый баланс — не резкий толчок и не робкое подталкивание, а ровное, уверенное давление, которое раскручивало колесо с постоянной скоростью и заставляло работать ременную передачу. Его руки запомнили это усилие, эту золотую середину между силой и контролем. Когда он закончил прострачивать последний край простыни и отрезал нить, в комнате воцарилась тишина, звонкая после недавнего стука. Он откинулся на спинку стула, чувствуя приятную усталость в ноге и спине, и смотрел на своё творение. Белая, просторная простыня, с ровными, крепкими швами. Разумовский ощутил, как оказывается за ним кто-то всë это время тихо следил. Он повернулся и в дверях увидел Тиккирея. Доктор внимательно, с той самой, знакомой добротой в глазах наблюдал за его обучением. А после к ним заглянул и Котя. — Ну, как? У вас всё хорошо? Анна, не отрываясь от разглядывания шва, которым Сергей закончил шить простыню, лишь коротко мотнула головой в сторону вошедших. — Живём помаленьку. Парень способный. Руки на месте, главное — голову не теряет и не бросает. — Почти закончил, с простынью. — Голос Сергея прозвучал немного хрипло от напряжения. Он аккуратно провёл рукой по прошитому краю, ощущая под пальцами ровные бугорки стежков. Теперь оталось избавиться от нити, которой предварительно наживуливали ткань. Котя просочился в комнату, подошёл ближе, заглянув через плечо Сергея, одобрительно прокомментировал: — Мяу. —Что в его исполнении явно означало: «Неплохо для новичка!» Доктор стоял в дверях, опёршись о косяк, и смотрел на Сергея с той самой мягкой, понимающей улыбкой, которая, казалось, могла растопить лёд. Его взгляд скользнул по сосредоточенному лицу Сергея, по его рукам, лежавшим на ткани, по старой машинке. — Я вижу, вы нашли общий язык с «Зингером», — заметил он. — Это ценный союз. Он учит терпению и точности. А ещё — слышать ритм. Не только машинки, но и свой собственный. Эти слова не звучали как похвала. Скорее, как констатация факта. Факта, что Сергей становится частью этого мира, его ритмов и его правил. И в этом простом признании его усилий было что-то невероятно важное и целительное. Сергей несмело улыбнулся. Он был рад, что его работу оценили. Он понимал, что ему в самые напряжённые моменты на самом деле помогал Птица. Он словно устал ждать. Поэтому тоже прикладывал усилие к созданию постельного белья. Их вновь покинули, оставив в комнате для творчества. Доктор увёл за собой Котю, чтобы не мешать. Следующими на очереди оказались наволочки. Там тоже были некоторые нюансы с кроем и житья. Но и с этим Сергей тоже справился. Следующее и самое сложное стало для него создание пододеяльника. К тому времени у него уже начала побаливать спина и кисти рук, от того что он очень много работал иглой вручную. Пару раз он больно уколол самого себя, до крови … Создание пододеяльника действительно оказалось самым сильным испытанием. Боль в спине стала тупой и тянущей, навязчивым фоном, а пальцы, уколотые иглой, теряли чувствительность. Но странное дело — чем больше уставало тело, тем тише и покорнее становилась Птица внутри. Ей, похоже, нравилась эта монотонная, требующая полной сосредоточенности работа. Вместо попыток вырваться — ощущение цели. Анна, видя его усталость, предложила сделать перерыв, но Сергей, сквозь стиснутые зубы, покачал головой. Он хотел закончить. Не для того, чтобы заслужить одобрение, а потому что почувствовал — если остановится сейчас, этот порыв, это хрупкое единство с самим собой может разрушиться. Пододеяльник был сложнее конструктивно. Нужно было выкроить два больших полотна, сшить их с трёх сторон, оставив четвёртую для застёжки, а потом ещё продумать, как вшить завязки или пуговицы. Анна объяснила ему простой способ с клапаном, который исключал необходимость в пуговицах. — Так надежнее, — сказала она. — И проще. Сложное — враг прочного. Они снова работали с «Зингером». Сергею уже не приходилось искать тот самый ритм — его тело помнило его. Плечо, нога, рука, ведущая ткань — всё двигалось в слаженном, почти машинальном движении. Стук машинки был уже не чужим, а своим звуком, биением сердца этой комнаты. Когда он прошил последний шов и отрезал нить, вновь наступила тишина, густая и значимая. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и выдохнул, чувствуя, как боль и усталость накатывают волной. Но под ними было что-то иное — глубинное, пронзительное удовлетворение. Перед ним на столе лежал комплект. Простыня. Две наволочки. И пододеяльник. Его комплект, созданный его руками от первого замера до последней строчки. Избавиться от теперь ненужных ручных швов оказалось делом пустяковым. Разумовский быстро справился с заключительной работой. — Всё, — сказала Анна, улыбнувшись. — Теперь ты обеспечен постельным. Иди, отдохни. Обед совсем скоро. А после я покажу, как пользоваться парачечной. Теперь, готовое постельное следует постирать, придать ему свежести и хорошенечко просушить на ветру и Солнце. Сергей медленно поднялся, ощущая что спина, ноги и руки затекли. С губ непроизвольно сорвался утомительный стон. Поднявшись по ступеням вверх и выйдя в коридор, Сергей увидел, как в дальнем конце коридора мелькнула фигура доктора. Хотелось сделать шаг туда, где он видел его. Странное желание посетило Разумовского. Он желал получить больше одобрения, ему захотелось, чтобы его головы или плеча привычно коснулась рука доктора. А ещё, было странное желание пожаловаться на усталость и получить утешение. Однако, Сергей пошёл к своей комнате, чтобы наконец-то лечь и вытянуть ноги.