Дом

Разумовский проснулся и ощутил сквозь закрытые веки, что должно быть сейчас за пределами дома находится перекрёсток двух миров: ранее утро, граничило ещë с глубокой ночью. Мужчина долго лежал, лишь иногда приоткрывал веки и наблюдал, как в комнату проникал свет через окна, тюлевую занавеску и рассеивал сумрак. Постепенно вырисовывалась комната, вместе со всеми его наполнявшим. Мир проявлялся и возникал медленно, словно старинная фотография под реагентами. Изначально мир комнаты представлялся сумрачным и серым, не чëтким, но со временем всë начало проявлять свой цвет. До слуха дремавшего мужчины донеслось приглушенное и хрипловатое " Кукареку". И только в этот момент Разумовский привстал на локте и осмотрел комнату внимательнее. Часы показывали пять утра. Значит, проснулся он намного раньше? Вот послышался ещë один петушиный клич. Странным образом Сергей чувствовал себя удивительно бодрым и выспавшимся. Он понял, что уже не получится уснуть и ему надоело лежать. Вчера он был измотан, скован трудным пониманием и принятием этого места. Даже свою комнату он исследовал не потому что хотел в ней жить, а просто, чтобы убить время. Босые ноги коснулись пола, и Сергей облачился в спальную рубашку. Он начал обходить свою комнату, но на этот раз, рассматривал всë словно заново, более вдумчиво. Его внимание привлекли чемоданы. Он начал их раскрывать и осматривать содержимое. Щёлкнули замки. Первый чемодан открылся с глухим стуком. Внутри лежали аккуратно сложенные вещи, которые ему выдали в клинике — простые, безликие, пахнущие казённой чистотой. Он провёл по ним рукой, но не стал вынимать. Они были частью того мира, от которого его увезли. Интересно, зачем доктор решил их оставить ему? Рядом с этой одеждой лежали вещи: нижнее бельё, комплект носков, пара белых маек безрукавок. В отдельном тканевом мешочке на замочке лежали новенькая зубная щëтка, мочалка , зеркальце, махровое полотенце фиолетового цвета и деревянная расчëска. Второй чемодан был тоже наполнен вещами. Там лежали простые однотонные майки, штаны и пару свитеров. Сергей взял один из свитеров. Он был тёмно-зелёного цвета, как хвойный лес за окном. Он сжал ткань в руках. Это не была униформа. Это было... обмундирование для новой жизни. Вещи были без этикеток и бирок. Значило ли это, что их кто-то носил до него? Разумовский внимательно осмотрел все вещи. Да нет, не было похоже, что вещи ношеные. Просто Сергей по привычке искал подтверждение тому, что вещь в его руках имеет статус. В какой-то момент, когда он достиг высоты, то для него стало важно видеть на бирках всех вещей громкое название бренда. Ценник кружил голову уже не от того, что он не может позволить себе потратить столько денег, а наоборот, он теперь способен был это сделать. Когда-то давно, обитая в приюте, он не чурался выброшенных вещей из мусорного бака. Многие дети детского дома могли поживиться с того, что выкидывали другие люди. Он отлично помнил, как нашёл ту, самую любимую фиолетовую кофту детства. Он нашёл её на помойке поздним вечером, когда тетрадь с его рисунками была растерзана одноклассниками, и тогда он сбежал с уроков и болтался по окрестностям целый день, преодолевая своë горе. В тот поздний вечер он из-за этой кофты чуть не получил тумака от бомжа, который внезапно вынырнул из мусорного бака. Серёжа помнил, как начал вырастать из этой кофты и как однажды, под уговоры Олега, пришлось с ней проститься. Наконец Сергей вынырнул из собственных воспоминаний и встал. Он снял спальную рубашку и оделся в новые вещи. Майка приятно легла на тело. Футболка тоже. Гамаши были весьма удобными. Носки, тапочки. Его даже удивило, что эта странная и чужая ему одежда ощущалась на теле так, словно он носил еë всю жизнь. Далее он начал распаковывать другие чемоданы. Не спеша, вещь за вещью, он находил для каждой место в шкафу и в комоде. Он не просто распаковывал вещи. Он распаковывал своё новое существование. И с каждой занятой полкой, с каждой вешалкой в шкафу, призрачная возможность побега таяла, заменяясь обживанием и укоренением. Когда он закончил, в комнате уже достаточно было светло. Он подошёл к окну и приоткрыл его. Воздух ударил в лицо — прохладный, свежий, пахнущий землёй и утренней свежестью. Часы показывали половину шестого утра. И внезапно Разумовский вздрогнул. Он упустил момент, чтобы тайком исследовать дом. Он хотел по новому взглянуть на кухню без посторонних глаз. Может ещë не поздно? И он решился. Открыл дверь. Вступил на территорию коридора. Мягко прикрыл за собой дверь и спустился вниз по лестнице, которая ни разу не скрипнула под его весом. Это его порадовало, значит он сможет делать частые вылазки . Было тихо. Мужчина прокрался к кухне и приоткрыл дверь. И на него дохнул кухонный дух. Пряный и глубокий аромат кофе. Сергей увидел, что за столом при свете свечи сидела Анна, а возле плиты стоял доктор и что-то делал. Разумовский тут же хотел развернуться, закрыть дверь и убежать. Но дверь предательски скрипнула и его тут же заметили. Женщина подняла взгляд, опустив чашку с кофе на поверхность стола. И Доктор слегка обернулся. — Доброго утра. — Голос доктора был тих и нежен.— Проходи и прикрой дверь. Разумовский не стал шарахаться, было поздно бежать, и он послушно вошëл на кухню. Анна поманила его и тот сел на лавку. Возле него тут же возникла чашка с кофе. Её поставил перед ним Тиккирей. — Кто рано встаёт, тому и кофе. — Улыбнулась пожилая женщина. А доктор пояснил её слова. — У нас есть небольшое утреннее правило. Кофе пьют лишь те, кто приходит на кухню не позже шести утра. После… увы и ах. Но утренний кофе — привилегия жаворонков. — Там в шкафу, сахарница. — Направила Разумовского женщина и пододвинула к нему красивый фарфоровый сливочник с молоком. Разумовский кивнул головой, встал из-за стола и достал сахарницу. Добавил в кофе две чайные ложки и разбавил тëмный напиток предложенным молоком. Зеркальную гладь ночи прорывает молочная белизна, словно луч Лунного сияния. В первый миг, едва коснувшись поверхности кофе, молоко ведёт себя как робкий гость. Оно пугливо прячется, растекается на самом дне призрачным, молочно-белым архипелагом. И мгновение спустя к верху прорываются и возникают фантастические узоры: хрупкие острова, извилистые проливы, закрученные вихри на границе двух стихий. Тёмное и светлое существуют раздельно, как день и ночь, встречаясь в причудливом танце. Светлое, повинуясь невидимой силе, начинает проникать в тёмное, рождая нечто среднее, а именно — утро. Это не грубое смешение, а изящное, почти интеллектуальное проникновение. Из молочных островов вытягиваются шелковистые нити-улитки, которые, тонут в кофейной бездне, оставляя за собой шлейф из расплывающихся коричневых облаков. Тёмное сопротивляется, пытаясь поглотить пришельца, но молоко, словно обладая собственной волей, отвечает ему лавиной новых завихрений. Они кружатся в нежном вальсе, рождая шоколадно-бежевые вихры и карамельные разводы. Это преображение длится мгновение, но в нём можно увидеть всю палитру осени — от цвета опавшей листвы до светлого песка. Это хаос, рождающий гармонию. Две абсолютные противоположности, чёрное и белое, отказываются от своей подлинной чистоты, чтобы вместе создать нечто новое, бесконечно сложное и красивое — десятки оттенков коричневого, карамельного, орехового. И наконец, танец в чашке затихает. На смену буре приходит умиротворение. В чашке теперь плещется бархатистая, однородная вселенная, тёплая и уютная. Лишь на самой поверхности, если присмотреться, ещё колышутся последние мраморные разводы, как эхо только что отзвучавшей симфонии. Здесь тьма и свет нашли свой идеальный баланс. Да, ради такого гипнотизирующего зрелища действительно стоит вставать ранним утром и приходить на кухню. К таким же ценителям красоты и вкуса. На кухне царила атмосфера покоя и тишины. Она обволакивала сознание. Тишина эта была чуть непривычная, горьковатая, но в тоже время сладкая и молочно нежная, как получившийся в чашке кофе. Доктор неторопливо занимался своими делами, Анна поглядывала на окна и попивала свой напиток. Доктор, в перерывах, порой подходил к столу и тоже, по небольшим глоточкам пил свой кофе, а после вновь уходил и занимался своими делами. Внезапно стало слышно, как кто-то спускается по лестнице. Но этот кто-то на кухню не вошёл, а вышел на улицу. Дом начал просыпаться. К ним заглянул Григорий, пожелал доброго утра и тоже вышел. Магия тишины и покоя истончилась. Анна допила свой кофе, встала из-за стола и тоже отправилась на улицу. На кухне остались только Разумовский и доктор. Сергей смотрел в спину мужчины и вдруг спросил. — Она ваша жена? Разумовский ещë вчера задался этим вопросом. Это было странно. Доктор явно был весьма взрослым. Могла ли эта почти пожилая женщина быть его женой? Кто знает, может она старше его на двенадцать, а может и более лет. К тому же из всех присутствующих в доме именно она почему-то не понравилась Разумовскому. Что-то в ней было неприятное. Лицо в морщинах, чуть скрипучий голос. О еë руках и вовсе не хотелось думать. Они были старыми, кожа дряблая, а суставы на пальцах распухшими. И если она жена доктора? Чем она в принципе смогла пленить такого человека? Разумовскому показалось, что она незаслуженно имеет в мужьях такого человека как Тиккирей. Разумовского внезапно прикоснулся укол ревности. Что думать и гадать, он спросит и решит всё здесь и сейчас. Доктор обернулся и качнул головой. «Нет» И сразу же отпустило. Ответ «нет» прозвучал так просто и ясно, что в груди у Сергея что-то ёкнуло — странное облегчение, которое он сам до конца не понимал. Хорошо, он не принадлежит этой женщине. Это очень хорошо. И меж тем Сергей знал, у доктора с этой особой глубокие и доверительные отношения. — Анна... — Доктор помешал что-то в кастрюле, и голос его прозвучал задумчиво, — она пришла в Дом много лет назад.— Он ненадолго замолчал, давая этим словам отзвучать в тишине кухни. — Она — душа этого места. Без неё здесь не пахло бы хлебом, не было бы таких занавесок на окнах и... — он обернулся, и в его глазах отразился огонёк свечи, — и кофе для тех, кто готов пожертвовать самым пленительным и сладким сном раннего утра. Он подошёл к столу и сел напротив Сергея, его взгляд был тёплым и открытым. — Здесь нет жён и мужей, Сергей. Есть семья. Сложная, странная, собранная из осколков, или... как лоскутное одеяло, которое вам предстоит сшить. Он отпил глоток кофе и посмотрел в окно, где уже во всю золотился рассвет. — А теперь, — сказал он, возвращаясь к настоящему моменту, — поскольку ты один из «жаворонков», у тебя есть привилегия не только пить кофе, но и помочь мне доварить кашу. Дом нужно накормить. — В голосе доктора снова зазвучала лёгкая, живая интонация, приглашающая к действию, к участию. Он продолжал говорить мягко, но меж тем серьёзно, давая наставление и напутствие. — В скором времени вы узнаете Дом лучше и научитесь здесь жить. У нас у каждого имеются обязанности. В первую очередь, когда мы просыпаемся, кормим и пóим наших домашних животных. Сначала делаем для них благо, а после сами приходим на кухню и едим. Исключение, утренний кофе. Только истинный любитель и ценитель способен подняться с кровати, чтобы его испить. Как ранее я сказал, кофе, это привелегия для жаворонков. Если человек не готов ради кофе рано встать, значит, не так уж и сильно онэтот кофе хочет. Доктор мягко улыбнулся и продолжил. — Так исторически сложилось, что за приготовление завтрака всегда отвечаем я и Анна. Она как раз пошла кормить кур и заодно соберëт свежие яйца. А мы с вами доварим кашу. Я уже поставил варить рис. А вас попрошу промыть сухофрукты и порезать их на небольшие кусочки. Разумовский под ликбез доктора допил свой кофе, ощущая, как горьковато-сладкое тепло разливается по телу, придавая решимости. — У нас немного времени. Пойдёмте, я покажу Дом, где и что у нас находится. — Хорошо.— Сказал Сергей просто, его голос был тихим, но твёрдым. Они вышли из кухни в пустой, наполненный утренним сумраком коридор. Доктор шёл не спеша, его палец указывал на двери, называя их назначение. Они подошли к комнате, что находилась под лестницей. — Это кладовая. Здесь всё, что не требует холода. Мука, крупы. — Он приоткрыл дверь, и Сергей увидел аккуратные полки с жестянымт банками и мешками. Они поднялись на второй этаж. Доктор показал на другие двери. — Второй этаж, это жилые комнаты— Он говорил имена жителей комнат и их номер с одинаковой теплотой. — Моя комната — вон там. — Он кивнул на дверь в конце коридора. — Правило помните? Личное пространство — неприкосновенно. Спускаясь вниз, они заглянули в гостиную — просторную комнату с книжными полками, ткацким станком и большим столом, за которым, видимо, собирались по вечерам. — Здесь Анна и будет учить вас шить, — заметил доктор. — А это... — Он отворил тяжёлую дверь в стороне от главных комнат на первом этаже – Прачечная. Дом оказался не просто зданием. Это был сложный, дышащий организм со своими ритмами, законами и обитателями. И ему, Сергею, только что вручили его схему. Не как гостю, а как будущей части этого организма. Сергей последовал за доктором обратно на кухню, чувствуя, что тайная утренняя экскурсия была важнее любого официального представления. Ему показали не просто стены. Ему показали его новый мир. И теперь предстояло, научиться в нём жить. Доктор объяснил, что летом все пользуются уличным туалетом, а с наступлением холодов, в доме имеется небольшая душевая в прачечной, по совместительству там, рядом находился туалет для зимнего периода. Как оказалось, душем в принципе очень редко пользовались, это если в сильнейшие морозы и бураны было невозможно затопить баню, которая, конечно же имелась на улице. В прачечной Разумовский увидел стиральную машинку. Значит, тут имеется электричество? Значит этот Дом, не прямое погружение в доисторический быт? Да, оказалось, что в доме, в подвальном помещении, имелся трансформатор и генератор электричества. Но он был очень мал, поэтому обслуживал лишь небольшое количество бытовой техники: плитку, стиральную машину, водонагреватель и насос для подачи воды из скважины. Только самое необходимое. Поэтому в комнатах не было электрического света. — Отсутствие электрического света способствует ощутить ритм жизни по Солнцу. Это очень важно. Всë живое подвластно этому ритму и только человек идëт наперекор и страдает от этого. Доктор рассказал, что многие психические и нервные болезни от того, что человек нарушает режим сна. Разумовский отнëсся к этому скептически. Он слушал, кивая с видом учтивого скептика. «Ритм жизни по Солнцу». Звучало красиво, почти поэтично, но его рациональный ум, годами настроенный на жёсткие алгоритмы и искусственное освещение, отказывался принимать это как серьёзный аргумент. Его бессонные ночи в прошлой жизни были наполнены кодом, светом мониторов и властью над цифровыми мирами — и он не чувствовал себя от этого больным. Наоборот, он ощущал себя при этом живее всех живых. Но Разумовский промолчал. Спорить с человеком, который дал ему ключ от комнаты и налил утренний кофе, казалось... неблагодарным. Да и в самом этом отрицании была какая-то детская упрямка, которую он сам в себе с удивлением узнавал. — Понятно, — сказал Разумовский нейтрально, оглядывая скромную, но функциональную технику. Значит, не полное погружение в прошлое. Скорее... фильтр. Оставлено только самое необходимое для базового комфорта, без излишеств, способных нарушить ту самую «гармонию». Его взгляд задержался на водонагревателе. Значит, горячая вода всё-таки имеется. И стиральная машина тоже. Это снимало один из подсознательных страхов — страх перед полным возвратом к примитивному быту, который его пугал даже больше, чем больница и камера изолятор. Он посмотрел на доктора, который наблюдал за его молчаливой оценкой. — Значит, лампы и телевизоры — это уже излишества? — Уточнил рыжеволосый мужчина, и в его голосе прозвучала не насмешка, а скорее попытка очертить границы этого нового мира. — Излишества, которые крадут время и тишину, — мягко подтвердил Тиккирей. — Здесь Вы научитесь слышать другие вещи, Сергей. В том числе — и себя. Сергей снова кивнул, на этот раз более задумчиво. Возможно, в этом и был смысл. Не в том, чтобы доказать ему, что жить без электричества — правильно. А в том, чтобы дать ему возможность обнаружить, что можно жить и так. И, возможно, найти в этой жизни что-то, что он утратил в гуле цифрового века. На обратном пути они вновь зашли в кладовую, и доктор сказал, сколько взять нужных ингредиентов. После вернулись на кухню. Сергей постепенно узнавал, где лежат те или иные вещи. Он промыл чернослив, курагу, отёр орехи влажным полотенцем. Сергей работал, молча, сосредоточенно, поглощённый простым ритмом задачи. Разрезать курагу ичернослив . Измельчить орехи. Каждое движение было осознанным, почти медитативным. Он послушно предоставил готовые ингредиенты доктору. К тому времени каша была практически готова. Они оставались на кухне одни, и это даже нравилось Разумовскому. С неким страхом и тоской он осознавал, что совсем скоро их совместная работа и уединение закончатся. Ведь так приятно было действовать и быть направляемым этим человеком. Теперь он не носил мятного халата, но воображение Сергея почему-то упорно дорисовывало его на этом мужчине. И в этот момент с улицы возле порога дома донёсся смех и голоса. Ольга и Алина, неторопливо вошли на кухню и пожелали доброго утра. Магия уединения треснула, но не рассыпалась окончательно. Она просто сменилась ожиданием общего завтрака. Сергей отступил на шаг, дав доктору место у плиты, и почувствовал лёгкий укол сожаления. Но вместе с ним пришло и новое чувство — неловкой, но твёрдой уверенности, что он сделал что-то полезное. Не для того, чтобы заслужить что-то или избежать наказания. А просто потому, что так было нужно. Для всех. Почти сразу же за девушками на кухню вошëл Григорий и Анна, у которой в руках была самая настоящая плетëная корзина с очень крупными куриными яйцами. Разумовский с интересом посмотрел на них. Скорлупа у них была не белая и не матово- коричневая, она были фисташкового цвета, с лëгким отливом в голубизну. Разумовский вопросительно посмотрел на Анну. Он взял одно яйцо и повертел перед глазами, рассматривая. А это точно куриные яйца? Губы присутствующих тронула улыбка в понимании. Человек впервые увидел нечто подобное. — Да, наши курочки нестандартной породы, они у нас несут зеленоватые и голубоватые яйца. – Пояснила женщина. Одна из близнецов, кажется Ольга, держала в руках эмалированный подóйник, от которого шëл аромат парного молока и при этом Сергей осторожно прикрыл рот и нос рукой, отошëл подальше, туда, где пахло кашей. Этот запах свежего молока почему-то внезапно оказался ему до ужаса неприятным. Её сестра меж тем начала доставать чистые банки и через марлю процеживала в них свежее молоко. Комната стала наполняться различными запахами. В ней становилось больше людей. Дом уже давно не спал. Вновь загудел улий, в котором Разумовский растерянно смотрел на всех. Его взял под руку доктор. Наконец-то вновь нашлась работа и для Сергея. Разумовский, пользуясь своим высоким ростом, начал подавать с полки чашки пиалы, которые доктор наполнял рисовой молочной кашей на том самом парном молоке с кусочками сухофруктов и орехов. Мальчик Лëша, Разумовский не заметил как тот возник на кухне, послушно перенимал полные тарелки и составлял их на стол. Многие из присутствующих доделывали свои дела, мыли руки и усаживались за стол. Когда каждый получил тарелку с завтраком, Разумовский тоже сел за стол и обнаружил, что ему, в отличии от всех, не положили ложку. Это озадачило. Разумовский послал вопросительный взгляд на Котю, который расскладывал ложки, но тот лишь улыбнулся и кивнул на доктора. Рыжеволосый мужчина посмотрел на Тиккирея, у которого в руках был тканевый свëрток. Он положил его на стол и сказал. — Серёжа. Подойди. Сергей не понимал что происходит. Но он послушно подошëл. — Ещë одна маленькая традиция. Крохотное посвящение. Доктор мягко улыбнулся Разумовскому отечественной улыбкой, разворачивая свëрток. — У каждого из нас есть своя уникальная ложка, которой человек ест. Брать чужую ложку — нельзя. Каждый из нас выбирал себе данный инструмент. Вот, настала твоя очередь. Доктор развернул свëрток и там оказалась целая россыпь столовых ложек различных мастей. Их было много. Сергей замер и посмотрел на это многообразие. Трудно было выбрать что-то одно. Десятки ложек, уложенные на темной, грубой ткани, сверкали в утреннем свете, пробивавшемся в окно. Это был не просто набор столовых приборов. Это была галерея душ, карта характеров. Одни — были ажурными, с витыми ручками, украшенными цветами, птицами или загадочными символами, и казалось, звенели от одного прикосновения. Другие — массивными, из темного, почти черного дерева или тусклого серебра, с грубой резьбой. Третьи — простыми и лаконичными, из светлого, теплого на вид дерева или блестящего нержавеющего металла, без единой зазубрины. Ложки были красивыми и не похожи друг на друга. На каждой ручке красовался свой индивидуальный и витиеватый рисунок. Были среди них и такие ложки, что не имели вообще никакого рисунка. Сергей скользнул взглядом по сидящим за столом. Он осторожно посмотрел на ложки тех, кто уже прошёл данное посвящение. Ложка Анны была старинной, мельхиоровой, с вытершимся узором — словно, семейная реликвия. У Григория — простой и грубый столовый прибор, словно от армейского пайка. У близнецов — изящные, похожие друг на друга, но не идентичные, с разным рисунком на черенках. У Коти — с забавной гравировкой в виде кошачьей мордочки. У Лёши – кажется, была ложка из серебра с витиеватой гравировкой на манер монограммы какого-нибудь знатного рода Российской империи. Все ждали. Тишина на кухне была плотной, но не давящей. Это было ритуальное молчание, полное уважения к его выбору. Пальцы медленно поплыли над свертком, не решаясь коснуться. Он чувствовал вес этого решения. Выбрать ажурную и хрупкую — значит, попытаться казаться тем, кем он не был. Выбрать грубую и простую — возможно, сыграть в ложную скромность. Разумовский анализировал, какие ложки предстали его выбору, посмотрел на то, какие ложки уже обрели своих хозяев. У всех по большей части ложки были из металла. Только у доктора была ложка из дерева, с красивым и понятным геометрическим орнаментом. Среди ложек, что лежали для выбора, тоже было несколько деревянных. И Сергей с сомнением посмотрел на них. В праве ли он выбрать деревянную ложку, как у хозяина этого Дома? «А почему бы и нет?» Этот вопрос-ответ задал Птица, вторая личность Сергея. Она остановила руку Сергея над ложкой из дерева. Они вместе прикоснулись к ней, и каждый понимал — да, это то, что нужно. Не важно, что подумают другие. Птица и Сергей никогда не ели деревянной ложкой , почему сейчас они должны себе в этом отказывать и упустить этот уникальный шанс? Что плохого, что этим самым выбором они словно желают стать ближе к доктору? Ведь и, правда, хотят. Замеченная ими ложка не была ни самой красивой, ни самой простой. Это была ложка из темного, полированного ореха, с длинной, слегка изогнутой ручкой, на которой имелась насечка рисунка. Ромбики, что цепочкой шли друг за другом по всей длине ручки, и посередине каждого была расположена выемка в виде точки. В рисунке была своя, строгая и молчаливая элегантность. Рука мужчины сама потянулась к ней. Пальцы обхватили ручку. Дерево было гладким, идеально лежащим в его ладони. Он поднял ее. Ложка оказалась чуть тяжелее, чем казалось, и это ощущение веса, баланса было приятным и надежным. Разумовский посмотрел на доктора. Тот следил за ним с тем же мягким, понимающим выражением лица. Сергей сжал ручку своей новой ложки крепче и почувствовал, как что-то внутри него щелкает, вставая на место. Это был не просто столовый прибор. Это был его ключ к этому столу. К этому Дому. Под аплодисменты завершившегося ритуала Сергей вернулся на своё место за столом, сжимая в ладони свой выбор. Его ложка. А вернее, «Их» ложка. Сергей посмотрел на белую массу каши , на кусочки кураги , чернослива и орехов, сверкавшие, как самоцветы, и почувствовал звериный голод. Он зачерпнул первую порцию еды своей, личной ложкой. Дерево мягко скользнуло по керамике. Это был совершенно иной опыт, нежели есть металлом. Он поднес ее ко рту. Сергей вложил кашу в рот. Она была идеальной — сладкой, сытной, с хрустом орехов. И это был самый вкусный завтрак в его жизни. Он ел, держал свою ложку и украдкой смотрел на завтракающих людей вокруг: на свою новую, странную, лоскутную семью. Григорий, пробуя кашу, бросил на Разумовского короткий, оценивающий взгляд — и в нём читалось не осуждение, а некое подобие уважения. Выбор был сделан не из робости и не из вызова, а из необходимости и внутренней искренности. А в этом Доме, кажется, ценили именно это. Изначально, выбор ложки показался Разумовскому чем-то странным, ненужным. Какая разница, какой ложкой хлебать похлëбку? Раньше с ним так и происходило. В особенности в клинике Рубинштейна. Все ложки там были одинаковые. И первое время, когда Разумовского приводили в общую столовую, его воротило от этого места, от людей и от еды, которую приносили. Люди там были сплошь изуродованные. Там были те, кого кормили с ложечки как маленьких деток, потому что порой они не способны были держать ложку. И смотреть на такое было ужасно противно. Медработники подносили ложку к полуживому рту пациента, вливали в него жидкости, каши, не редко это лилось по подбородку и на невероятный ужас и брезгливость Разумовского, эти остатки еды после собирались ложкой с кожи и впихивались обратно в полу приоткрытый рот. От этих неприятных воспоминаний, Разумовский дëрнул плечами. Он в тот момент думал о том, что потом эти ложки в куче мылись с остальными. И кто знает, может та ложка, что тогда была в его руках, ею вчера кормили одного из этих немощных больных. Невольно Разумовский вспомнил о детском доме. Там у тебя совершенно нет личного пространства, и по-настоящему один наедине с самим собой редко удавалось побывать. Да и мест для подобного было весьма мало. Поэтому все мечтали о ДОМЕ. Все знали, что там всë спрогназированно и удобно. Тебе не нужно будет делить места общего пользования с огромным количеством людей. Там все вещи мытые, не затасканные . В доме несомненно будут вещи, которые будут только твоими. Там будет вкусная еда. И самое главное — чистые столовые приборы, кои не прошли роту ртов и не были в грязных пальцах. Когда Серёжа бывал в столовой детского дома, то очень часто его начинало тошнить ещë загодя. Как только он садился со всеми за стол, то хотел слинять тут же. Мало приятного было сидеть за столом без скатерти. Он был всегда влажный и липкий. По нему юлозили мокрой тряпкой, которую плохо стирали и поласкали , она обладала затхлым , слегка кисло- тухлым запахом. Это ощущалось в воздухе. Неприятно было смотреть в тарелку и самое главное на ложки и вилки . Серёжа невольно думал о том, что этот столовый прибор , что лежит перед ним явно был плохо вымыт. И маленький рыжеволосый мальчик осматривал лица за общим столом. Может еë вчера совал в рот тот мальчишка, что вечно грызёт ногти и обсасывает батарейки , ворует коробки со спичками и съедает у этих спичек головки. Или быть может другой, тот, что однажды был замечен за поеданием собственных козявок. Или та девочка, что руками постоянно лазила себе в колготки, под рубашку и постоянно чесалась. После такого аппетит пропадал полностью. С возрастом Разумовский научился не думать об этом. Глушил в памяти завтраки, обеды и ужины детского дома. Однако здесь, в этом Доме каждому предоставлялся выбор индивидуальности и неприкосновенности. Здесь уважали личное и интимное пространство. Надо лишь пожить в приюте и побывать в клинике, чтобы понять эту ценность — иметь собственную ложку. Никто другой не прикасался к ней сегодня. Никто не кормил ею того, кто не мог держать её сам. Она не валялась в общем баке с остальными, не звенела в кипятке безликой массой. Мысленный контраст был настолько резким, что Сергея буквально в очередной раз внутренне передёрнуло. Тёплая, почти живая текстура дерева в его ладони едко контрастировало леденящим воспоминанием о холодном, безликом металле, о столовой клиники с её запахом антисептика и безысходности. А здесь, за этим столом не было насилия. Не было принуждения. Было тихое, ежедневное уважение к личным границам, к тому, что принадлежит только тебе. Пусть это всего лишь ложка. Но именно с таких мелочей, с этого крошечного островка неприкосновенности, и начиналось возвращение к себе. Возвращение того, кого в клинике методично стирали, превращая в безликую единицу с одинаковой посудой, одинаковой одеждой, одинаковым распорядком. И в этом простом действии, выбора ложки, было больше исцеления, чем во всех медицинских процедурах клиники Рубинштейна, вместе взятых.