Дом

Ранее утро заглянуло в маленькое оконце, расположенное практически под самым потолком и слегка разогнало густой ночной мрак в комнате. Доктор проснулся и обнаружил, что рядом с ним в его объятиях спал Разумовский.  Мужчина замер, не решаясь пошевелиться. В тусклом свете раннего утра Сергей казался почти беззащитным — рыжие волосы растрепались по подушке, черты лица смягчились во сне. Сергей доверчиво прижался к доктору ночью, ища защиты от кошмаров и боли. Внезапно Разумовский выныривает из сна и его дыхание становится более судорожным. Взгляд голубых глаз, в них ни единого намёка на желтизну,  встречается с карими глазами доктора.  Разумовский пытается встать, но доктор останавливает его, положив руку на плечо и тихо зашептал. — Рано, рано ещё. Можно ещё подремать. И словно именно этих слов Сергей и желал услышать. Он тут же повалился обратно на матрац, на то место где уже  комфортно нагрето. Рыжеволосый мужчина с превеликим удовольствием и охотой проваливается в сон. Засыпает моментально. Дыхание его вновь ровное и безмятежное. Меж тем доктор не спит, он слушает дыхание Разумовского, следит за тем как постепенно в комнату пробирается свет. Очертания комнаты ставятся всё более явственными для человеческого глаза.  И вот, когда доктор услышал что по коридору прошёл кто-то, то принял решение. Пора. Осторожно доктор провёл подушечками пальцев по плечу своего пациента, ощущая под тонкой тканью тёплое, живое тело. Сергей никак не хотел просыпаться. Доктор добавил более настойчивое поглаживание ладонью. Всё равно, глухо, Разумовский не просыпался. Пришлось даже деликатно пошкрябсти пальцами по спине в районе лопаток. И последнее возымело действие. Когда веки Сергея дрогнули, Тиккирей мягко прошептал: — Доброе утро, Огонёк. Как спалось? Доктор шептал слова. Мягко и осторожно, стараясь аккуратно выцепить сонного Разумовского из мира снов. Доктор понимает, что такое нужно делать деликатно . – Что-нибудь снилось? Сергей медленно открывает глаза. Сначала в них мелькает привычная настороженность, но, встречаясь с взглядом доктора, она тает, сменяясь усталой ясностью. Он не отстраняется от прикосновения, а, кажется, даже на мгновение прижимается к нему, как к источнику тепла в холодной комнате. Дуется слегка обиженно и льнёт ближе лицом к чужой груди. Прячется, словно давая этим знаком понять, что не желает просыпаться. Звучит жалобное  и протяжное «У-м-м-м-м». Это просьба отсрочить момент подъёма, как у маленьких деток, что не желают вставать в детский садик. Пауза, а потом внезапно Разумовский подаёт голос. — Снилось... — Его голос хриплый от сна, он медленно проводит рукой по лицу, смахивая остатки видений. Отстраняется от чужой груди и приподнимается на локте — Что-то неприятное. Бежал куда-то. Преследовали. — Он замирает, взгляд становится отсутствующим, будто ловит обрывки памяти. — Но потом... тишина. И твой голос. Где-то рядом. Разумовский переводит взгляд на Тиккирея, и в его глазах — не ребяческая беспомощность, а скорее усталое признание. — С тобой... спокойнее. Даже во сне. — Он произносит это просто, без пафоса, как констатацию факта, и от этого слова кажутся ещё весомее. Потом его взгляд скользит к окну, к бледному утреннему свету, и в нём появляется тень тревоги. — Сегодня... тот день? Разумовский не уточняет, какой именно. Они оба знают. Колоноскопия. Последний рубеж. Доктор слушает внимательно сонный голос Разумовского. Старается прочувствовать его сон и  ощутить, с чем пришлось столкнуться тому в мире, где по сути человек уязвимее всего. – Да, Лисëнок. Сегодня самый тяжëлый и последний день. Пойдëмте. Чем быстрее мы начнём, тем быстрее закончим. Потом,  я дам вам ещë поспать и вас никто не потревожит. Обещаю. Доктор медленно встаëт с матраса. Сергей замирает на секунду, услышав новое прозвище. «лисёнок». Оно странным образом отзывается где-то глубоко — не так, как «огонёк», а более остро, дико, но с той же неожиданной нежностью. Он кивает, коротко и чётко, отводя взгляд. Слова о скорости — единственное, что можно ухватиться сейчас. — Да, — выдыхает Разумовский, больше для себя, чем для доктора. — Быстрее начать, быстрее закончить. Разумовский позволяет себе ещё одно мгновение — глубокий вдох, взгляд в окно, где светлеет небо, — прежде чем решительно сбрасывает с себя желание остаться  на этом матрасе во чтобы то ни стало. Холодный воздух комнаты обжигает, но это ощущение... настоящее. Возвращает в реальность намного быстрее. Разумовский встаёт на ноги немного неуверенно. Эти прошедшие дни вымотали его. Взгляд голубых глаз находит доктора, и в нём читается не покорность, а молчаливая договорённость: Веди. Я следую. Их выпускают из комнаты и доктор ведëт Разумовского, крепко прижимая его руку к себе. Идут они быстро, словно доктор намеренно торопится. А дальше, минув коридор, доктор и пациент заходят в комнату, где их уже ожидал медперсонал. Разумовского отвели в комнату и велели подмыться в биде. А после, уложили на кушетку, очень высокую, где велели лечь на левый бок. Нижнюю часть тела прикрыли медицинской пелëнкой, прикрывающая наготу лишь условно. В соседнем кабинетике доктор неожиданно жарко о чëм-то спросил. Естественно, он пытался выбить для своего пациента седативное. Но ему явно отказывали. Тиккирей появился в кабинете с неожиданно красным лицом, и дышал он нервно. Однако быстро совладал с собой. Встал за спиной у Разумовского, ближе к его голове и твëрдо сказал. – Я рядом. Доктор просунул руку под пелëнку и нащупал у груди руку Разумовского. Взял  осторожно. И шепнул. – Будет нестерпимо больно, кусай меня... Подошла врач, высокая женщина в синем халате и с медицинской маской на лице. Надела перчатки, взяла шнур. А после …всё происходит слишком быстро. Сергей зажмуривается, пытаясь отстраниться, уйти в себя, но вездесущий стерильный запах и приглушённые голоса медперсонала не дают этого сделать. И тогда — твёрдое «Я рядом». И — рука. Тёплая, живая, нащупывающая его пальцы под холодной тканью пелёнки. Он инстинктивно вцепляется в неё, как тонущий за соломинку. Костяшки белеют от напряжения. Последние слова Доктора обрушиваются с невероятной силой. Это не пустое утешение. Это предложение разделить боль. Взять её часть на себя. Его разум, затуманенный страхом и стыдом, не может это осмыслить. Он лишь глубже впивается пальцами в руку доктора, чувствуя под подушечками пальцев биение чужого пульса –  учащённого. Сергей слышит шаги женщины, скрип перчаток. Его тело напрягается до предела, готовое к удару, к насилию, к неизбежной боли. Он задерживает дыхание, уставившись в белую стену перед собой. Когда всё началось, Разумовский удивился, так как он ничего не почувствовал. Ну, да, в него вставили инородное тело. Он ощущал, как оно проходит в него плавно, безболезненно и даже без особого дискомфорта. Мысль о том, что возможно ничего страшного и не случится, успокоила. Но не надолго. Когда происходит первый, пронзительный и унизительный укол боли, Разумовский не кусает предложенную руку. Он сжимает её изо всех сил, подавляя крик, превращая его в сдавленный стон. А потом снова боль. Слёзы сами собой катятся и падают на кушетку, но он не отпускает руку. Женщина врач делает своё дело, старается проталкивать шнур как можно осторожнее и плавно. Доктор смотрит на монитор вместе с ведущим врачом, стареньким седым мужичком, очень маленького роста. В какой-то момент Разумовский всë таки закричал и впился зубами в руку доктора. Тиккирией на мгновение зажмурился и глубоко вздохнул, подавляя в себе боль от укуса. – Ничего Серëженька. Это мы первый поворот кишечника проходим. Голос доктора пробивался сквозь туман боли, ровный и твёрдый, как скала. И тут же — тёплая ладонь на животе, мягкий, умелый массаж. Это прикосновение было другим. Не сдерживающим, не медицинским. Оно было... утешающим. Женщина врач продолжала вводить чëрный шнур со специальной камерой глубже.  Осторожно прокомментировала. – Да, отлично почистили кишечник. Это очень хорошо. Наверняка это были просто слова одобрения, более ничего, но даже такое это здорово помогает ощутить значимость данной процедуры. Получить похвалу, чтобы ощутить себя легче – всегда приятно. Это означает, что вчерашнее сидение на унитазе – прошло не зря. И вот, снова боль. Крик застрял в горле, превратившись в сдавленный, животный стон. Боль, острая и разрывающая, на мгновение затмила всё. Зубы вновь впились в предложенную плоть. Сергей почувствовал на языке солоноватый вкус крови. Это осознание, странное и шокирующее, заставило его тут же разжать челюсти, но он не отпустил руку, лишь прижался к ней влажной щекой, пытаясь загладить вину, которую не мог выразить словами Он сглотнул комок в горле, пытаясь дышать глубже, как подсказывал инстинкт. Вдох. Выдох. Пульс в руке доктора под его пальцами. Тёплое пятно ладони на животе. Монотонный голос врача, комментирующий что-то на мониторе. Он не отпускал руку. Он держался за неё, как за единственную нить, связывающую его с реальностью, где боль имеет конец, а за ней — обещанный сон и тишина. – Стоп. Как можно спокойнее скомандовал доктор женщине. Та подняла на него слегка удивлëнный взгляд, который доктор уловил. Однако покорно остановилась. – Дайте нам отдохнуть и собраться с силами, а то он у меня уже ест. Слегка отшутился доктор и вернул всë внимание на Разумовского. Склонился над ним ближе, к самому его уху. – Хороший мой. Мы половину обследования прошли. Сейчас давай, размеренно дышим и малость отдыхаем. Хорошо? На слова доктора Сергей кивает, не открывая глаз. Его дыхание, сначала рваное и прерывистое, постепенно начинает выравниваться, подстраиваясь под спокойный ритм, навязанный доктором. Вдох. Выдох. Каждый раз — маленькая победа над паникой, сжимающей горло. Его пальцы всё ещё сжимают руку доктора, но теперь это не судорожная хватка, а скорее... подтверждение связи. Он чувствует под пальцами следы своих зубов, влажные от слюны и крови, и странное чувство вины смешивается с благодарностью.  Они проводят в покое около четырёх минут. И когда доктор гладит слегка живот Разумовского  рукой, тихо оповещает. – Ну, давайте. И вновь женщина в синем халате старается  сделать всё намного мягче, но всë равно больно. Доктор ощущает, когда Разумовский вновь на мгновение теряет контроль и советует ему только дышать. Шепчет слова утешения и расшифровку того, что сейчас происходит. Ведь так легче, когда имеешь знания, а не просто корчишься от боли на кушетке в позе эмбриона. – Да, понимаю. Больно. Это потому что воздух нагнетают. Чтобы проход был намного свободнее и видно было лучше. Доктор хмурится   и прикрывает глаза, когда очередная боль  пронзает его руку от укуса. Проходит около шести минут и в голосе доктора сквозит неподдельная радость. Они дошли до самого конца. – Сергей. Мы практически закончили. Сейчас будем вынимать. Осторожно, аккуратно. Постепенно будет идти откачка воздуха. Уже не будет так больно. Сергей не сразу осознаёт значение слов. Его сознание всё ещё затуманено болью, страхом, унижением. Но затем до него доходит: конец. Разумовский делает глубокий, прерывистый вдох, как будто впервые за долгие минуты позволяя себе дышать полной грудью. Тело, зажатое в тугой комок, понемногу начинает расслабляться, дрожа от напряжения и облегчения. Мужчина чувствует, как что-то внутри медленно, осторожно движется назад. Боль отступает, сменяясь странным, пустым ощущением и лёгкими, терпимыми спазмами. Он не отпускает руку доктора, но его хватка ослабевает, превращаясь из отчаянной в почти благодарную. — Всё? — выдыхает он, и голос его звучит сипло, сломлено, но в нём уже нет прежнего ужаса. — Правда... всё? – Тише, тише... Говорит доктор и удерживает Разумовского. Он понимает, сбежать с этой кушетки хочется незамедлительно, но так делать нельзя. Наконец-то женщина врач вынимает шнур полностью и боль полностью отступает. Тиккирей говорит громко, чтобы Разумовский точно услышал. – Сейчас лежим, отдыхаем. А после мягко и радостно добавляет. – Ты у меня умничка. Ты у меня молодец. Слова доктора доносятся до Сергея сквозь лёгкий звон в ушах. Простые, такие детские слова. Но от них что-то сжимается в груди — не больно, а тепло и горько одновременно. Сергей лежит неподвижно. Его тело обмякло, отдаваясь странной, почти эйфорической слабости. Боль ушла, оставив после себя лишь лёгкое, почти призрачное давление и ощущение пустоты. Он медленно, будто боясь спугнуть хрупкое спокойствие, поворачивает голову. Его взгляд затуманен, но он ищет глаза Тиккирея и находит. Видит в них не просто профессиональное удовлетворение, а что-то другое. Искреннюю, немудрёную радость «за него». Через некоторое время доктор отнял свою руку из руки Разумовского, убрал руку от живота и начал курировать дальнейшие действия. – А сейчас осторожно переворачиваемся на спину. Доктор начал придерживать Сергея, не давая ему свалиться с кушетки. Своим телом создал небольшой барьер, чтобы пациент чувствовал эту грань и не упал. – Тихонечко поднимаемся и сидим. Весь процесс Доктор придерживал Разумовского, который в свою очередь послушно, почти машинально выполнял указания. Его движения медленные и немного неуверенные, как после глубокого обморока. Мир кажется плывущим, звуки — приглушёнными. Но твёрдая рука доктора на его спине, его тело, создающее надёжный барьер, не даёт захлестнуть волне дезориентации. Рыжеволосый мужчина  садится на краешек кушетки, чувствуя холодный воздух на оголённой коже, и непроизвольно вздрагивает. Голова кружится, но он зажмуривается, стараясь дышать глубже, как его учили. Всё внутри кажется опустошённым, выскобленным, но одновременно — невероятно лёгким. Кончилось. Всё действительно кончилось. Тиккирей внимательно изучает лицо пациента, вслушивается в его дыхание. Спрашивает. – Голова кружится? – Мимолётно смотрит на медсестру, которая уже наготове держала ватку, пропитанную нашатырным спиртом. Сергей медленно кивает, всё ещё не в силах поднять голову. Мир плывёт перед глазами, а в висках отдаётся глухой, равномерный стук. Он чувствует, как доктор прижимает его чуть крепче, и это единственная точка опоры в колеблющейся реальности. — Да... — Выдыхает Сергей, и голос его звучит слабо, отдалённо. — Кружится... Его взгляд скользит в сторону медсестры, на ватку в её руках, и по телу пробегает лёгкая, едва заметная дрожь — воспоминание о резком, удушливом запахе, который обжёг ему лёгкие в прошлый раз. Он инстинктивно отшатывается, прижимаясь к доктору. — Не надо... — Тихо, почти молитвенно, вырывается у него. — Без... нашатыря. Можно просто... посидеть. Он закрывает глаза, концентрируется на твёрдом плече под своей щекой, на ровном дыхании доктора, пытаясь синхронизировать с ним свой собственный, сбитый ритм. Он не хочет терять это хрупкое равновесие, эту тишину после бури. Доктор слышит слова Разумовского и медленно кивает. Просто остаëтся рядом, приобнимает за плечо и держит крепко. – Хорошо. Сейчас, когда придëте в норму, мы с вами сойдëм с кушетки и я отведу вас в туалет. Там нужно посидеть минут  пятнадцать, чтобы остатки воздуха вышли естественным способом... Там есть салфетки чтобы втереться и новые вещи, чтобы одеться. Когда решите что достаточно, позовите меня и я помогу одеться. Хорошо? Доктор вглядывается в голубые глаза Разумовского, словно ищет в них перемену. Ту самую, что случилась этой ночью, но не находит. Сергей медленно кивает. — Хорошо, — его голос тихий, но твёрдый. Только усталое принятие. Разумовский сидит, всё ещё опираясь на доктора, позволяя миру постепенно обретать чёткость. Головокружение отступает, сменяясь глубокой, всепоглощающей усталостью. — Я... готов. — Говорит Разумовский через несколько минут, делая попытку приподняться. Движение осторожное, но уверенное. Он не смотрит на медсестру, на аппаратуру — только на Тиккирея, как на единственный понятный ориентир в этом море стерильного белого цвета. Его рука непроизвольно тянется, чтобы снова ухватиться за рукав халата доктора, но он останавливает себя, лишь слегка касаясь ткани кончиками пальцев — немой вопрос, просьба о поддержке, в которой он боится признаться вслух. На готовность Разумовского двигаться дальше, доктор помогает тому под босыми ногами нащупать лавочку и встать на неё, а после и полностью спуститься на пол. Проводил до туалета. А после оставил Разумовского одного, сидячего на унитазе. Покинул, чтобы поговорить с врачами  и сделать ещë много дел, о которых Разумовский даже не догадывался. Оставшись один, Сергей сидит на холодном пластике унитаза. Он дышит спокойно, ровно, чувствуя, как остаточные спазмы понемногу отпускают, унося с собой последние следы боли и унижения. Сергей проводит рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, и его пальцы чуть дрожат. Но это уже не дрожь страха. Это дрожь от пережитого, от сброшенного напряжения, от странного, непонятного чувства, что он... справился. Не один. Но справился. Он слышит за дверью приглушённые, деловые голоса. Тиккирей говорит с кем-то, его тон голоса ровный, профессиональный. Сергей ловит себя на мысли, что пытается уловить и разобрать именно его голос среди других. И это осознание не пугает. Оно кажется... естественным. Разумовский послушно сидел, порой тужился и выпускал скопившийся внутри воздух. Попутно рассматривал небольшое помещение, в котором оказался. Взгляд скользит по стерильным белым стенам. Чувствовал теперь себя странно свободным и опустошённым одновременно. Одинокое сидение начало надоедать. Разумовский встал, обтёрся салфетками, тщательно вымыл руки с мылом. Новые вещи — простые хлопковые штаны, рубашка, носки и нижнее бельё — лежат на полочке. Они пахнут чистотой. Одевается в них медленно, бережно, как будто заново знакомясь с собственным телом, которое только что прошло через ад, но вышло из него целым. Разумовский подходит к двери и на мгновение замирает, прислушиваясь. Потом тихо, почти неуверенно стучит костяшками пальцев. — Доктор? — его голос звучит сипло, но уже твёрже. — Я готов. Доктор откликается не сразу. Лишь через полминуты, он открыл дверь. Сергей замирает на пороге, встречаясь с этим незнакомым, уставшим взглядом доктора. Беспокойство и глубокая мыслительная работа, читающиеся в глазах Тиккирея, заставляют его собственное, недавно обретённое спокойствие, пошатнуться. Что-то произошло. Что-то важное, пока он сидел здесь один. — Доктор? — Повторяет Сергей тише, вопросом, и делает небольшой шаг вперёд, словно пытаясь физически приблизиться к тому, что скрывается за этим взглядом. — Всё... всё в порядке? – Ах, нет, всё хорошо. – Лицо доктора озаряется светом,  и он отбрасывает от себя тревожные мысли. – Могу вас обрадовать, у вас со здоровьем по результатам обследования всë очень хорошо. О, я вижу, вы уже оделись, сами. Это чудесно. Доктор мягко улыбается, поспешно берёт Разумовского под руку и выводит в кабинет, где проводился осмотр. После они вышли в привычный и уже знакомый им коридор. Сергей позволяет себя вести, но его взгляд не отрывается от профиля доктора. Та мгновенная тень, мелькнувшая в глазах Тиккирея, не даёт Разумовскому полностью расслабиться. Он чувствует лёгкость в теле — результат успешного обследования, — но где-то в глубине души затаилась тревога. Они идут по коридору, и его шаги уже увереннее. Стыд и боль отступают, сменяясь странной, почти болезненной чуткостью к тому, кто идёт рядом. Он не спрашивает снова. Не хочет нарушать хрупкий мир, который доктор пытается выстроить вокруг них своими улыбками и уверенными движениями. Доктор завëл Разумовского комнату. Посадил на матрац. На этот раз там лежало большое и по всему видимому очень тяжёлое ватное и тёплое одеяло. А после им принесли поднос с едой. Суп пюре из овощей. Паровой омлет. Творожное пюре и яблочный сок. Никакой твëрдой пиши. И снова, ни кусочка хлеба. А ещë, принесли грелку, которую доктор тут же положил под одеяло в место, где после Разумовский будет держать ноги, когда ляжет отдыхать после приёма пищи. Взгляд Разумовского скользит по подносу с безвкусной, мягкой пищей, потом переходит на грелку, аккуратно заправленную под одеяло. Каждое действие доктора — забота, предупредительность, но за ними он теперь ясно видит ту самую тень, что мелькнула в кабинете и после на мгновение в коридоре. Что-то не так. Что-то, что доктор тщательно скрывает за этой суетой. Сергей медленно берёт ложку, но не начинает есть. — Доктор, — его голос тихий, но твёрдый. Он не отводит взгляд, пытаясь поймать малейшую реакцию — Что случилось? Там, с врачами. Вы сказали, что всё хорошо. Но... это не совсем так, да? Доктор смотрит на поднос с едой и кивает. – Вы весьма проницательны. Неполадки имеются, но конкретно вас они не касаются. Я же сказал, у вас всё хорошо. Дело в том, что мы немного забуксовали здесь. Доктор имеет в виду  это здание, коридор, комнату, столовую. В общем, дом. – Вообще полагал, что мы уже послезавтра покинем это место, но, увы, нам необходимо переночевать здесь ещё четыре ночи. Слова доктора повисают в воздухе, тяжёлые и неожиданные. Четыре  ночи. Сергей замирает, ложка в его руке застывает на полпути ко рту. Всё его недавнее, хрупкое спокойствие разбивается вдребезги об эту новость. Он чувствует, как по спине бегут мурашки — не от страха процедуры, а от чего-то более глубокого, более тёмного. От ощущения ловушки, которая захлопывается. — Четыре... ночи? — Он повторяет глухо, его взгляд становится остекленевшим. Он отставляет поднос, еда внезапно кажется ему противной. — Почему? Что... что не так? Вы же сказали... — Его голос срывается, в нём прорывается паника, которую он так старался подавить. Он встаёт с матраца, движения резкие, порывистые. — Они что-то нашли? — Это уже почти шёпот, полный ужаса. — Скажите прямо. Я... я имею право знать. Это моё тело. Разумовский делает шаг к доктору, и в его глазах — не прежняя покорность, а требование. Требование правды, какой бы горькой она ни была. Тень Птицы, кажется, шевелится на дне его взгляда — не выходя наружу, но напоминая о себе холодной яростью. Лицо доктора удивлëнно вытягивается. Он ошеломляющий такой реакцией своего пациента, который был до этого момента весьма тих и послушен. – Сергей. Услышьте меня.... С вами всë хорошо. Остаëмся мы здесь по причине того, что есть небольшие  огорчение в виде проблем с транспортным средством. Прошу, не пугайтесь. И я лишь прошу вас набраться ещë немного терпения. Я тоже, очень опечален этим фактом. Но я сейчас пойду и буду решать эту проблему, авось что-то и получится. Но к тому же, это наверное даже к лучшему, что у нас в запасе столько времени. Вы как следует, восстановитесь от последнего обследования . Торопиться не стоит. Как говорится " Скорость и спешка – игрушка дьявола. " . А мы, не будем торопиться. Сергей замирает, глядя на доктора. Его порывистый страх наталкивается на абсолютную искренность в глазах Тиккирея, на его мягкий, но твёрдый голос. Слова о транспорте, а не о здоровье, медленно доходят до его сознания, рассеивая кошмарные подозрения. Разумовский медленно выдыхает, напряжение спадает с его плеч, оставляя после себя лишь дрожь и стыд за свою вспышку. Он опускается обратно на матрац, руки бессильно лежат на коленях. — Транспорт... Простите, я... — Сергей он замолкает, не в силах подобрать слова, и просто кивает. — Да. Не будем торопиться. Его взгляд падает на поднос с едой. Он снова садится на матрас и берёт ложку. Движение медленное, но уже более осознанно. Он делает первый глоток супа-пюре, потом второй. Он ест. Потому что это — единственное, что он может контролировать прямо сейчас. И потому что доктор попросил его набраться терпения. – Ну, вот и славно. Мы друг друга поняли. Доктор бодрым шагом направился к двери. – А теперь ешьте, отдыхайте. Можете после сна немного лëгкую гимнастику поделать и к слову.. Доктор чуть обернулся, перед тем как уйти окончательно. – Я не смогу к вам прийти и ночевать вы будете один. Еду вам будут приносить сюда. вот оно : новое огорчение. Ложка замирает в воздухе. Слова «ночевать вы будете один» ударяют с неожиданной силой, резче, чем даже новость о задержке. Снова всё хрупкое равновесие рушится в одно мгновение. Он остаётся один. Снова. В этих стенах. Сергей медленно опускает ложку, её стук о тарелку кажется неестественно громким в наступившей тишине. — Я... —Голос Сергея срывается, становится тихим и потерянным. — Я понял. Он не спрашивает «почему». Не умоляет остаться. Он просто сидит, сгорбившись, и кивает, принимая этот новый, внезапный приговор. Его пальцы бессильно разжимаются, выпуская ложку. Он не смотрит на уходящего доктора, его взгляд устремлён в пустоту перед собой, но видит он не её, а долгую, тёмную ночь, растягивающуюся впереди. Без Его голоса, без Его шуток и сказок. А после утро и день. Быть может, вечером к нему придут. Сергей остаётся один. С остывающим супом, грелкой под одеялом и нарастающим, всепоглощающей тоской перед предстоящей ночью. Он медленно подтягивает ноги к груди, обхватывает их руками и замирает, уставившись в зелёный пол, который вдруг снова кажется ему бесконечным, холодным и абсолютно чужим. Вновь начались те самые минуты и часы одиночества, как раньше. Его кормили чужие руки санитаров. Эти люди смотрели с безразличием, холодно. Единственное что радовало Разумовского так это то, что рядом не было Вениамина Самуиловича. Но одиночество... оно было другим. Не таким, как раньше. И разница была огромной. Раньше он был просто один. Теперь он был «оставлен». Разумовский ловил себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, выискивая в их ритме знакомую поступь. И каждый раз, когда шаги оказывались чужими и проходили мимо, в груди сжималось что-то холодное и тяжёлое. Так прошёл день, вечер, наступила ночь. Как доктор и обещал, о Разумовском не забывали, приносили и уносили подносы с едой. На ночь сменяли  грелку на более горячую. Часы текли медленно, тягуче, как густой сироп. Каждый приём пищи был молчаливым ритуалом: стук подноса о пол, отчётливые шаги, удаляющиеся по коридору. Еда — пресная, протёртая, функциональная — исчезала во рту безвкусной массой. Он ел механически, потому что надо было поддерживать силы, а не потому что он испытывал голод. Холод во взглядах санитаров был ощутим физически, словно лёгкий морозец на коже. Они смотрели сквозь него, видели не человека, а объект, обязанность, потенциальную проблему. И в этом было странное, извращённое облегчение — после ядовитой, заинтересованной внимательности Рубинштейна, это равнодушие было почти санаторием. И всё равно ему чего-то не хватало. Снова прошёл день, а доктор так и не пришёл. Ночью Сергей ложился, подтягивая колени к груди, прижимаясь спиной к стене. Грелка отдавала тепло в онемевшие ноги, но не могла прогнать внутренний холод. Он закрывал глаза и видел не тьму, а мятный халат, карие глаза, смотрящие на него без страха и отвращения. Слышал шёпот: «Я рядом» и засыпал.