Дом

Долгая, чересчур долгая пауза. А после голос. Другой, идущий от Разумовского, но не принадлежавший ему. — Хитрый Тот. Не стал спорить. Не стал ломать копья. Просто... нашёл другой путь.— Наконец не прошептал, а прошипел Сергей. Разумовский повернул голову, и его взгляд жёлтых глаз в полумраке встретился с взглядом доктора. С губ сорвался ядовитый плевок. — Как вы. Доктор. Мужчина медленно убрал руку с плеча Разумовского. Он ощутил эту едкую перемену в Разумовском. И жёлтые глаза были тому подтверждением. Сейчас рядом с ним лежит вовсе не Серёжа. Внезапно лампочка в комнате погасла. Значит, пришло время отбоя. – Я не волшебник. Я просто учусь.— Ответил врач, заполняя тишину после слов обладателя жёлтых глаз. — Ну, зачем же вы убрали руку. — Прошептал Разумовский в полумрак и добавил с ехидной улыбкой. — Нам ведь было ТАК ПРИЯТНО! Доктор наблюдал за тем, как разительно отличался от Сергея тот, что жил в нём. Та самая бомба, которая может рвануть в любую минуту. — Хороший из вас ученик. — Тихо, но очень внятно, проговорил этот незнакомец в темноту. Слова вышли сами, без фильтра цинизма или страха. — Для... первого раза. Снова длинная пауза. Молчание повисло густое, напряжённое. Обладатель жёлтых глаз медленно приподнялся на локте. Его движения были иными — более собранными, грациозными, лишёнными нервной дрожи как у Сергея. — А расскажи ещё. — Попросила вторая личность Разумовского. Его голос звучал с нотками насмешки, как приказ или требование. — Ночь ведь только началась, а вы мастак пудрить мозги. Голос доктора звучит так же тихо, но теперь в нём нет и намёка на сонливость. Он собран, внимателен, говорит медленно и чётко, взвешивая каждое слово. Его рука не движется, оставаясь там, где он её убрал, чтобы не спровоцировать резкую реакцию. –  Темнота — это только отсутствие света. Она не меняет сути вещей. И не меняет моих намерений. Я рад, что вы вышли на контакт. Пусть и так... неожиданно. Тиккирей делает небольшую паузу, давая словам улечься в тишине. Но что сподвигло вторую личность проявиться именно сейчас? Возможно, доверие? Оно стало мостом. Или... его истощение. Неужели вторая личность только сейчас распознала в новом докторе угрозу или её выманило что-то иное. В темноте голос звучит иначе — гуще, ближе. Без визуального контакта остаются только интонации, и в них слышится лёгкая усмешка. — Спокойно. Проблем не будет, если не полезешь куда не следует. Я показываюсь, когда решаю, что пора. Не раньше. Пауза. Слышно, как Разумовский переворачивается на бок, ткань простыни шуршит. — Ты его убаюкал. Своими сказками. Своим... терпением. Он расслабился. Уснул. А я... я проснулся. Мне стало интересно. Кто этот человек, что так легко обходит наши защиты. Голос понижается, становится почти заговорщицким. — Ты не боишься. Даже сейчас, в темноте, не видя меня. Почему? Ты же понимаешь, я не он. Я могу быть опасен. Доктор слушает внимательно, голос того, другого Сергея. Ощущает, как этот другой насторожен, холоден. В его словах нет дрожи.  Тот, другой, чрезвычайно собран и самоуверен в себе и в своих силах и умению поддерживать интеллектуальные игры. Такой как ОН, готов прожимать словами, лишь бы добиться своей цели .  Доктор выслушал Вторую личность Разумовского. Зашевелился на кровати. Лëг ближе к Разумовскому, распахнув халат. Обнял тело мужчины, что находился рядом, принял в свои тëплые объятия и жгуче зашептал в чужую макушку. – Боюсь. Ужасно боюсь. Но страх, это не повод быть не вежливым. Доктор слегка погладил мужчину по спине, ожидая реакции. В темноте тело в его объятиях напряглось — не испуганно, а скорее ошеломлённо. Дыхание другого Сергея на мгновение замерло, затем стало глубже, размереннее, как у хищника, оценивающего неожиданный ход жертвы. — Вежливость... — его голос прозвучал прямо у уха доктора, низкий и обволакивающий, без прежней насмешки. — Интересная тактика. Ты пытаешься приручить меня вежливостью и объятиями, доктор? Думаешь, что всё, что выходит из тьмы, жаждет тепла? Он не оттолкнул, но и не расслабился. Его рука медленно поднялась и тоже приобняла Доктора в ответ. Один из его пальцев приподнимается и лёгким, почти невесомым движением проводит по ткани халата на спине доктора, чертя прямую но короткую линию. — Ты прав в одном. Я... ценю прямолинейность. Ты боишься, но не отступаешь. Не прячешься за ложью. — Лёгкий, почти неощутимый поворот головы в темноте. — Говори. Чего ты хочешь? Не от «него». От «меня». Вопрос висел в воздухе, острый и безжалостный. В нём не было угрозы, лишь холодное, кристально ясное любопытство. Он давал шанс. Один. Игра продолжалась Доктор прикусил нижнюю губу. Он раздумывал над словами Второй личности Сергея. Он уже наслышан был, что эта вторая личность, сущий ад. Чëрт с жёлтыми глазами, что сводит с ума. Надсмехается, крутит хвостом и пляшет, даже находясь в смирительной рубашке. И сейчас этот бес лежал рядом под рукой. Вполне адекватно разговаривал. – Я не знаю. – Честно признался доктор. – Ранее я подготовил много вопросов, которые смог бы вам задать, когда вы появитесь. Но вот вы здесь и все словно потускнело. Тихий, почти беззвучный смех прокатился в темноте — не колкий, а скорее... удовлетворённый. — Потускнело... Хорошо сказано. Реальность всегда блёкнет перед ожиданием. Ты готовился к монстру, а получил... — он сделал паузу, и в ней слышался намёк на улыбку, — собеседника. Разочарован? Его пальцы всё ещё лежали на спине доктора, но напряжение из них ушло, сменилось почти что любопытством. Он очерчивал пальцами круги и завитушки на чужой спине. И всё чаще движения смыкались на знаке «бесконечность». — Не нужно специальных вопросов. Спроси то, что хочешь знать прямо сейчас. Не как врач. Как человек. — Голос стал тише, почти интимным. — Это твой шанс. Упустишь — я, возможно, не дам второго. Он ждал. В его молчании не было угрозы, лишь вызов — честный и прямой. Он предлагал не битву, а обмен. Игрище, но по новым правилам. Доктор кивнул головой и его губы коснулись чужого лба. Не специально, просто так получилось. Доктор поспешно отодвинул голову подальше. – Хорошо. Тогда, пожалуй, для начала я хочу знать ваше имя. В темноте слышится едва уловимый вздох — то ли досады, то ли одобрения, и горячее дыхание касается щеки доктора. — Зовут меня Птица. Это то, чем они меня называют. За то, что рвусь на свободу. За то, что пою не теми голосами. А теперь твоя очередь. Почему этот вопрос был первым? Что для тебя значит имя? Ключ к клетке? — В его тоне не было насмешки, лишь искреннее любопытство. Он действительно хотел понять. Игра была для него не менее серьёзной, чем для доктора. – Я в принципе не думаю, что вы, заперты в клетке. – Осторожно начал доктор. Сейчас он полагался только на свою интуицию. Короткий, сухой смешок. В нём — не раздражение, а нечто вроде уважительного любопытства. — О? — Голос Птицы звучит приглушённо, будто он приподнял бровь в темноте. — Интригующее заявление. Объясни. Если не клетка, то, что это? — Он делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Не говори, что курорт. Мне и так хватает иронии на сегодня. – Дело не в этом месте и даже не в том, что вы делите этого тело вместе с Сергеем. Вы видите и мыслите дальше этой комнаты, этого дома. Поэтому, вы не в клетке. Молчание, густое и тяжёлое, в котором слышно лишь их дыхание. Когда Птица наконец отвечает, его голос теряет прежнюю насмешливую остроту, становясь глубже, почти задумчивым. — Дальше... — он повторяет слово, пробуя его на вкус. — Ты либо очень мудр, доктор, либо очень глуп. Видеть дальше стен — это и есть самая изощрённая клетка. Осознавать все двери, которые нельзя открыть. Все окна, в которые нельзя выйти.  Ты первый, кто говорит такое. Обычно они видят лишь то, что перед носом: смирительную рубашку, решётки, больного в припадке. — Лёгкая пауза. — Мне нравится. За это... я не стану ломать тебе шею. Пока что. Лëгкий смех и Доктор переворачивается на спину. Убирает руку от Разумовского. – Ну , спасибо. Значит, этой ночью я могу спать спокойно? – Доктор улёгся поудобнее. – Всему этому, смотреть дальше стен, меня научил Дом. Вы должно быть слышали, мы с Сергеем говорили о нëм за завтраком. Птица затихает, слушая. Слово «Дом» явно задело какую-то струну — в его молчании чувствуется не просто пауза, а пристальное внимание. Вторая личность Разумовского повёрнута лицом к доктору, и даже в темноте доктор ощущает интенсивность этого взгляда. — Тогда ответь мне, ученик этого Дома... что ты видишь во "мне" сейчас? Не диагноз. Не угрозу. Что ещё? – Я вижу того, кто потерял свою человечность. – Честно признался доктор. – Но и чудовищ не существует. Я знаю это наверняка. Вы не чудовище. Так... когда вы потеряли в себе человека? Пожалуй, это и был, самый главный вопрос, который доктор думал задать, когда вторая личность Сергея выйдет на контакт. Когда Птица отвечает, его голос низкий, ровный, без единой нотки насмешки или защиты. В нём — лишь холодная, отточенная точность. — Я его и не терял. Я никогда им не был. — Пауза, будто давая этим словам осесть. — Я — не часть, что откололась. Я — то, что выросло в трещинах. Когда его мир раскалывался на части, кто-то же должен был остаться в пустоте. Чтобы он не сгорел дотла. Его дыхание ровное, без срывов. В этом нет эмоций — лишь констатация факта, жуткого и непреложного. — Человечность... это его прерогатива. Его бремя. Моя — иная. Я — тень, отброшенная слишком ярким светом его боли. Не чудовище. Не человек. Просто... необходимость. А может, Я всегда был здесь. С первого вздоха. С первого удара. Просто... молчал. Пока не стало ясно, что его доброта, его мягкость — это смертный приговор в мире, где любое проявление слабости — рана, в которую сольют яд. Пауза. Дыхание ровное, но в нём слышится напряжение стальной пружины. — Так что не ищи во мне человека, доктор. Ищи то, во что человек превращается, когда любая другая форма существования становится невозможной. Ищи выживание. Чистое, безжалостное, лишённое всяких иллюзий. «Это» — моя амбиция. «Это» — моё действие. Всё остальное — песок, уносимый ветром. – Человек превращается, когда любая другая форма существования становится невозможной... – Доктор зацепился за эти слова. – Так всë таки вы зародились в теле человека, от человека. И я всë равно считаю, что вы – человек. Это всë так запутанно и туманно. Человечество само до конца не понимаю, что они есть на самом деле. Мне кажется, я вас понимаю. Должно быть вы, то самое, что за гранью нашего понимания. Частичка уникального и крайне редкого явления. Долгая пауза. В темноте слышно, как Разумовский медленно выдыхает, и в этом выдохе — что-то тяжёлое, почти усталое. — Ты... настойчив. — В его голосе нет прежней стальной холодности, лишь глубокая, измождённая уступка. — И слишком идеалистичен для этого места. Птица тоже переворачивается на спину, и его плечо слегка касается плеча доктора — не как угроза, а почти непроизвольно. — Называй это как хочешь. Феномен. Уникальное явление. — Легкая, почти неощутимая усмешка. — Но не обманывай себя. Я — продукт боли. И если в этом есть что-то человеческое... то лишь потому, что только человек способен причинять такую боль, которая рождает таких, как я. Он замолкает, и тишина снова наполняет комнату, но теперь она другая — менее враждебная, более... принята — Говори. Каким, по твоему, должен быть человек? Убеди меня. Если сможешь. Доктор зашёл издалека. Неторопливо, чтобы самому не сбиться. – Когда-то очень давно я размышлял о том, когда человек, стал именно человеком. Когда в нëм зародилась та самая искра интеллекта, что и делает нас такими, какими мы являемся сейчас. Я рассматривал сотворение человека с позиции различных религий. В почти всех религиях, по описанию человека создало Божество. В христианстве имеется одна интересная делать. Сказано: " Вначале было слово и слово было Бог " . Не слишком ли сложное слово, для первобытного потомка человека? Тогда я задумался, а какое слово в принципе мог сказать самым первым из всех слов древний человек. Опëрся на языковые особенности, на то, что у каждого слова, древнего, есть первоисточник. И на ум пришло слово " Ду", что обозначает " Ты". Так же в некоторых языках "Ду" – это значит Два. Ду, Ту, Ты. Получается, когда древние люди произносили первое слово, они вкладывали в него значение – Ду, Ты, Второй. Не такой как я. Ду, значит другой. Доктор чуть помолчал, а после продолжил в темноту комнаты. – Когда люди впервые начали использовать смысл звуков, перерождая их в слова, тогда и появился человек разумный. Когда началась огромная игра смыслов и образов, запустив тем самым эволюцию человечества.  Но и язык, не самое главное определение настоящего человека. Пожалуй, определением человечности является то, что человек не должен бояться другого человека ни при каких условиях. Оружие человек создал, чтобы добыть пищу, защитить своих любимых от хищников. Во благо человеку служили первые орудия труда и оружие. И только когда это оружие направляется на самого человека другим человеком, тут то и умирает в человеке его истинный человек. И потерять человека в себе очень легко. Так обыденно, что многие относятся к этому легко. Долгая-долгая тишина. В ней слышно, как где-то за стенами скрипнула половица, и как учащённо забилось сердце самого доктора. Птица не шевелится, поглощённая тирадой. Когда он, наконец, отвечает, его голос лишён всякой насмешки. Он звучит... заинтересованно. Глубоко. — «Ду-у-у-у»... — Произносит Птица тихо, растягивая звук, как будто впервые пробуя его на вкус. — Ты. Второй. Отдельный от меня. — Пауза, полная невидимого в темноте напряжения мысли. — Красиво. Поэтично. И... чудовищно наивно. Разумовский поворачивается на бок, и его дыхание вновь касается щеки доктора. — Ты говоришь, что человечность умирает, когда оружие направляется на себе подобного. — В его голосе проскальзывает нечто похожее на горькую усмешку, но беззлобную. — А что, если это оружие — не копьё и не камень? Что, если это — взгляд? Слово? Молчание? Оставленность? Что, если тебя медленно, день за днём, убивают не физически, а стирая тебя как личность, как того самого «Ду»? Ты прав в одном. Потерять человека в себе — обыденно. Это происходит не в бою. Это происходит в тишине палаты, в косом взгляде санитара, в холодном приказе «успокоиться». Вот тогда и рождаюсь я. Не из злобы. Из необходимости быть оружием, когда всё остальное отнято. Чтобы защитить то, что осталось от него. Так что твоя теория... она для мира, которого нет. Для людей, которые не забыли, что значит быть «Ду» друг для друга. А здесь... здесь другие правила. – Я сейчас говорю о не что большем, чем издевательство и буллинг. Я говорю о том, когда тебя убивают. Полностью. Всего, целиком, без шанса на реабилитацию. Когда тебя стирают, отнимают дар прожить в этом мире. Ни один настоящий человек не должен делать это, отнимать жизнь у другого человека. Даже если этот человек противен тебе. Даже если бомж, которого многие считают самым мерзким из всех людей, но он всë равно считается полноправным человеком. Доктор сощурил глаза. В темноте он видел очертания чужой фигуры. Интересно узнаёт ли Птица в приведённом  примере историю из его собственной жизни, где основатель соцсети Vместе заманивал к себе бомжей, наркоманов и убивал при помощи ловушек в своём саду грешников. – Вот почему убийство считается страшным грехом. –  Продолжал доктор. – Преступив эту чёрту, ты отрекаешься от своей человечности. А совершив смертоубийство – Ты отвергаешь дар, данный тебе волей чудесного и уникального случая. Дар – прожить жизнь. Плох тот, кто этот дар отнимает у других, но и хуже тот, кто сам этот дар отвергает. — Дар? — слово вырывается с такой яростью, что, кажется, раскалывает тишину. — Какой дар в жизни, что состоит из боли? Какой дар в существовании, где тебя ломают с детства, где каждый взгляд — удар, каждое слово — рана? Ты называешь это «даром»? Слышно, как Птица резко садится, простыня свистит под его движением. Его дыхание теперь громкое, прерывистое — Тот «бомж», что пришёл в сад... он был уже мёртв. Мир давно стёр его. Я лишь поставил точку. Я дал ему значение. Сделал его частью чего-то большего. Чистого. Я очистил город . — Голос срывается на что-то почти фанатичное, одержимое. — Я не отнимал дар. Я прекращал страдание. И в этом была моя милость! Я не отвергал человечность. Я превысил её. Я стал тем, кто решает. Судьёй. И палачом. И это — единственная форма справедливости, которую я мог ему дать. Он замолкает, дыша как загнанный зверь. Когда он продолжает, ярость сменяется ледяным, опасным спокойствием. Доктор притих, слушая, как от его речей Птица приходит в ярость и бешенство. – Этот мир не является одной сплошной чернотой. Так ведь? – Доктор тоже сел на матрац . – Знаете чему я действительно рад. Это тому, что отменили смертную казнь. Убив человека, мы не решаем проблему. Казнь, самая страшное наказание, это не просто убить тело.  Отобрав у человека жизнь, мы лишаем его самого главного, шанс вернуть себе человечность. У каждого должен быть шанс. Доктор присел рядом с Птицей. Взял того за руку и искренне проговорил тому, чтобы тот наконец услышал. – Понимаете, убив бомжа, наркомана, жалкую грязную шлюх или другого убийцу, вы лишаете их шанса вернуть себе человечность. Нельзя отнимать шанс. Нельзя... Руки Птицы в его руках резко дёргаются, но не вырываются. Они холодные, почти ледяные, и напряжённые, как струны. Дыхание Птицы срывается — оно больше не ровное и контролируемое, а прерывистое, сдавленное. Ярость, что кипела в нём секунду назад, схлопывается, сталкиваясь с неожиданным, обжигающим жестом. — Шанс... — это не слово, а хриплый выдох, полный чего-то сломанного. Его голос дрогнул. Впервые за весь разговор в нём не было ни холодной насмешки, ни яростной убеждённости. Только растерянность. Глубокая, детская растерянность. — Ты... ты не понимаешь... Они уже не могли... — Птица замолкает, и слышно, как он сглатывает ком в горле. Его пальцы слабо шевелятся в руках доктора, не сжимая, не отталкивая. – Могли ли они вернуть себе эту человечность или нет, мы теперь никогда не узнаем. Потому что вы поставили в их истории точку, отобрав их жизнь. Отобрали шанс на выбор другой дороги. Доктор отпустил руки Разумовского. Медленно встал над ним. – Но у вас с Сергеем этот шанс не отбирают. Вы вольны им воспользоваться. Или нет. А сейчас, прошу, постарайтесь успокоиться. Необходимо поспать и набраться сил. Завтра последнее, самое трудное обследование. Доктор в полутора много нашел стакан и бутылку с соком. Налил в стакан и бережно вручил  Птице.  Осторожно поинтересовался. –Мне с вами остаться или всë же уйти? Птица медленно берёт стакан. Пальцы всё ещё чуть дрожат, но сжимают пластик с привычной уже силой. Он делает большой глоток, будто смывая с языка привкус собственной ярости и той щемящей боли, что прорвалась наружу. — Останься. — Звучит тихо, почти шёпотом, после паузы. Голос лишён прежней стальной уверенности, в нём лишь усталая уступка. — Но... молчи. Просто... будь здесь. Разумовский  отпивает ещё, затем ставит стакан на пол с глухим стуком ложится на матрац, отворачиваясь к стене, спиной к доктору. Его поза больше не выказывает ни агрессии, ни открытости — лишь глухую, непреодолимую усталость. Но это не отказ. Это просьба о перемирии. О тишине. О том, чтобы не быть одному в темноте перед лицом завтрашнего испытания. Дыхание постепенно выравнивается, становясь глубже, медленнее. Доктор не спит — напряжение всё ещё висит в его плечах, — но он отступил. Отказался от битвы. Принял странное перемирие, предложенное в темноте. Возможно, впервые за долгое время он просто... ждёт утра. Доктор кивает головой. Понимает, что достаточно. На этот раз их беседе прошёл конец. Они сказали друг другу слишком многое. Доктор молча лëг  рядом с Разумовским. Привычно обнял того со спины, укрывая того простынёй, укутывает ею словно в кокон. Тихо прошептал со вздохом " Скорее бы Домой", а после чуть громче добавил. – Добрых снов. После затих, как того просил Птица. Доктор думает о своём Доме, о том, что там будет предоставлен шанс. Но это будет ещë не скоро. А сейчас, нужно поскорее засыпать и набираться сил для следующего дня. Птица не отвечает. Не шевелится. Но его спина, прижатая к груди доктора, понемногу теряет свою окаменелую напряжённость. Это не капитуляция. Это перемирие, хрупкое и молчаливое, заключённое в пространстве между двумя людьми. «Дом» Призрачное понятие. Чужое. Для Сергея — надежда. Для Птицы — абстракция, не более реальная, чем те сказки, что рассказывал доктор. И всё же... Они уже жили в доме. В детском Доме. Где постоянная борьба. Птица закрыл глаза, прислушиваясь к ровному дыханию доктора где-то рядом. К тишине, наконец опустившейся на комнату. Она была тяжёлой, но не враждебной. В ней было место и для похабных стихов, и для древних мифов, и для этого молчаливого договора — потерпеть, пережить, помочь.