Жизнь, которую я выбрала

После ужина Тобирама возвращается с двумя комплектами простой пижамы. Изуна берет один, ничего не говоря, и следует за ним по коридору. Дом все еще кажется незнакомым и немного душным, несмотря на тепло от еды. Тишина между ними кажется густой, почти тяжелой. Когда Тобирама открывает дверь и видит большую ванную комнату с огромной ванной, Изуна замирает на месте, недоверчиво глядя на нее. Ванна огромная — скорее похожа на небольшой пруд — и Изуна наблюдает, как Тобирама быстро складывает ручные печати. Вода льется из воздуха, плавно изгибаясь и вливаясь в ванну, словно являясь частью самого Тобирамы. Наполнив ванну, Тобирама кладет руки на печати, выгравированные по краю. По мере нагревания воды начинает подниматься пар. Изуна чувствует проблеск зависти — не потому, что у него нет техник воды, это не в духе клана Учиха, — а потому, что Тобирама двигается с такой уверенностью, с таким контролем. Словно вода беспрекословно его слушается. От этого трудно отвести взгляд. Затем Тобирама начинает раздеваться. Изуна моргает, смущенный, и быстро отворачивается, пульс учащается. Он слышит тихий шорох одежды и рискует бросить на него быстрый взгляд. Тобирама уже методично и сосредоточенно моется тряпкой и ведром. Его бледная кожа блестит в паре. Не оглядываясь, Тобирама протягивает вторую тряпку и ведро. «Вот». Изуна берет их и быстро бормочет слова благодарности. Он ставит их и начинает раздеваться, гораздо менее плавно, чем Тобирама. Его щеки краснеют, когда он пытается отгородиться от образа другого мужчины, находящегося всего в нескольких футах от него. Он сосредотачивается на оттирании грязи и пота, наблюдая, как вода в ведре покрывается пылью. Звук того, как Тобирама входит в ванну, привлекает его внимание. Изуна поднимает взгляд, прежде чем успевает себя остановить, — и замирает. Тело Тобирамы движется с присущей ему непринужденной грацией, когда он погружается в воду. Поверхность воды рябит вокруг него, и Изуна быстро отводит взгляд, его лицо пылает. Тобирама это замечает. Его брови слегка нахмурены. «Насколько всё плохо на самом деле?» Изуна напрягается. «Что?» Взгляд Тобирамы снова скользнул по нему, его хмурое выражение лица стало еще более мрачным. «Я вижу твои ребра. Если ты в таком состоянии, значит, дела обстоят хуже, чем ты говоришь. Я знаю, ты не расскажешь мне никаких клановых секретов, но хотя бы ответь на один вопрос: люди голодают?» Этот прямой вопрос поразил Изуну, словно кунай. Его гордость закипела, но в тоне Тобирамы не было злобы, только тихая напряженность. Он замялся, не зная, как ответить. «А тебя это волнует?» — наконец спрашивает он, и его голос звучит резче, чем он хотел. Выражение лица Тобирамы не меняется. «Потому что в случае нехватки продовольствия сильнее всего страдают самые слабые: дети. Если есть голодающие дети, вы должны сообщить мне об этом сейчас, чтобы мы могли что-то предпринять». Искренность в его голосе лишила Изуну дара речи. Он уставился на мочалку в своих руках, оттирая что-то в никуда. Он не понимал, что означает беспокойство Тобирамы. После небольшой паузы Тобирама жестом указывает на ванну. Изуна колеблется. В животе всё сжимается, но соблазн горячей воды слишком велик. Он медленно входит в ванну, вздыхая, когда тепло разливается по его коже. Он старается сосредоточиться на лице Тобирамы, а не на том, что они теперь принимают ванну вместе, сидя так близко, что их колени касаются поверхности. Тобирама откидывается назад с закрытыми глазами, совершенно расслабленный, словно всё происходит совершенно нормально. Изуна очень чутко реагирует на каждое движение, на каждую рябь. Когда его взгляд случайно падает на колени Тобирамы, он краснеет и быстро отводит взгляд. «Прости», — бормочет он. Тобирама приоткрывает один глаз, губы подрагивают. «Всё в порядке, — говорит он. — Мы женаты. Тебе разрешено смотреть». Этот бесстрастный ответ заставляет Изуну покраснеть еще сильнее. Смущенный и раздраженный, он выпаливает: «А как же прикосновения? Мне разрешено тебя трогать?» Тобирама удивленно поднимает бровь, но тут же его выражение лица смягчается. «Я же тебе говорил, я не буду спать с тобой, пока мы не завоюем достаточно доверия». «Я не об этом говорю!» — резко выпалил Изуна, его голос дрожал. Смущение сменилось вызовом. Не успев опомниться, он двинулся. Он встал, пересёк небольшое расстояние между ними и сел прямо рядом с Тобирамой, так близко, что их руки и ноги оказались прижаты друг к другу. Тобирама сохраняет спокойствие. Он поднимает бровь, молчаливо задавая вопрос. «Я имею в виду непринужденные прикосновения», — говорит Изуна тише. Его сердце колотится, но он не отстраняется. «Знаешь… вот так». Тобирама не отстраняется. Он также не приближается. Он задумчиво смотрит на Изуну, прежде чем кивнуть. «Хорошо, — говорит он. — Но постарайся не удивлять меня — по крайней мере, пока. Мое тело запрограммировано реагировать на чакру огненной природы как на угрозу. Мне нужно время, чтобы отучиться от этого, иначе я могу отреагировать, не подумав. Я бы предпочел не причинять тебе боль». Изуна сглатывает. Он не знает, что на это ответить. Эта откровенность сбивает его с толку. Он редко видит Тобираму таким открытым — даже если это всего лишь мера предосторожности. Он медленно кивает и позволяет тишине воцариться. Вода вокруг них затихает. Единственные звуки — их тихое дыхание. Позже, когда Тобирама ведет его в спальню, Изуна, не говоря ни слова, кладет свой футон рядом с футоном Тобирамы. Он ложится и смотрит в потолок, его мысли путаются и тревожатся. Когда его настигает сон, он задается вопросом, не от ванны ли тепло в его груди — или от чего-то гораздо более опасного. --- Изуна медленно просыпается, окруженный незнакомым теплом, которое одновременно успокаивает и сбивает с толку. По мере того как его разум проясняется, он понимает, что что-то не так — он не на своем футоне. Его щека прижата к крепкой груди, а ноги переплетены с чьими-то. Ему достаточно мгновения, чтобы понять, в чьих объятиях он находится. Тобирама крепко обнимает его, словно они делали это уже сотни раз. Сердце бешено колотится, дыхание перехватывает. Как это произошло? Тобирама всё ещё спит, его лицо расслаблено и беззащитно в утреннем свете. Мягкость его выражения сбивает Изуну с толку. Это та сторона его личности, которую он никогда не видел, и она кажется слишком интимной. Покраснев, Изуна осторожно пытается отстраниться, не желая его будить. Но Тобирама шевелится от его движения, на мгновение сжимая руки, а затем открывает глаза. Изуна замирает, словно его застали с поличным. Тобирама моргает, его красные глаза затуманены сном. На мгновение он хмурится, прежде чем до него доходит понимание — и, к удивлению Изуны, его щеки покрываются легким румянцем. «Прошу прощения», — говорит Тобирама сонным голосом. «Я... легко мерзну из-за своей водной природы. Должно быть, я подсознательно искал тепла». Он выглядит искренне смущенным. Лицо Изуны ещё больше краснеет — он, наверное, весь в красном. «Всё в порядке», — запинается он. Голос у него дрожит, и он быстро садится, нуждаясь в пространстве. Они одеваются молча, хотя мысли Изуны отнюдь не безмолвны. Тобирама надевает простую тренировочную одежду и дает Изуне запасной комплект. «Этого должно хватить до приезда швеи сегодня позже», — говорит он. «Она снимет ваши мерки, и вы сможете выбрать любые ткани и фасоны по своему вкусу. Также будут подготовлены вечерние наряды для официальных мероприятий». Изуна рассматривает одежду. Она простая, функциональная и немного великовата, но чистая, чего нельзя сказать о своей собственной. «Спасибо», — бормочет он, надевая её. После этого они навещают Харуки, который всё ещё восстанавливается после гендзюцу Курамы. Мальчик выглядит умиротворённым, наконец-то расслабившись. Изуна говорит Тобираме, что тот скоро проснётся, и они вместе спускаются вниз. То, что их встречает в столовой… совсем не то, чего ожидает Изуна. Хаширама, так называемый «Бог шиноби», сидит, скрестив ноги, на татами, рядом с ним маленькая девочка. На вид ей около пяти лет, её короткие каштановые волосы отражают солнечный свет, пока она аккуратно вплетает розовые ленточки в его длинные волосы. Сцена настолько нелепая, что Изуна забывает дышать. Хаширама поднимает взгляд и улыбается, словно ничего необычного не происходит. «Доброе утро!» Изуна совершенно ошеломлен. Это что, ужасающий лидер Сенджу? Человек, от которого дрожали даже закаленные в боях шиноби? Он выглядит как детский товарищ по играм. Маленькая девочка поднимает глаза и сияет, увидев Тобираму. «Папа!» — визжит она, вскакивает и бежит к нему. Она врезается ему в ноги и крепко обнимает его. Тобирама легко поднимает её, его обычно строгое выражение лица смягчается. «Доброе утро, Каэдэ», — говорит он, голос его мягче, чем когда-либо слышал Изуна. Он слегка поворачивается и жестом указывает на Изуну. «Это Изуна. Мы поженились вчера». Каэдэ наклоняет голову, широко раскрыв глаза от любопытства. «Ты мужчина или женщина?» — прямо спрашивает она. Изуна моргнул, застигнутый врасплох. «Я мужчина», — вежливо ответил он, всё ещё недоумевая. Каэдэ слегка нахмурилась. «Но ты такая красивая». Этот комментарий совершенно ошеломил Изуну. Он откашлялся и отвел взгляд. «Спасибо», — сказал он, не зная, что еще сказать. Каэдэ улыбается ему искренне и лучезарно. Она... очаровательна, признается он себе, несмотря ни на что. «Что ты хочешь на завтрак?» — спрашивает её Тобирама. «Клубника!» — тут же отвечает Каэдэ. Тобирама тихонько усмехнулся. «Если скажешь "пожалуйста", дядя Хаши, возможно, вырастит немного на десерт. А теперь иди сядь с Изуной, пока я разогрею остатки вчерашней еды». Каэдэ подбегает обратно к Хашираме и дергает его за рукав. «Дядя Хаши! Клубнику, пожалуйста!» Изуна сидит за столом, все еще пытаясь понять, что происходит вокруг него в этом веселом хаосе. «Тобирама обычно готовит? Или вы по очереди?» — с любопытством спрашивает он Хашираму. К своему удивлению, Хаширама качает головой. «О нет. Тобирама запрещает мне готовить». Из кухни раздался громкий и отчетливый голос Тобирамы: «Я забыл сказать тебе вчера, Изуна: держи Аниджу подальше от плиты. Любыми средствами. Мне все равно, если тебе придется вызвать у него чувство вины, выбросить одно из его горшечных растений в окно или поджечь его бонсай. Ему нельзя готовить». Хаширама драматично надувает губы, выпячивая нижнюю губу. «Но… Тора…» «Нет», — резко отвечает Тобирама, не оставляя места для возражений. «Мне всё равно, сможете ли вы восстановить дом в мгновение ока — вы не сожжёте его. Не будем забывать, что вещи можно воссоздать только из дерева. Всё остальное всё равно придётся заменить. Или вы вдруг научились выращивать татами, раздвижные двери и сковородки?» Хаширама, пребывая в поражении, драматично вздыхает. Каэдэ похлопывает его по руке, словно пытаясь утешить раненое животное. «Не волнуйся, дядя Хаши. Ты мне всё ещё нравишься. Даже если ты не умеешь готовить». Изуна сдерживает смех, пряча веселье за рукой. Эта семья совсем не такая, какой он её себе представлял. И, несмотря на весь этот хаос, он не может сдержать лёгкое тепло, разливающееся по его груди. Тобирама возвращается в столовую, неся подносы, полные дымящейся еды. Воздух наполняется ароматом мисо-супа и теплого риса, и Изуна тихонько восхищается им. Тобирама работает размеренными, отработанными движениями, ставя чай перед взрослыми и сок перед Каэдэ, прежде чем поставить остальную еду. Они садятся есть, и на некоторое время единственным звуком становится тихий звон палочек и звон мисок. Каэдэ заполняет тишину рассказами о сне с летающими кроликами, а Хаширама реагирует так, будто слышит самую впечатляющую историю в мире. Изуна ест тихо, всё ещё привыкая к теплу и странной обыденности жизни в доме Сенджу. Это так... обыденно. Совсем не то, чего он ожидал от людей, которых когда-то считал врагами. Примерно в середине трапезы Хаширама откашливается. «Нам нужно поговорить о замене Усами», — говорит он, его обычная бодрость немного померкла. «Я уже получил несколько заявок. Те, кто соответствует основным требованиям, придут сегодня. Первый запланирован на десять часов, затем мы будем принимать нового человека каждые тридцать минут». Тобирама тихонько напевает, его багровые глаза слегка прищуриваются, когда он задумывается. Затем он смотрит на Изуну. «Не могли бы вы помочь с наймом нашей новой домработницы?» Изуна моргает, застигнутый врасплох. «Помощь? Что это подразумевает?» Он колеблется, не понимая, на что именно соглашается. Ему хочется спросить, что случилось со старой экономкой, но он передумывает. Тобирама с той же спокойной осторожностью, с какой он делает всё остальное, откладывает палочки для еды. «Всё просто, — говорит он своим обычным спокойным голосом. — Ты забинтуешь глаза, чтобы твоя травма выглядела серьёзнее, чем есть на самом деле. Я поприветствую кандидатов, покажу им, где ждать, и скажу, что скоро буду с ними. Затем я тайком пройду за ними в комнату, где ты уже будешь». Изуна поднимает бровь. «И что потом?» «Я хочу посмотреть, как они будут себя вести, когда подумают, что никто не наблюдает», — объясняет Тобирама. Его тон ровный, но за ним скрывается серьезность. «Вы попросите стакан воды. Если они будут грубы, пренебрежительны или — что еще хуже — попытаются причинить вам вред, им конец». Изуна задумывается. Всё просто, и ему больше нечем заняться. «Хорошо», — говорит он, хотя часть его всё ещё сомневается в чрезмерной опеке Тобирамы. Дело только в союзе, которого хочет Хаширама? Или что-то большее? Эта мысль вызывает странный жар в его груди, который он быстро отгоняет. Хаширама оживляется, широко улыбаясь. «О! Каэдэ тоже могла бы помочь!» Его голос полон восторга, словно его только что осенила гениальная идея. «Она могла бы притвориться, что споткнулась и „случайно“ пролила на них сок». Каэдэ сияет, как фонарь, широко улыбаясь. «Я могу это сделать! Я хочу, чтобы новая экономка была доброй», — говорит она, скрестив руки на груди и слегка фыркнув. Она явно пытается выглядеть серьезной, но это только делает ее еще милее. «Усами-сан была недоброй». Изуна наклоняет голову, любопытство берет верх. «Нехорошо?» — спрашивает он, переводя взгляд с Каэдэ на Тобираму. Выражение лица Тобирамы меняется — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Изуна это заметил. В нем мелькнуло раздражение, которое тут же скрылось. «Усами... не соответствует тем стандартам, которые я ожидаю от человека, ответственного за моих детей», — коротко говорит он, и его тон не оставляет места для спора. Каэдэ, совершенно не замечая напряжения, твердо кивает. «Она довела Хару-нии до слез! И много кричала». Она хмурится и смотрит на Тобираму. «Новенькая должна быть хорошей, папа». «Так и будет», — говорит Тобирама, смягчая голос. — «Поэтому мы и проявляем осторожность». Изуна наблюдает за тем, как легко Тобирама переключается между своим строгим, почти отстраненным образом и этой гораздо более теплой, мягкой версией. Это сбивает его с толку. Человек, которого он, как ему казалось, знал, совсем не похож на того, кого он видел с момента прибытия в поместье Сенджу, — и это вызывает у Изуны чувство неуверенности, которое он не может объяснить. И всё же на его губах появляется лёгкая улыбка. «Хорошо, Каэдэ-чан. Я обязательно проверю, хорошие они». Каэдэ сияет. «Спасибо!» — щебечет она, а затем снова сосредотачивается на своем соке, совершенно не подозревая о буре, которую она разожгла в сердце Изуны.