Жизнь, которую я выбрала

Изуну не удивил отказ Тобирамы. Его удивила причина, по которой он его принял. «Они этого не примут», — говорит Тобирама, слегка откидываясь назад. Его выражение лица становится задумчивым, словно он уже не раз проигрывал этот сценарий в своей голове. «Они подумают, что мы что-то подделали. Или предположат, что мы пытаемся заставить их быть в долгу перед Сенджу. В любом случае, они обидятся». Его взгляд скользит по Изуне, и в его глазах что-то есть — возможно, извинение, но в основном смирение. «Это кучка безрассудных пироманьяков, у которых больше гордости, чем мозгов. Как бы хорошо ты ни хотел, аниджа, это обернется против тебя». У Изуны перехватывает дыхание. Дело не только в том, что говорит Тобирама, — дело в том, как он это говорит. В его тоне есть что-то странно защищающее, словно он пытается оградить Изуну от последствий. Возможно, даже от позора, связанного с тем, что гордость их клана будет выставлена напоказ. Слышать, как Тобирама защищает клан Учиха по-своему, — это странно. «Позже мы можем попробовать обменять с ними немного еды. Мы могли бы обменять выращиваемые кланом Учиха специи на рис или пшеницу», — добавляет Тобирама, теперь уже более практичный. «Как только будет подписан договор о прекращении огня. Но пока мы ничего не можем сделать». Изуна внимательно наблюдает за ним, отмечая каждое слово, каждое едва уловимое изменение тона. В голосе Тобирамы нет ни сарказма, ни обиды. Только ясное, честное понимание ситуации. И почему-то от этого у Изуны сжимается грудь. Что-то глубоко внутри него пробуждается, что-то, чего он старался не чувствовать. Он не хочет признавать это, но он влюбляется в него — и очень быстро. Тобирама снова бросает на него взгляд. Их взгляды встречаются лишь на секунду дольше, чем нужно. В этот момент Изуна видит за маской сдержанности: бремя ответственности, тяжесть принятых решений и, возможно — просто возможно — проблеск той же неуверенности, которую чувствует он сам. Его сердце начинает биться быстрее. Затем, внезапно, Тобирама замирает. Его спокойное выражение лица меняется, сменяясь резким и настороженным. Всё его тело напрягается. Изменение незначительное, но Изуна его замечает — и за ним следует волна замешательства, а затем и беспокойства. Тобирама обычно такой сдержанный, всегда уравновешенный, даже под давлением. Видеть его такую реакцию — это шокирует. Хаширама сразу это заметил. Его радостное выражение лица сменилось тихой тревогой. «Тобирама, что случилось?» — спросил он мягким, но серьезным голосом. Несколько секунд Тобирама молчит. Его взгляд отрешен, словно он прислушивается к чему-то вдалеке. Затем он говорит: «Хикаку только что прибыл в поместье Учиха. Сейчас он передает свой доклад Мадаре». Глаза Изуны расширяются. Что? Сердце замирает. Тобирама может чувствовать на таком расстоянии? Комплекс находится очень далеко. Намного дальше, чем Изуна мог себе представить. Он смотрит на Тобираму, пытаясь понять, что происходит. И дело не только в радиусе действия — Тобирама явно делает это уже довольно давно. Достаточно давно, чтобы Хаширама не удивился. Насколько хорошо он осведомлен о происходящем на территории Учиха? Как давно он об этом знает? Прежде чем Изуна успевает что-либо сказать, Хаширама снова заговаривает. Теперь его голос тише, серьезнее. «Насколько все плохо?» Губы Тобирамы сжались. Выражение его лица помрачнело. «Мадара в ярости». Грудь Изуны сжимается. Он прекрасно представляет себе это — бурю, назревающую внутри его брата, знакомую ярость, кипящую под поверхностью. Гнев Мадары не новость, но осознание того, что Тобирама чувствует его в реальном времени, даже не находясь рядом с комплексом? Это потрясает его. Это суровое напоминание о том, насколько силен Тобирама на самом деле. И на мгновение Изуна чувствует себя ничтожным, словно фигурой в игре, разыгрываемой далеко над его головой. Хаширама вздыхает, в его голосе слышится тяжелое смирение. Он проводит рукой по волосам, разрываясь между разочарованием и сочувствием. «Я поговорю с ним», — говорит он ровным, но усталым голосом. «Может быть, я смогу его успокоить. Если повезет, я даже смогу уговорить его принять немного еды для клана». Изуна ждет, что Тобирама снова вмешается, пресекет эту идею, как и раньше. Но на этот раз Тобирама молчит. Он просто смотрит вдаль, прищурив глаза, погруженный в свои мысли. Тишина затягивается. Она давит на комнату, густая и напряженная. Изуна растерянно смотрит на Тобираму. Почему он не возражает? Его неуверенность, должно быть, очевидна, потому что Тобирама наконец смотрит на него — и выражение его лица немного смягчается. «Как друг Аниджи, Мадара уже должен был привыкнуть к его глупости», — сухо замечает Тобирама. В его голосе слышится искорка юмора, едва заметная ухмылка. «И не обижайтесь слишком сильно». Изуна смотрит на него. Он не знает, что и думать обо всем этом. Странное чувство разливается по его груди, что-то близкое к восхищению. Тобирама, тот самый человек, у которого были все основания ненавидеть свой клан, делает все это. Не просто ради мира. Не просто ради политики. Нет, Изуна теперь ясно это видит, чувствует в едва уловимом тепле под чакрой Тобирамы. Он делает это ради него. От одной только мысли об этом сердце Изуны сжимается от боли. Он сжимает кулаки под столом, пытаясь подавить трепет в груди, эмоции, которые нарастают слишком быстро, чтобы их контролировать. Но это бесполезно. Каждый раз, когда он смотрит на Тобираму, видит резкие линии его лица, вспышку в его глазах, тихую силу, которая всегда пульсирует под его кожей, Изуна чувствует, как его затягивает в это состояние. «Почему?» — спрашивает он, прежде чем успевает себя остановить. Его голос звучит тише, чем он хотел, но вопрос имеет вес. Тобирама снова поворачивается, любопытно приподнимая одну серебристую бровь. «Почему что?» — голос Тобирамы был ровным, но в глазах мелькнула искорка любопытства. Он всегда слишком много видит. У Изуны перехватило дыхание. Он хотел спросить: « Зачем ты это делаешь? Почему тебя это волнует, когда я только и делал, что сражался с тобой? Почему твои прикосновения ощущаются как защита, а не как ловушка?» Но он не мог сказать ничего из этого вслух — не тогда, когда сам еще пытался во всем разобраться. Поэтому он произнес единственное, что смог, не раскрывая слишком многого. «Какое тебе дело до того, обидится Нии-сан или нет?» Тобирама не отводит от него взгляда, изучая его лицо тем проницательным взглядом, который всегда обнажает Изуну, словно все мысли и чувства, которые он пытался скрыть, внезапно становятся видимыми. Изуна напрягается под этим пристальным взглядом, его грудь сжимается от всего, что он не может сказать. Когда Тобирама наконец заговаривает, его голос, как всегда, спокоен, до боли сдавлен. «Потому что, если мы хотим, чтобы этот мир имел хоть какой-то шанс на успех, — говорит Тобирама ровным и уверенным голосом, — он не может начинаться с оскорбления». Изуна ненавидит, как Тобирама всегда преподносит всё так однозначно, словно он всё уже продумал. Но хуже всего то, что он прав. Он всегда прав. Изуна сжимает челюсти, испытывая искушение возразить, лишь бы стереть это спокойное выражение с лица. — Не слишком ли поздно? — резко спрашивает он. — Ты практически оскорбил весь клан Учиха, когда похитил меня. Тобирама вздыхает, и Изуна чувствует проблеск триумфа, видя, как немного ослабевает его самообладание. «Вот почему поиски жениха были планом Б», — говорит Тобирама, слова звучат с тихим раздражением. «Вот почему мы сначала пытались заплатить Мадаре». Сердце Изуны сжалось, смешанное с замешательством и гневом. «Разве ты не боялся, что, отдав нам столько, ты проиграешь войну? Если бы нии-сан согласился, это могло бы стоить тебе всего! Разве ты не боялся, что он нацелится на Харуки-куна или Каэдэ-тян? Или нападет на тебя, пока будет в поместье Сенджу?» Тобирама смотрит ему прямо в глаза, его голос по-прежнему спокоен. «Я доверяю оценке Ании относительно Мадары. Он бы не пригласил его в наш дом, если бы не был абсолютно уверен, что Мадара не представляет опасности на время своего пребывания. И что он не стал бы нападать на моих детей после этого». Изуна чувствует, как у него сжимается желудок. То, как Тобирама так откровенно говорит о Мадаре, — это тревожит. Но он знает, что Хаширама, вероятно, был прав. Мадара не стал бы нарушать перемирие, пока был гостем. И он не стал бы причинять вред или убивать пятилетних детей, независимо от того, кто их отец. Мадара ненавидит охотников за потомством и детоубийц. Даже несмотря на свой вспыльчивый характер, у него есть границы, которые он не переступит. Тогда эти дети не были детьми Изуны. А сейчас? Теперь они его дети. И если Мадара проявит к ним хоть малейшую заботу, он умрёт, защищая их. Голос Тобирамы прерывает его мысли. «Мы бы не проиграли войну», — говорит он, словно констатируя факт, а не предполагая возможность. «Аниджа поговорил бы с Мадарой и попытался бы убедить его хотя бы согласиться на прекращение огня». «А если бы нии-сан этого не сделал?» — спрашивает Изуна тише, боясь услышать ответ. — «Что если бы мира никогда не было?» Тобирама бросает на него взгляд — сухой, равнодушный, но всё ещё знакомый. «Как думаешь, что бы случилось, если бы ты сразился со мной в следующей стычке?» Изуна вздрагивает. Воспоминание о телепортации Тобирамы, произошедшей ранее, нахлынивает на него. Он содрогается. Если эта техника сработает на близком расстоянии, Тобирама мог бы зайти ему за спину, прежде чем тот это заметил, — и положить этому конец. «Я бы тебя не убил», — говорит Тобирама, его голос становится мягче, почти нежным. Изуна колеблется. Это... утешение? «Мадара никогда бы не согласился на мир, если бы я это сделал. Но я бы ранил тебя настолько сильно, что ты бы не смог сражаться на поле боя несколько недель. Мадаре пришлось бы сражаться и с Аниджа, и со мной, пока ты лежал бы в постели, переживая, выживет ли твой брат». Глаза Тобирамы слегка сужаются. «Сколько времени тебе понадобилось бы, чтобы сдаться и попросить его согласиться на прекращение огня?» Изуна тяжело сглотнул. Мысль о том, что он был беспомощен, пока его брат сражался в одиночку, не давала ему покоя. И осознание того, что Тобирама мог бы сделать это — с легкостью — ужасало. Хуже того, он знал, что логика Тобирамы безупречна. Он бы сдался. Он бы умолял Мадару остановиться. «Если бы тебе удалось телепортироваться достаточно близко, не получив ответного удара ножом», — бормочет Изуна, хотя слова звучат пусто. В глубине души он понимает, что, вероятно, у него не было бы ни единого шанса. Тобирама слишком быстр. Слишком точен. Но он отказывается произносить это вслух. Губы Тобирамы изогнулись в слабую, опасную улыбку. «Ты слишком уверен, что это мой единственный козырь?» Его голос игривый, но под ним скрывается что-то острое, что-то мрачное. «Ты кое-что забыл — что-то, о чём все постоянно забывают. Человеческое тело в основном состоит из воды, особенно кровь. А вода — это чудесная стихия. Ты согласен?» По спине Изуны пробежал холодок. «Как давно…» — прошептал он, задыхаясь, — «как давно ты можешь контролировать кровь?» Тобирама слегка наклоняет голову, словно обдумывая ответ. «Пару лет», — говорит он, как будто ничего особенного. «Хотя я только недавно отточил свой контроль настолько, чтобы использовать его в бою. Раньше я мог только высасывать кровь из тел. Чего я не мог сделать с тобой, по очевидным причинам». Мир Изуны перевернулся. Он сдерживался. Всё это время Тобирама мог убить его — снова и снова — и предпочёл этого не делать. Часть его чувствует себя преданным, словно вся их вражда была построена на лжи. Словно они никогда не были равны. Но другая часть его... часть, с которой он не хочет сталкиваться... испытывает глубокое, тихое облегчение.