Жизнь, которую я выбрала

«Не стоит и жаловаться», — отвечает Хаширама, хотя в его голосе всё ещё слышится нотка беспокойства. Он поворачивается к Изуне и говорит мягко, но твёрдо: «Пожалуйста, держите глаза закрытыми как можно чаще, Изуна-сан, чтобы не перенапрягать каналы чакры. Тобираме или мне нужно будет проверять их дважды в день — утром и вечером — чтобы убедиться, что всё в порядке. Я не ожидаю никаких осложнений, но я никогда раньше не лечил Шаринган. Я не знаю, когда вам снова будет безопасно направлять чакру через глаза, поэтому мы, вероятно, будем держать вашу чакру запечатанной дольше, чем это строго необходимо. Я не хочу рисковать её высвобождением слишком рано». После небольшой паузы Изуна тихо произносит: «Понятно». Хаширама бросает взгляд на их окровавленную одежду, выражение его лица смягчается. «Вам двоим, наверное, нужно поговорить и отдохнуть», — говорит он, осторожно поднимаясь. «Я уберусь в комнате Харуки и принесу вам чистую одежду. Есть какие-нибудь предпочтения?» Тобирама качает головой. «Я готов ко всему». Изуна ничего не отвечает, но Хаширама лишь пожимает плечами, осторожно перекладывает Каэдэ на руках и возвращается в дом, оставляя их одних на веранде. Только когда шаги Хаширамы затихают, Изуна наконец заговорил. Его голос тихий, но в нем чувствуется напряжение, словно он слишком долго сдерживал это. «Чего от меня ждут? Теперь, когда я выполнил то, за что вы на меня охотились». Тобирама вздыхает, этот вздох тяжело от тяжести момента. Он знал, что этот разговор рано или поздно состоится. Он должен был быть к нему готов. Но даже сейчас, услышав это вслух, он чувствует себя сильнее, чем ожидал. Он бросает взгляд на Изуну, чувствуя слабые изменения в своей чакре — тревогу, подозрение и смирение. Это пробуждает что-то неприятно знакомое в груди Тобирамы. «Полагаю, вы не хотите, чтобы я что-либо приукрашивал?» — спрашивает Тобирама. Его голос резкий, хотя часть его желает смягчить удар. Изуна фыркает, с горечью, но не совсем без юмора. «Очевидно». Тобирама почесал затылок, тщательно подбирая слова. «Я планирую рассматривать это как брак по договоренности по политическим причинам. Это значит, что теперь ты официальный супруг наследника клана Сенджу. От тебя будут ожидать соответствующего поведения — по крайней мере, на публике. Клан заботится о внешнем виде, и нам нужно его поддерживать. Но в частной жизни? Это не так важно. Ни я, ни мой брат не настолько строги в вопросах этикета». Он замирает, наблюдая за реакцией Изуны. Его чакра устойчива, но напряжена — словно слишком сильно натянутая проволока. Собственные чувства Тобирамы — это клубок вины, разочарования и тихой решимости. Он должен ясно выразить это. «Мы также ожидаем, что ты будешь убирать за собой и выполнять свою часть домашних обязанностей. Ничего больше, чем от любого другого члена семьи», — продолжает Тобирама. «Но, помимо этого, я не хочу брака, подобного тому, что был у моей матери. Если тебя что-то беспокоит или чего-то ты хочешь, скажи мне. Я готов пойти на компромисс в большинстве вопросов». Взгляд Изуны мелькнул, но он промолчал. Тем не менее, Тобирама почувствовал изменение в его чакре — любопытство смешалось с сомнением. «И, что самое важное, — добавляет Тобирама твердым голосом, — ты должен быть хорошим родителем для Харуки и его сестры-близнеца Каэдэ. Мы не будем драться у них на глазах, и ты никогда не расскажешь им, почему я охотился за тобой. Им не нужна эта ноша». Чакра Изуны слегка дрожит, словно он не знает, как на это отреагировать. Но затем он спрашивает: «А как же их мать, твоя жена?» «Матери нет», — резко выпалил Тобирама, гораздо резче, чем хотел. Он сделал глубокий вдох, заставив себя успокоиться. Когда он заговорил снова, его голос стал тише, но в нем чувствовалась старая горечь. «Ты — мой единственный супруг». Изуна удивленно начинает говорить, но Тобирама перебивает его, прежде чем он успевает что-либо сказать. «Женщина, которая их родила, — она была просто властолюбивой оппортунисткой. Она хотела попасть в главную семью. Аниджа уже был помолвлен с Мито-химэ, и она не смела перечить Узумаки. Поэтому она пришла за мной». Он на мгновение сжимает кулаки, затем заставляет себя расслабиться. «Когда соблазнение не срабатывало, она прибегала к наркотикам». «Ох…» — бормочет Изуна. Его чакра вспыхивает от шока и чего-то еще — возможно, понимания, возможно, жалости. Тобирама наблюдает за изменениями, отмечая, как чакра Изуны смещается, словно волны, разбивающиеся о берег. Его собственное выражение лица остается спокойным, но он замечает каждое движение, каждую паузу. В этом виде Изуны — беззащитного, потрясенного честностью Тобирамы — есть что-то странно обезоруживающее. И на мгновение Тобирама задается вопросом, не зашел ли он слишком далеко. «Не беспокойся о том, что я когда-нибудь заинтересуюсь женщиной», — бесстрастно добавляет Тобирама, прерывая затянувшееся молчание. Это правда, которую он всегда знал, но редко нуждался в том, чтобы говорить вслух. «Я могу терпеть их в полностью одетом, отстраненном общении, но за пределами этого? Нет». Последовавшая за этим тишина была тяжелой. Тобирама внимательно изучал лицо Изуны, улавливая каждую малейшую реакцию — легкое приоткрытие губ, напряжение в плечах. Он чувствовал, как неуверенность пронизывает чакру Изуны, смешанная с замешанием и, возможно… любопытством. Но прежде чем Изуна успел что-либо сказать, Хаширама вернулся, разряжая обстановку. «Извините, что прерываю», — говорит Хаширама, как всегда, весело, хотя в его тоне всё ещё чувствуется беспокойство. Он кладёт два свёртка одежды на деревянный пол, прежде чем посмотреть на Изуну, словно чувствуя всю серьёзность разговора, за которым он застал. «Я забыл спросить раньше — у вас есть аллергия на что-нибудь?» Изуна моргает, хрупкий момент между ним и Тобирамой рушится. Он медленно качает головой, всё ещё осмысливая произошедшее. «Нет». «Хорошо. Ужин будет готов примерно через час», — кивает Хаширама и исчезает обратно в доме, оставляя их снова одних. Снова воцаряется тишина — на этот раз более тяжелая. Она кажется густой, почти удушающей, словно сам воздух имеет вес. Не говоря ни слова, Тобирама начинает снимать свою окровавленную одежду. Холодный воздух касается его кожи, когда он снимает штаны. Высокая изгородь из мокутона, окружающая двор, скрывает их от посторонних глаз, обеспечивая уединение, хотя Тобираму это, в общем-то, безразлично. Он давно перестал беспокоиться о том, что его увидят. Он надевает чистую юкату, но ткань тяжело давит на плечи. Он измотан. Ему бы гораздо больше хотелось принять ванну, смыть с себя все накопившееся за день, но ему еще многое предстоит сказать — еще многое предстоит пережить, прежде чем он сможет отдохнуть. Поправляя воротник юкаты, он переводит взгляд на Изуну, который почти не двигается. Его одежда наполовину сброшена, но мысли его явно заняты другим местом. «Ты не против спать со мной в одной комнате?» — спрашивает Тобирама. Он даже не знает, зачем спросил. На самом деле нет никакой причины, по которой им нужно делить комнату. Но что-то заставляет его хотеть услышать ответ Изуны. Может быть, это груз, который всё ещё висит между ними. Может быть, это просто привычка — искать ответы, когда тишина становится слишком громкой. Изуна замер, наполовину сняв рубашку. Он медленно повернулся, прищурив глаза, словно только что услышал самую глупую вещь на свете. «Что?.. Ты серьёзно?» Тобирама моргнул, застигнутый врасплох. «Да?» «Разве ты не хочешь вступить в интимные отношения?» — спрашивает Изуна, в его голосе слышится вызов, он словно бросает вызов Тобираме, предлагая ему ответить «нет». Тобирама пристально смотрит на него. Это совсем не то, чего он ожидал. «Это было бы контрпродуктивно», — отвечает он. Чакра Изуны вспыхивает внезапно и обжигающе, словно сухой лес, загоревшийся от огня. Негодование мгновенно, острое и гневное. Тобирама чувствует, как оно нарастает, еще до того, как произнес эти слова. «Что, я недостаточно красива для твоего вкуса?» — выпалил Изуна, голос его дрожал от горечи. «Или это потому, что я Учиха, а ты…» «Ты ранен!» — резко выпалил Тобирама, перебивая Изуну, прежде чем тот успел продолжить. Его голос звучал резче, чем он хотел, в нём звучало раздражение. «Никаких… интенсивных физических нагрузок не будет, пока ты не получишь разрешения от аниджи». «Это глупая отговорка, и ты это знаешь!» Изуна срывает с себя кожаные доспехи и резким, гневным движением бросает их в Тобираму. Удар пришелся Тобираме прямо в грудь. Тот не двигается. Он просто стоит, наблюдая, позволяя Изуне прийти в себя. Он не вздрагивает, не реагирует. Он понимает, что сейчас лучше не пытаться его успокоить. Изуна сбрасывает ботинки, срывает носки и брюки судорожными, резкими движениями. Дело не просто в переодевании — он словно пытается вырваться из собственной кожи. Его пальцы неуклюже натягивают юкату на плечи, чакра пульсирует дико и неравномерно. Жар его эмоций невозможно игнорировать — гнев, боль, замешательство — всё это обрушивается на него, как буря, которую он не может сдержать. Тобирама стоит неподвижно. Он всегда так делает. Его ум острый, всегда расчетливый. Он сохраняет спокойствие посреди вспышки гнева. Он знает, что гнев Изуны глубже, чем этот единственный момент. Это все, что произошло — то, что он потерял, от чего ему пришлось отказаться. Клятвы. Кровь. Беспомощность. Тобирама позволяет этому происходить. Он не вмешивается. Он уже переживал подобные бури раньше. «Прекрати лгать!» — кричит Изуна, его голос дрожит от ярости. Его чакра вырывается наружу, словно кнут, дикая и необузданная. «Ты использовал наши традиции и верования против меня! Ты заставил меня дать клятвы, которые вынудили меня покалечить себя, чтобы спасти твоего сына! Клятвы, которые не оставят мне выбора, кроме как сражаться с моим братом в следующей схватке, пока ты и твой брат уничтожите остальных Учиха! И теперь ты говоришь, что не будешь спать со мной, потому что я ранен?!» Одна из туфель Изуны отлетает и попадает Тобираме прямо в лоб. И всё же Тобирама не дрогнул. Его взгляд не отрывается от Изуны, он остаётся непоколебимым. Боль ничто по сравнению с эмоциями, витающими в воздухе — горе, ярость, предательство. Он чувствует всё это в чакре Изуны, пылающей и непредсказуемой, словно свеча на ветру. Но он молчит. Он не отвечает ударом на удар. Он не защищается. Он стоит посреди бури и принимает её, позволяя каждому слову и каждой эмоции обрушиваться на него в молчании.