Производственная необходимость

1. Гриб позвонил во вторник. Артём сидел в кабинете, разбирал почту, когда на служебный телефон пришло сообщение: «Вечером жду на посту. Поговорим. М.» Он перечитал три раза, стёр, откинулся на спинку кресла. За окном моросил дождь, двор-колодец напоминал дно бетонного колодца, где даже небо казалось грязным. — Что случилось? — спросил Дима, входя без стука. Он теперь заходил без стука всегда. Артём перестал делать замечания. — Гриб вызывает, — сказал Артём, протягивая телефон. Дима прочитал, усмехнулся, вернул. — Поехали. — Куда? — К нему, конечно. Разговор есть. — Дима, он же не просто так… — Я знаю, зачем он зовёт. — Дима сел на край стола, скрестил руки. — Он уже два раза твою машину на камерах засёк у моего дома. Думает, что у него есть на нас компромат. Хочет бабла. Но сегодня он получит не бабло. Он встал, подошёл к окну, посмотрел вниз, где мужик в телогрейке возился с тележкой из супермаркета. — Ты же не хочешь всю жизнь платить этому петуху? — спросил он, не оборачиваясь. — Не хочу, — тихо сказал Артём. — Тогда доверься мне. Я в этом городе вырос, я знаю, как разговаривать с такими, как Гриб. — Он повернулся, и в глазах его было что-то холодное, расчётливое. — Только не лезь. Сиди в машине и молчи. Понял? — Понял. — Повтори. — Сижу в машине, молчу. Дима улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась у него перед тем, как он делал что-то опасное. — Хороший начальник. Поехали. 2. Гриб ждал их у поста, на том же месте. Когда «Королла» подъехала, он оторвался от будки, поправил фуражку, подошёл с видом человека, который делает одолжение. — Артём Сергеевич, — начал он, наклоняясь к окну. — Я думал, мы с вами… Он не договорил, потому что из машины вышел Дима. Гриб на секунду растерялся, но быстро взял себя в руки, улыбнулся. — Димон, привет. Ты чего, решил начальника подстраховать? — Здорово, Гриб, — сказал Дима, закуривая. — Поговорить надо. Он отошёл на пару шагов, к будке, и Гриб, помедлив, пошёл за ним. Артём остался в машине, опустив стекло ровно настолько, чтобы слышать. — Слушай, — сказал Дима, выпуская дым в лицо Грибу, — ты чего на моего начальника наезжаешь? — Наезжаю? — Гриб изобразил удивление. — Я просто поинтересовался. Дружеская беседа. — Дружеская, значит. — Дима усмехнулся. — А записи с камер — это тоже дружеская беседа? Ты за нами следишь, Гриб. Я знаю. Артём знает. И нам это не нравится. Гриб перестал улыбаться. — Димон, ты чего? Я же по-соседски… — По-соседски — это когда помогают. А ты — шантажист. — Дима шагнул вперёд, и Гриб, не удержавшись, отступил на шаг. — Я знаю про тебя всё, Гриб. Про твои левые контракты с автопарком. Про то, как ты закрываешь глаза на фуры с контрабандой за тридцать. Про твою «больную жену», которая на самом деле торгует самогоном на рынке. Гриб побледнел. — Ты… откуда… — Город маленький, — сказал Дима, улыбаясь, но улыбка была страшная. — Я тут вырос, Гриб. Я знаю, кто кому должен и кто на ком женат. А ещё я знаю, что у тебя в телефоне. И у меня есть знакомые, которые могут это проверить. Официально. С ордером. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Так что, Гриб, давай договоримся. Ты забываешь про нас. Совсем. Не тормозишь, не звонишь, не смотришь в нашу сторону. И твоя маленькая шарашкина контора, где ты за взятки пропускаешь кого попало, остаётся при тебе. А если я ещё раз услышу, что ты кому-то что-то рассказал, — я лично принесу все материалы в управление. И не только про контрабанду. Я найду, что добавить. У меня есть друзья в прокуратуре. Настоящие, не такие, как твои. Гриб стоял, открыв рот. Потом закрыл, сглотнул, попытался улыбнуться, но вышло кисло. — Димон, мы же свои… — Свои — в канаве, — отрезал Дима, докурил, бросил окурок под ноги Грибу. — Всё. Разговор окончен. Не жди от нас ни копейки. И не приближайся к Артёму. Понял? Он развернулся, пошёл к машине. Гриб остался стоять, глядя ему вслед, и лицо у него было такое, будто он проглотил что-то очень горькое. Дима сел на пассажирское, хлопнул дверью. — Поехали. Артём завёл двигатель, выехал на дорогу. Руки дрожали, но не от страха — от адреналина. — Ты… у тебя правда есть знакомые в прокуратуре? — Нет, — сказал Дима, глядя в окно. — Но Гриб не будет проверять. Он ссыкло. Я же говорил. Он потянулся, положил руку Артёму на колено. — Вопрос решён. Забудь. 3. Они ехали молча минут десять. Дождь усилился, дворники стучали по стеклу, в салоне было тепло и темно. Артём всё ещё чувствовал дрожь в руках, но она постепенно проходила. — Дима, — сказал он. — М? — Спасибо. Дима повернул голову, посмотрел на него. — Не благодари. Я это для себя сделал. Если бы он тебя начал шантажировать, ты бы сломался. А мне нужен начальник, который не ломается. Он убрал руку, достал сигареты. — Останови. — Здесь? — Артём посмотрел по сторонам. Они были на пустыре за промзоной, где-то между заброшенным гаражным кооперативом и свалкой. Ни фонарей, ни машин. Только дождь и темнота. — Останови, сказал. Артём съехал на обочину, заглушил двигатель. Дима вышел, закурил под дождём, опершись о капот. Артём сидел в машине, смотрел на его силуэт, на светящийся огонёк сигареты. Через минуту Дима открыл заднюю дверь. — Выходи. — Дима, мы на трассе… — На пустыре. Никого нет. Выходи. Артём вышел. Дождь сразу промочил рубашку, волосы прилипли к лицу. Дима стоял перед ним, и даже в темноте было видно, как он смотрит — тяжело, голодно. — Ты боялся, — сказал Дима, не вопросом, а утверждением. — Боялся. — Трясся за рулём. Думал, что Гриб нас сдаст. Что все узнают. Что ты — мой. Что я тебя трахаю по ночам, а днём ты делаешь вид, что начальник. — Дима… — Заткнись. — Он шагнул вперёд, схватил Артёма за воротник, прижал к дверце машины. Металл холодный, дождь хлещет по лицу. — Ты мой. Скажи это. — Я твой. — Громче. — Я твой, — крикнул Артём в темноту, и голос сорвался. Дима впился в его губы — жёстко, с языком, с прикусом, до крови. Рука скользнула по мокрой рубашке, расстегнула пуговицы, рванула ткань. Артём услышал треск и понял, что рубашка порвана. — Снимай штаны, — сказал Дима, отступая на шаг. Артём, дрожа от холода и возбуждения, расстегнул ремень, стянул брюки вместе с бельём, снял их через мокрые туфли, оставшись в одних носках и разорванной рубашке, которая висела на плечах. — На колени. Он опустился. Гравий впился в колени, холодная жижа пропитала носки. Дима стоял перед ним, расстёгивая ширинку, и сверху, с высоты своего роста, смотрел на него с выражением, от которого у Артёма перехватило дыхание. — Открой рот. Артём открыл. Дима вошёл резко, глубоко, одной рукой сжав его волосы на затылке, чтобы не дёргался. Артём захрипел, слюна потекла по подбородку, смешиваясь с дождём. — Так, — сказал Дима, начиная двигаться. — Так ты должен стоять. На коленях. Мокрый. Дрожащий. Потому что ты мой начальник только на бумаге. А на самом деле — ты вот здесь. На коленях. С моим членом в глотке. Он двигался ритмично, не глубоко, дразня, и Артём чувствовал, как каждая мышца лица напряжена, как язык упирается, как горло сжимается, пытаясь принять. — Смотри на меня. Артём поднял глаза. Дима смотрел сверху вниз, и в глазах его горело что-то первобытное, собственническое, жестокое. — Хороший мальчик, — сказал он, выходя. — А теперь вставай. И ложись на капот. Артём встал, шатаясь, перегнулся через капот. Металл холодный, мокрый, прилипает к животу, к груди. Дима подошёл сзади, провёл рукой по спине, по мокрой рубашке, спустился ниже, раздвинул ягодицы. — Ты знаешь, чего я хочу? — Знаю. — Скажи. — Ты хочешь меня трахнуть. Жёстко. Здесь. Под дождём. — Почему? — Потому что ты можешь. Потому что я твой. Потому что… потому что мне это нравится. Дима усмехнулся, достал из кармана тюбик, смазал пальцы, вошёл одним — резко, без подготовки. Артём вскрикнул, вцепившись в мокрый капот. — Терпи. — Дима добавил второй палец, растягивая, двигая ими внутри, находя нужную точку, надавливая. — Ты хотел деталей? Получи. Он работал пальцами медленно, методично, заставляя Артёма стонать, выгибаться, хватать ртом воздух. Капли дождя стекали по спине, по ногам, затекали в глаза, мешали смотреть. — Сейчас, — сказал Дима, вынимая пальцы, — я войду в тебя. Медленно. Чтобы ты чувствовал каждый сантиметр. Чтобы запомнил. Навсегда. Что бы ни случилось — Гриб, Ленка, кто угодно — ты всегда будешь помнить, что ты мой. Он приставился, вошёл медленно, по сантиметру, и Артём застонал так, что звук разнёсся по пустырю, ударился в ржавые гаражи, вернулся эхом. — Да, — выдохнул Дима, входя до конца. — Так. Теперь не двигайся. Он замер, давая Артёму привыкнуть, чувствуя, как тот сжимается, пульсирует вокруг него. Дождь барабанил по капоту, по их спинам, по асфальту. Вдали, на трассе, прошла фура, осветив их на секунду фарами — и снова темнота. — А теперь, — сказал Дима, начиная двигаться, — я буду делать с тобой что хочу. Потому что ты — моя собственность. Мой начальник. Моя игрушка. Он двигался жёстко, глубоко, каждый толчок заставлял Артёма скользить по мокрому капоту, вскрикивать, царапать металл ногтями. — Скажи, что ты моя сука. — Я… я твоя сука. — Громче. — Я твоя сука! — закричал Артём в дождь, и голос его сорвался на всхлип. Дима ускорился, вбиваясь в него с такой силой, что машина покачивалась, амортизаторы скрипели, и Артём уже не мог сдерживать крик — он орал, захлёбываясь дождём, чувствуя, как оргазм накатывает где-то в глубине, распускается, как цветок, как взрыв. — Кончай, — приказал Дима. — Сейчас. На мой счёт. Раз. Два. Три. На три Артём кончил с криком, который не был похож на человеческий — он бился в капот, в машину, в темноту, и Дима кончил следом, толкнувшись в последний раз, замер, тяжело дыша, прижавшись лбом к его мокрой спине. Они стояли так, под дождём, не двигаясь, слыша только своё дыхание и стук капель. — Всё, — сказал Дима, выходя. — Теперь точно всё. Гриба больше нет. А ты — мой. Навсегда. Он развернул Артёма, прижал к себе, и тот уткнулся лицом в его мокрое плечо, чувствуя, как дрожит — от холода, от слабости, от того, что внутри всё сжалось и не может разжаться. — Залезай в машину, — сказал Дима. — Согреешься. Он открыл заднюю дверь, помог Артёму забраться, сел рядом, обнял, притянул к себе. — Всё хорошо, — сказал он, и в голосе его не было насмешки. — Всё прошло. Я с тобой. Артём сидел, прижавшись к его груди, чувствуя, как тело постепенно перестаёт дрожать, как сердце замедляется, как дождь за окном становится просто шумом, а не стихией. — Дима, — сказал он тихо. — М? — Ты правда думаешь, что Гриб отстанет? Дима усмехнулся, поцеловал его в мокрую макушку. — Отстанет. Я знаю таких. Они давят только на тех, кто боится. А мы с тобой не боимся. Верно? Артём поднял голову, посмотрел на него. В темноте машины, в отблесках редких фар, Дима выглядел не как подчинённый — он выглядел как единственный человек в этом городе, который знал, что делает. — Верно, — сказал Артём. 4. На следующее утро Артём сидел в кабинете, когда Ленка влетела с пачкой документов и сияющей улыбкой. — Артём Сергеевич! Вы не представляете, что вчера было! Я вам сейчас расскажу! Она плюхнулась на стул, не дожидаясь разрешения, и начала тараторить: — Короче, я после корпоратива поехала к Светке с ночёвкой, а там такие новости! Представляете, начальник цеха с нашей бухгалтершей… ну вы поняли! А их жёны! Я вам не буду рассказывать, но это такой скандал! Весь город гудит! Артём слушал в пол-уха, подписывая документы. — Лена, а ты в тот вечер… ну, когда мы с Димой выходили… ты что-нибудь ещё помнишь? Ленка замерла, задумалась, потом махнула рукой. — А, вы про то, как вы уехали? Я помню, что вы вышли, а потом я с главным бухгалтером танцевала, а потом меня вырвало в такси. — Она ничуть не смутилась. — А что, что-то важное было? — Нет, — сказал Артём. — Ничего важного. — Ну и слава богу! — Ленка вскочила. — Ой, а вы слышали, что Гриба с поста сняли? Артём поднял голову. — Что? — Ну да! — Ленка захлопала глазами. — Сегодня ночью. Говорят, проверка приехала, нашли у него в телефоне какие-то записи, теперь его увольняют. Мне сестра сказала, она в ГИБДД работает. Говорит, он такой бледный был, когда уезжал. Думаете, за взятки? — Возможно, — медленно сказал Артём. — Ну вот, а вы говорите — в нашем городе ничего не меняется! — Ленка засмеялась, выпорхнула из кабинета. Артём сидел, глядя на закрытую дверь. Потом достал телефон, написал Диме: «Гриба сняли. Это ты?» Ответ пришёл через минуту: «Я же говорил — вопрос решён. Кстати, у тебя рубашка порвана. Я купил новую, лежит на твоём стуле. Синяя. Надень. Тебе идёт». Артём посмотрел на стул у окна. Там лежал пакет. Он встал, достал рубашку — синюю, дорогую, с хорошей тканью. Переоделся, застегнул пуговицы, поправил воротник. В зеркале заднего вида на стене отражался человек в дорогой рубашке, с тёмными кругами под глазами и странной, незнакомой улыбкой. Он снова взял телефон: «Спасибо. И за рубашку, и за… всё». Ответ: «Не благодари. Работаем дальше. Вечером заеду». Артём убрал телефон, открыл ноутбук, посмотрел на список задач на день. Всё было как обычно: контракты, тендеры, отчёты. Но что-то изменилось. Что-то важное. Он посмотрел в окно, на двор-колодец, на серое небо, на трубы ТЭЦ, и вдруг подумал, что в этом городе, возможно, не всё так безнадёжно. По крайней мере, теперь у него была синяя рубашка, спокойный начальник отдела и человек, который знал, как решать проблемы. Дверь открылась, вошёл Дима с папкой документов. — Доброе утро, Артём Сергеевич, — сказал он официально, но в глазах плясали чёртики. — Вам на подпись. Он положил папку на стол, и на секунду его пальцы задержались на бумагах дольше, чем нужно. — Хорошая рубашка, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Вам идёт. — Спасибо, — ответил Артём так же тихо. Они посмотрели друг на друга. В кабинете было тихо, только гудел компьютер и где-то в коридоре Ленка обсуждала с кем-то новости про Гриба. — До вечера, — сказал Дима, развернулся и вышел. Артём остался один. Он открыл папку, взял ручку, начал подписывать документы. Рука не дрожала. Всё было хорошо.