Несовместимые

Вены под кожей пекло, словно туда залили кипяток. К этому фоновому шуму Вейс почти привык, но сегодня жар пульсировал особенно сильно, отдаваясь тупой болью в висках. Он сидел в самом темном углу таверны «Хромая кобыла», стараясь не привлекать внимания, но это было непросто, когда ты выглядишь как белая ворона в одежде, которая стоила дороже всей обстановки этой дыры. За окном, затянутым мутным, давно не мытым стеклом, моросил дождь. Грязная вода размывала сажу на мостовой городка Грейстоун — последнего оплота цивилизации перед границей Пустошей. Здесь заканчивались мощеные дороги и начиналась территория, изуродованная магией двадцать пять лет назад. Туда ему и было нужно. Вейс поправил воротник своего поношенного, но добротного сюртука из темно-синего сукна. Когда-то эта ткань стоила целое состояние в столице, под безопасным куполом Ориоса. Теперь же она была покрыта дорожной пылью и пахла сыростью. Кожа на его руках была бледной, почти прозрачной, и под ней отчетливо проступала вязь чернильных узоров — сдерживающие татуировки, набитые лучшими мастерами Арканума. Руны змеились от фаланг пальцев, уходили под манжеты и поднимались выше, к шее и сердцу. Сейчас они слабо пульсировали, наливаясь тревожным фиолетовым свечением. — Еще вина? — гаркнула над ухом подавальщица, женщина необъятных размеров с пятнами сажи на переднике. Вейс вздрогнул. Его ладонь, лежавшая на столе, инстинктивно сжалась. Дерево под его пальцами скрипнуло, и в ту же секунду из рассохшейся столешницы, пробивая лак и грязь, вырвался молодой, ярко-зеленый побег плюща. Он рос с пугающей скоростью, за секунду обвив палец Вейса. — Да, спасибо, — тихо ответил он, быстро убирая руку со стола и пряча её в карман. Побег тут же пожух и осыпался серым пеплом, не выдержав разрыва контакта с источником жизненной силы. Подавальщица подозрительно сощурилась, глядя на пепел, но ничего не сказала. В этих краях лишних вопросов не задавали. Здесь каждый второй был беглецом, а каждый первый — сумасшедшим, решившим искать удачи у границ проклятых земель. Когда подавальщица с грохотом опустила кружку, Вейс обратил внимание на её руки, и красные, распухшие от ледяной воды и тяжелой работы суставы. Ему стало её жаль. Не осознавая, что делает, он коснулся края стола рядом с её пальцами. Из дерева проклюнулся крошечный, пахнущий медом цветок арники — старинное средство от боли в суставах. — Это поможет, если заварить, — тихо прошептал он, прежде чем одернуть руку. Женщина фыркнула и смахнула цветок в грязь, не поняв его порыва. Вейс грустно улыбнулся. Привычка пытаться помочь была такой же неистребимой, как и его проклятие. Вейс отпил дешевого, кислого вина. Ему было двадцать пять, но в зеркале на него часто смотрел старик. Белые волосы — его проклятие, и его «благословение» с рождения — падали на лоб, скрывая усталые серые глаза. «Эдельвейс. Цветок, растущий на вершинах, где воздух чист и холоден». Мать любила повторять это имя, перебирая его пряди. Она верила, что белизна его волос — знак защиты. Знак того, что в День Разлома, когда буры ученых пронзили Эфирное Ядро и мир содрогнулся, какая-то высшая сила укрыла её дитя. Вейс горько усмехнулся. Высшая сила не укрыла его. Она наполнила его до краев. Он был живым проводником, сосудом, в который влили океан, забыв укрепить стенки. Три года. Прошло уже три года с тех пор, как он покинул дом. Три года с того вечера в оранжерее. Воспоминание накатило привычной волной тошноты. Он помнил запах жасмина и влажной земли. Помнил смех матери — она показывала ему новый сорт роз, который ей удалось вывести. В тот день ему было особенно плохо. Магия бурлила под кожей, требуя выхода, жгла вены, словно кислота. Он потерял контроль всего на мгновение. Мать не убежала, хотя он кричал ей, она позволила опереться на её руку. Вспышка чистого белого света. И вместо руки матери он сжимал ветвь дерева, проросшего сквозь её тело. Дикая, необузданная жизнь, убивающая всё на своем пути своей чрезмерностью. Отец не кричал. Арчибальд Стерлинг, глава одного из богатейших домов Ориоса, просто смотрел на сына, и в его взгляде умирало всё человеческое. «Убирайся. Найди способ исцелиться или сдохни в канаве. Но не смей возвращаться, пока ты — это ты». — Эй, белоголовый! Грубый окрик вырвал Вейса из воспоминаний. К его столу подошли трое. Местные наемники — «чистильщики». Те, кто ходил в Пустоши стрелять мутировавших кабанов и собирать редкие искаженные кристаллы. От них пахло потом, дешевым табаком и запекшейся кровью. — Ты занял наше место, — сказал вожак, коренастый мужик со шрамом через всю щеку. На поясе у него висел тесак, а за спиной — старое казнозарядное* ружье. — В зале полно свободных столов, — спокойно ответил Вейс, не поднимая глаз. Он чувствовал, как татуировки на груди начинают нагреваться. Стресс всегда ускорял поток. — А мы хотим этот, — ухмыльнулся второй, тощий и вертлявый. Он протянул руку и дернул Вейса за лацкан сюртука. — Ишь какой барин. Одежка-то дорогая, хоть и драная. Может, у тебя и кошелек тугой? — Пожалуйста, оставьте меня в покое, — голос Вейса дрогнул. Не от страха перед дракой, а от страха перед тем, что может случиться, если он начнет защищаться. — Я не ищу проблем. — Проблемы уже нашли тебя, красавчик, — прошипел вожак и замахнулся тяжелой кружкой. Вейс инстинктивно выставил руку, чтобы закрыться. Это был рефлекс, глупый и опасный. Время словно замедлилось. Он почувствовал, как эфир рванулся из кончиков его пальцев, разрывая невидимую плотину. Не было ни огненного шара, ни молнии. Воздух в таверне вдруг стал густым и сладким, пахнущим перезрелыми фруктами и гниением. Половые доски под ногами наемников взорвались. Из них с тошнотворным хрустом вырвались толстые, узловатые корни. Они двигались быстрее змей. Один корень обвил ногу вожака, другой ударил тощего в грудь, отбрасывая его к барной стойке. — Какого дьявола?! — заорал третий, отшатываясь и хватаясь за нож. Вейс в ужасе смотрел на свою руку. Татуировки сияли ослепительно-белым, кожа вокруг них покраснела, как от ожога. Из рукава его сюртука, прямо из ткани, прорастали мелкие белые цветы, тут же увядая и осыпаясь пылью. — Прочь! — крикнул он, голос сорвался на хрип. — Уходите! Корни не слушались его. Они жаждали жизни. Деревянная мебель вокруг начала пускать побеги. Стол, за которым сидел Вейс, зацвел буйным цветом, превращаясь в куст дикой розы, шипы которой были длиннее пальца. Вожак, чью ногу держал корень, взвыл и рубанул по дереву тесаком. Из надруба брызнул не сок, а светящаяся субстанция. Корень дернулся и сжался сильнее, послышался хруст кости. — Монстр! — взвизгнула подавальщица, роняя поднос. — Магов выродок! Вейс стиснул зубы, чувствуя, как носом пошла кровь. Он схватил себя за запястье правой руки, пытаясь физически задавить поток энергии. «Успокойся. Дыши. Ты не в оранжерее. Контроль». Он представил холод. Лед. Пустоту. Сияние татуировок начало угасать. Корни замерли, превратившись в обычное, хоть и уродливо искривленное дерево. Вожак наемников, скуля, выполз из хватки растения, волоча сломанную лодыжку. В таверне повисла мертвая тишина. Посетители вжались в стены. Все смотрели на Вейса. Только один человек в дальнем углу, скрытый густой тенью капюшона, даже не шелохнулся, продолжая крутить в пальцах монету. Но Вейсу было не до него. Во взглядах не было восхищения магией, только животный ужас и ненависть. Люди ненавидели то, что сделало их мир таким — сломанным, опасным. И сейчас Вейс был воплощением этой силы. Он медленно встал. Голова кружилась, каждый шаг отдавался болью во всем теле. Вейс на миг остановился возле вожака, баюкающего сломанную ногу. Ему хотелось присесть, коснуться перелома и срастить кость — он мог бы это сделать за секунду. Но он знал, что его прикосновение вызовет лишь новую панику. — Простите, — искренне сказал Вейс, глядя в полные ненависти глаза наемника. — Мне правда очень жаль. Он положил на поросший мхом стол одну из последних золотых монет. — Этого хватит на лекаря и на новую мебель. Никто не преградил ему путь. Люди расступались, вжимаясь в стены, словно боялись заразиться от него чумой. Вейс вышел на улицу, под холодный дождь. Вода приятно холодила горящее лицо. Он глубоко вдохнул сырой воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Очередной город, из которого придется бежать. Он посмотрел на свои руки. На ладонях остались следы пыльцы. Отцовские деньги истрачены. Кроме Пустошей, где в старых шахтах по слухам живет Отшельник, идти некуда — это последняя соломинка. Отшельник умеет управляться с Эфиром, а впрочем, может это всё россказни пьяниц. Сейчас Вейсу было уже всё равно. Он запахнул сюртук, скрывая сияющие под тканью узоры, и зашагал прочь от городских огней, туда, где во тьме угадывались искореженные силуэты мертвого леса. Там, где обычный человек находил смерть, он надеялся найти жизнь. Или, на худой конец, покой. В следах его сапог на грязной дороге, наперекор осени и холоду, распускались маленькие белые эдельвейсы.