Ert

Самиру поймали через пятнадцать минут после побега из школы. Не полиция, не военные — просто старая вахтерша тетя Зина, у которой рычаги давления были посильнее любого оружия. Она позвонила классной руководительнице, та — завучу, и вот Самира уже сидела в кабинете директрисы, сжимая лямки рюкзака и ненавидя весь мир. Кабинет был выдержан в стиле «дорого-богато-скучно». Дубовые панели, портреты президентов (людских, разумеется), идеально чистый стол и директриса Лариса Вениаминовна — женщина настолько гладкая и правильная, что казалось, её из пресс-формы выдавили. — Самира, чай будешь? — спросила она медовым голосом. — Нет. — Может, воды? — Тоже нет. Лариса Вениаминовна вздохнула, сложила холеные ручки на столе и посмотрела на Самиру с приторным сочувствием. От этого взгляда захотелось разбить окно и выпрыгнуть. — Мы все понимаем, тебе сейчас тяжело. Потеря близкого человека — это ужас. Но срывать уроки, хамить учителям, устраивать истерики в коридорах — это не выход. — Я не устраивала истерику, — процедила Самира сквозь зубы. — А что ты делала, когда кричала на лестнице на своего одноклассника? — Разговаривала. — С использованием ненормативной лексики? Самира усмехнулась, но усмешка вышла злой. — Вы про «блядь»? Извините, если я оскорбила ваши уши. Мой отец пропал, меня тратит время какая-то фигня в учебниках, а вы мне тут про маты втираете. Серьезно? Директриса поджала губы. Её лицо пошло красными пятнами — признак того, что доброта заканчивается и начинается административный ресурс. — Самира, я понимаю твои чувства. Но твой отец — военный. Он знал, на что шел. Такая работа. Ты должна быть сильной, должна держать себя в руках. Нельзя раскисать. — Раскисать? — Самира вскочила. Глаза её потемнели, в голосе зазвенела сталь. — Вы мне сейчас про раскисать будете говорить? Да вы моего отца в глаза не видели! Вы не знаете, как он на границе гнил, чтобы такие, как вы, в своих креслах сидели и чаи с медом гоняли! А теперь его нет, и вы мне: «держи себя в руках»? Пошли вы, Лариса Вениаминовна, со своим «держать»! Тишина в кабинете стала такой густой, что можно было ножом резать. Директриса медленно поднялась. Лицо у неё было белое, как мел. — Вон из кабинета, — сказала она ледяным тоном. — Завтра с родителями. Ах да, у тебя же теперь нет родителя. Тогда с опекой. И запомни, девочка: язык твой — враг твой. Умей молчать, если хочешь выжить в этом мире. Самира хотела ответить еще что-то, очень злое и очень точное, но внутри вдруг что-то щелкнуло. Силы кончились. Она просто развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что с портрета президента чуть не упала рамка. Домой она пришла уже в сумерках. Город шумел за окном, но в квартире было тихо. Слишком тихо. Даже холодильник гудел как-то обреченно. Самира бросила рюкзак в углу, скинула кроссовки и плюхнулась на стул у кухонного стола. На столе все еще лежала отцовская записка. «Люблю. Папа». Самира взяла её в руки, скомкала, потом разгладила обратно. Комок в горле стал размером с кулак. — Ну и где ты, а? — спросила она у пустоты. — Где тебя носит, старый упрямец? Тишина. И вдруг Самиру накрыло. Не горе — злость. Дикая, слепая, подростковая злость на весь мир. Она вспомнила сон. Эту спокойную, красивую морду. Эти глаза, которые смотрели на неё, как на игрушку. — Ах ты тварь, — прошептала Самира, и в голосе её зазвенела ненависть. — Думаешь, самая умная? Думаешь, в сны ко мне можно лазить безнаказанно? Она вскочила, оперлась руками на стол и заорала в пустоту: — Эй! Королева хренова! Выходи! Я знаю, ты слышишь! Ты же у нас всевидящая, да? Всезнающая? Выходи, сука, разговор есть! Ничего не произошло. Самира перевела дух. В голове было пусто и горячо. Она метнулась к ящику с кухонными принадлежностями, выхватила самый большой нож для разделки мяса — тот, которым отец всегда говорил пользоваться осторожно, «а то порежешься, дуреха». Вернулась к столу. Села. Положила нож перед собой. — Я серьезно, — сказала она уже тише, но не менее зло. — Я знаю, ты там. Выходи. Или я сама к тебе приду. А когда приду, знаешь что сделаю? Я тебе глаза выцарапаю. Поняла? Будешь знать, как в чужие головы лазить! Воздух в комнате изменился. Сначала Самира подумала, что ей показалось. Но нет — стало холоднее. Лампочка под потолком мигнула раз, другой, третий. И погасла. Свет шел теперь только из окна — тусклый, городской. А в углу кухни, там, где должна быть стена, начал сгущаться туман. Самира схватила нож. Сердце забилось где-то в горле, но она заставила себя сидеть смирно. Туман уплотнялся, приобретал очертания. И через несколько секунд перед ней стояла ОНА. Та самая женщина из сна. Вживую она была еще страшнее в своей красоте. Высокая, тонкая, как струна. Кожа светилась слабым голубоватым светом. Длинные серебряные волосы струились до пояса, будто живые. Платье, сотканное из лунного света и теней, переливалось в полумраке. Глаза — бездонные, фиолетовые, с вертикальными зрачками — смотрели на Самиру спокойно и печально. Королева Иных стояла в двух метрах от неё, сложив руки на груди, и не двигалась. Самира вскочила, выставив нож перед собой. Рука дрожала, но она сжала рукоять так, что побелели костяшки. — Не подходи! — крикнула она. — Я серьезно, тварь! Где мой отец? Королева молчала. Просто смотрела. — Я спрашиваю! — Самира сделала шаг вперед, нож рассек воздух. — Что ты с ним сделала? Зачем ты в моей голове? Отвечай, сука, или я... — Или что? — голос Королевы был тихим, глубоким, как океан. От него по коже побежали мурашки. — Ткнешь меня ножом, котик? — Еще как ткну! — огрызнулась Самира, но нож в руке дрогнул. — Ты думаешь, я шучу? Мой отец пропал! Ты являешься ко мне во сне! Я хочу знать правду! Королева чуть склонила голову. В её глазах мелькнуло что-то странное — не страх, нет, скорее интерес. Как у ученого, который нашел редкий экземпляр. — Твой отец жив, — сказала она просто. Самира замерла. — Что? — Я сказала, он жив. Но не здесь. И не там, где ты думаешь. — Где он, блядь?! — Самира шагнула еще ближе, нож почти касался платья Королевы. — Говори, или я... Королева не отшатнулась. Наоборот, она медленно подняла руку и очень аккуратно, кончиками пальцев, отвела лезвие в сторону. Её пальцы были холодными, как лед, но прикосновение оказалось неожиданно нежным. — Ты первая за сотню лет, кто посмел угрожать мне ножом на кухне, — в голосе Королевы послышалась легкая усмешка. — Храбрая. Или глупая. — Я злая, — выдохнула Самира, пытаясь вернуть нож на место, но рука будто онемела. — Очень злая. И если ты не скажешь, где отец, я... — Ты что? — Королева наклонилась ближе, и Самира почувствовала запах — холод, туман, и что-то сладкое, как цветы, растущие на могилах. — Убьешь меня? Ножом для мяса? Милая девочка, я живу больше 100 лет. Меня пытались убить мечами, ядом, магией и предательством. А ты пришла с кухонным ножом. Самира сглотнула. В груди боролись страх, злость и отчаяние. — Плевать, — прошептала она. — Просто скажи, где он. Королева выпрямилась. Её лицо стало серьезным. — Я не знаю точно. Но я знаю, кто его забрал. И это не мои люди. — А кто? Королева помолчала. Потом посмотрела Самире прямо в глаза, и в её фиолетовых зрачках плеснулась тревога. — Ваши же. Люди. Те, кто не хочет, чтобы правда вышла наружу. Твой отец что-то нашел на границе. Что-то, что он не должен был найти. И теперь они его спрятали. — Кто — они? — Самира сжала нож с новой силой. Королева шагнула назад, к туману. — Узнаешь. Если захочешь. Но знай: дорога будет опасной. И я не смогу тебя защищать. — А кто просит защищать? — огрызнулась Самира. — Я сама справлюсь. Королева улыбнулась — впервые по-настоящему. Улыбка у неё была странная: красивая, но какая-то... одинокая. — Знаю, — сказала она. — Потому я тебя и выбрала. Туман сгустился, фигура Королевы начала таять. — Стой! — крикнула Самира. — Как тебя звать хоть? Из тумана донеслось тихое: — Лерайн. Меня зовут Лерайн. И я буду ждать твоего решения, маленькая искра. Туман рассеялся. Лампочка под потолком зажглась снова. Самира стояла посреди кухни с ножом в руке, тяжело дыша. На столе лежала скомканная отцовская записка. За окном шумел город. А в голове звенел тихий голос: «Он жив. Но не здесь». Самира медленно опустила нож, посмотрела на лезвие, потом отбросила его в раковину. — Лерайн, значит, — прошептала она. — Красивое имя для суки, которая влезла в мою голову. Она села на стул, обхватила голову руками и застыла. Внутри боролись желание разрыдаться и желание бежать куда-то прямо сейчас, ломать двери, искать отца. Победило третье. Желание выжить и дождаться утра, чтобы начать действовать.