До какой синевы могут дойти глаза?

Помутилось от горести око моё, и все члены мои, как тень.

Книга Иова, глава 17, стих 7

      Чудовищные когти безжалостно вонзились в плоть и сжали грудную клетку в смертельных объятиях. Их убийственная острота была способна проткнуть лёгкие как воздушные шарики, но это показалось слишком лёгким: когти с холодной методичностью выдавливали весь воздух, запрещая даже грезить об очередном вдохе.              Оно всегда предпочитало медленную пытку мгновенной смерти, и оттого раз за разом терпело поражение. Утахиме освободила ингалятор из плена хитро закрывающейся сумки — кто придумал настолько неудобную поперечную молнию? — и снова победила в битве с собственным телом. Когти начали нехотя плавиться под водяным паром, а сердце захмелело от излишне страстного поцелуя с кислородом.              — Всё в порядке, — машинально прошептала Утахиме, опережая неискренне заботливые вопросы о самочувствии.              В ответ раздался звон равнодушной тишины, заполнивший весь салон автомобиля, и даже запах новенькой кожаной обивки не смог унять неловкость. Утахиме попыталась успокоиться: водитель, сосредоточенный на извилистой горной дороге, вполне мог не заметить её приступа удушья. Он точно так же мог не увидеть, как вздуваются голубые жилки на бледном лбу, не услышать, как свистящие хрипы вырываются из трепещущего горла, не почувствовать, как стремительно угасает жизнь на заднем сидении.              В конце концов, Утахиме признавала свою вину в случившемся — она с мазохистским постоянством оттягивала ингаляции до момента, когда тело попросту отказывалось вмещать в себя воздух и тем самым становилось для неё злейшим врагом. Ей доставляло мрачное удовольствие вечно бродить по острию самой жизни, будто так она однажды смогла бы доказать самой себе, что имеет право дышать.              Впервые за двухчасовую поездку Утахиме растерянно посмотрела в зеркало заднего вида, надеясь встретиться взглядом с молчаливым водителем, но тщетно — оставалось довольствоваться только незнакомой широкой спиной и краем левой руки, упирающейся в руль. Глаза ужалило одно незначительное, можно даже сказать крошечное, несоответствие, которое в любой другой ситуации объяснилось бы простой невнимательностью или же излишним воображением. Кисть водителя — чрезмерно холёная, никогда не знавшая тяжелого труда — отягощалась лишним пальцем. Утахиме сперва показалось, что этот чудной недуг был лишь наваждением, но реальность тактично напомнила о себе: шестой палец резко вздрогнул, а затем погладил соседствующий мизинец. Отчего-то ей стало мерзко, а следом — стыдно.              Она спешно вернулась к изучению монотонного пейзажа. За мгновения её очередного-прощания-с-жизнью вид полузаснеженных гор не переменился — в окне мелькали всё те же угрюмые исполины, прикрытые обветшалым саваном. Их бесконечно уставшие тела выпирали сквозь снег, напоминая гнойные нарывы, и от этого Утахиме становилось ещё дурнее. Вместе с воздухом из головы будто вытекли все светлые мысли, и лишь зимнее солнце воспоминаний мерцало на задворках сознания.              

***

             Это был конец ноября, но природа словно отказывалась принять приближающийся летаргический сон: на деревьях ещё висели ошметки листьев, пожухлая трава в напускной бодрости торчала из-под густой слякоти, и даже робкие лучи прикасались к земле с какой-то особенной нежностью. Невозможно придумать времени, более подходящего для похорон скромных остатков своей семьи.              Утахиме не помнила родителей — те скончались инфантильно рано, оставив после себя лишь кривой шрам, едва не разрезавший лицо как яблочную дольку. Его угрожающий вид как бы намекал, что забвение было далеко не самым худшим вариантом.              Всю сознательную жизнь она провела с бабушкой и дедушкой по материнской линии. В такой жизни не было ничего примечательного: тихие прогулки по пыльным улицам, молчаливые вечера за игрой в го или сёги, редкие ссоры из-за бытовых пустяков. И хотя Утахиме не пугала эта беспросветная скука, когда оба старика преставились — в один день, совсем как в мрачных сказках про любовь — она впервые вздохнула полной грудью. И сразу же разразилась страшным кашлем на всё кладбище.              — Утахиме Иори, правильно? — бойко оттараторила незнакомая красотка, протягивая бумажный платок. Невзрачный деловой костюм и подчеркнуто официальный пучок не могли утаить помпезную роскошь своей владелицы, непозволительно хорошенькой для похоронной церемонии.              — Ну? — промычала Утахиме, игнорируя благородный жест.              Бумажный платок завис белым флагом, однако незнакомка не придала этому случайному символизму и толики значения.              — Я из социальной службы, хотела обсудить вопрос о дальнейшем попечительстве над вами. Ввиду юного возраста, вы, к сожалению, всё ещё не являетесь полностью дееспособным гражданином, а потому...              — Вы не из социальной службы, — Утахиме не стала дослушивать бездушный треп, и выпалила первое, что пришло в голову.              Незнакомка стушевалась. Неужели..?              — Он предупреждал, что вы сразу же догадаетесь, — в воздухе повисло тихое признание, и в половину не такое смелое, как четко очерченные багровые губы, с которых оно сорвалось.              Угадала. Утахиме уже давно перестала удивляться своему странному «дару»: она словно делила тело с сущностью, что легко выявляла хитросплетения вымысла в полотне реальности. Так и сейчас, первое предположение, брошенное скорее наугад, каким-то чудом оказалось верным.              — Он?              — Ваш дядя... Понимаете, он очень хотел приехать на похороны и сообщить обо всём лично, но, к сожалению, из-за плотного графика...              Сквозь тысячу формальных сожалений продиралось странное рвение давно позабытого родственника взять Утахиме под своё крыло. До совершеннолетия, конечно же. И, конечно же, всё было схвачено: начиная от той самой социальной службы (ведь это последний живой родственник!), заканчивая лечащим врачом Утахиме (горный воздух безусловно пойдет вам на пользу). Потусторонняя сила или же хорошие связи дяди — неважно, что именно — направляли Утахиме прямиком в объятия кровных уз.              Будто бы всем стараниям назло Утахиме не знала ровным счётом ничего о своём будущем опекуне. Она даже не могла с уверенностью сказать, как его зовут — кажется, фамилия, что возникала в её жизни два-три раза за год скромной подписью на старомодной праздничной открытке, звучала как масло или лето (или и то и другое). Дядя приходился родственником по запрещенной для обсуждения отцовской линии. И, если о матери Утахиме знала хотя бы утрированный набор прилагательных «добрая», «общительная», «заботливая», то отец оставался извечной загадкой, скрытой молчанием стариков — что уж говорить про его родственников. Всех устраивал такой расклад, и оттого теперь Утахиме оставалось лишь удивляться, что человек, до сих пор старательно избегавший любых встреч, теперь так активно заманивал её к себе.              Он жил на самом севере страны. Утахиме даже не доверили точного адреса, заверив, что её транспортировка — забота личного водителя. Всё происходило в такой лихорадочной спешке, что Утахиме, привыкшей к размеренной жизни, укачивало от происходящих перемен. Или от извилистой горной дороги.              

***

             — Можете остановиться ненадолго? Меня сейчас... — она прикрыла рот ладонью, едва сдерживая подступающую рвоту.              И снова лишь тишина — теперь уже откровенная издёвка над её страданиями. За эти роковые мгновения Утахиме сочинила в голове столько ругательств, что даже если бы водитель оказался полностью глухим, хоть какая-то их часть обязательно дошла бы до его ушей. Как жаль, что ком в горле мешал воспроизвести и малую часть её негодования.              К счастью, этого не потребовалось: автомобиль резко затормозил, и чья-то чужая рука открыла дверь за мгновение до того, как Утахиме приготовилась испортить салон содержимым своего желудка.              Именно поэтому оно пролилось на асфальт и совсем немного на чужой замшевый кроссовок.              — Признаюсь, я немного не так представлял нашу первую встречу, моя милая, — прожурчал незнакомый голос над головой. В его нарочитой игривости скрывалась пугающая сила, и отчего-то Утахиме не хотелось узнавать, на что способен обладатель столь волнующей хрипотцы.              Она медленно подняла голову, вытирая желудочный сок с губ, и заглянула в такое же незнакомое, как и голос, лицо. Все его мимические мышцы находились в странном напряжении, пряча в идеальной геометрии невысказанную эмоцию. Из-под полупрозрачной кожи проглядывал мудрёный узор синеватых вен, особенно выпирающий у печальных лиловых глаз и строгих выпуклых скул. Лицо при этом возрастном украшении было одновременно и живым, и мёртвым — на нём полностью отсутствовали морщины, точно само время отказалось пускать трещины по изящной фарфоровой маске. Волосы представлялись и вовсе отдельным существом с собственной душой: их непокорные волны выбивались из зализанного хвоста, обрамляя своего непризнанного владельца антрацитовой аурой. Он носил своеобразный траур в чёрной водолазке, выгодно подчёркивающей его высушенную фигуру, и чёрных спортивных штанах, так некстати брендированных белыми лампасами. Казалось, что подбор настолько простой одежды делался с одним намерением — оттенять эксцентричную красоту.              — Ты до неприличия похожа на мать, — большой шершавый палец бережно стер остатки рвоты с щеки.              Утахиме постаралась выпрямиться, чтобы хоть как-то организовать своё тело, вымученное долгой поездкой.              — А вы..?              — Сугуру Гето. Прошу прощения, было глупо ожидать, что ты вот так просто узнаешь меня.              Информация пережёвывалась непозволительно медленно. Настолько медленно, что тонкие губы Гето успели расплыться в жалостливой улыбке, и тогда Утахиме на мгновение показалось, будто она скоро возненавидит его.              Он попросил впредь обращаться исключительно по имени, словно стараясь ещё сильнее смутить свою консервативную племянницу.              

***

             Сугуру всю жизнь прожил в, как он любил выражаться, творческой коммуне, основанной его дальним родственником, — у Утахиме уже начинал дергаться глаз от представления подлинных масштабов своей родословной, корни которой совсем недавно считались выкорчеванными до основания. Под покрытой претенциозным налётом «творческой коммуной» скрывался обветшалый особняк, населенный чудаковатыми персонами. И хотя со стороны эти безусловно творческие личности были похожи на самых обыкновенных молодых людей — громких, энергичных, немного наивных — всё менялось, стоило упомянуть некий «танец тьмы».              Танец тьмы, он же буто, был единственной связующей одержимостью всех обитателей коммуны. Он стирал личности, играл телами, отбирал свободное пространство. Речь шла не о банальном фанатизме, в котором теперь стало модно обвинять любого увлечённого человека, — пусть исполнители буто никогда не говорили напрямую о своей тёмной страсти, можно было с уверенностью сказать, что любой из них умер бы от невозможности танцевать.              Утахиме не понимала и половины призрачных высказываний, слетавших с губ Сугуру назойливыми птичками. Казалось, что на самом деле он стремился не объяснить нерадивой Утахиме суть танцевального авангарда, а лишь взбить сумбур в несчастной голове до образования сливок вместо мозжечка. В конце концов, можно сколько угодно рассказывать больному проказой про прелести жизни, но это и на шаг не приблизит его к долгожданному выздоровлению. Да, пожалуй, именно прокажённой себя Утахиме и чувствовала. Все эти воспеваемые из каждого угла потаённые тени, бессознательные энергетические течения и материализации телесных глубин не имели ничего общего с её нормальностью.              — В какой-то степени это моя вина, — промурлыкал одним пурпурным вечером Сугуру, когда Утахиме снова пришла в его импровизированный кабинет жаловаться на свою новую реальность. — Ты ведь до сих пор не видела ни одного нашего танца.              — Не думаю, что это хорошая идея, — она тихо вздохнула, залезая с ногами на широкий подоконник. — Я — человек, бесконечно далёкий от всякого такого... искусства, и, боюсь, ты только ещё больше разочаруешься во мне, если увидишь мою реакцию на...              Предложение никак не хотело заканчиваться. Слова застревали где-то между убывающим солнцем за окном и горстью перезрелых виноградин на столе. Взгляд Утахиме метался от звезды к плодам, от плодов к звезде, совсем как теннисный мячик на корте.              — Реакцию на..? — Сугуру задумчиво покрутил одну из наиболее крупных виноградин между пальцами. — Ну же, не стесняйся, назови наши танцы честно — полной ерундой, откровенной чушью, бессмысленной галиматьёй.              О нет, на языке Утахиме вертелись куда более точные (и оттого нецензурные) выражения.              — Извини, — Утахиме отвернулась, делая вид, что унылый вид из окна на голые деревья интересует её куда сильнее испытующего гиацинтового взгляда. — Я слишком простая для тебя, Сугуру. Мне нравится бейсбол и дурацкие детективы. Лучше бы мне поскорее уехать, а всё то непродолжительное время, что я провела здесь будем считать неудачным сном.              Довольная своей вскользь оброненной метафорой Утахиме никак не ожидала, что за ней последует такая угрюмая тишина. Она чувствовала затылком, как нечто извне упирается в её болезненное тело, желая перетереть шальные мысли в порошок.              — Тебе здесь настолько плохо? — потусторонний шёпот обжёг её мочку.              Бесшумностью походки Сугуру мог потягаться с бесплотными духами. Он приблизился вплотную к Утахиме так близко, что можно было разглядеть полупрозрачный пух на его впалых щеках. Однако даже при самой макроскопической съёмке было невозможно разгадать тайну Сугуру Гето — его истинный возраст. Этот вполне естественный вопрос пришёл в голову Утахиме непозволительно поздно, когда Гето уже нависал над ней жуткой тенью.              — Ну так что?              — Извини, Сугуру, я не это имела в виду.              — Тебе здесь плохо?              — Нет, но...              Он громко хлопнул в ладони, разгоняя застоявшийся воздух. Было поздно — его резкая перемена настроения заставила Утахиме оцепенеть.              — Знаешь, Иори... — его брови едва заметно сдвинулись по направлению друг к другу. — Иори, надо же, такое бессмысленное имя, совершенно тебе не подходит, милая. Так, о чём это я? Ах да, всё о тебе же, моя хрупкая темноглазая любовь. В буто, который, ты пока не оценила по достоинству, вовсе не нужно разбираться. Скажу больше, все эти убогие «разбирающиеся» критики и искусствоведы — не более, чем пустоголовые онанисты, и до понимания истинного искусства им нужно будет прожить две или даже три твоих жизни.              Утахиме смогла лишь издать смущённый гортанный звук — нечто среднее между сдавленным смешком и едва сдерживаемым криком.              — Всё ещё неубедительно, да? — Сугуру вновь посмотрел на виноградину в своих пальцах, точно пафосный монолог предназначался именно ей. — Мне нравится, что невежды называют наш танец тёмным. В этом даже есть доля правды. Чем больше мрака в человеческом сосуде, тем ярче он проявляется в каждом движении. Быть может, ты этого и не замечала в своей мирской жизни, отвлекаясь на всякие глупости, но, поверь, буто всё расставит на свои места — это апофеоз тьмы в теле человека.              Между их лицами оставались крошечные просветы окровавленного солнца и тогда Сугуру прильнул своими иссушенными губами к уголку рта Утахиме. Сердце залихорадило при отсчёте последних мгновений старого мира; быстрые и одновременно тяжёлые удары превращали всё-всё в труху. Рот приоткрылся сам по себе, как у примитивной куклы, и в нём тут же оказалась главная героиня оконной зарисовки — виноградная ягода размером с перепелиное яйцо. Её приторная сладость была такой же реальной, как мираж после дневной дрёмы — она скользнула своим овальным телом по языку и сразу провалилась в горло.              — Не скромничай, Иори, в тебе очень много тьмы. Уж я-то знаю.              Утахиме почудилось, будто она действительно вылетела из кабинета (из щиколоток определённо выросли крылья, как у греческого божка), и всё же эти слова сумели догнать её пылающие уши.              Коридоры здесь были широкие и прямые, напрочь лишённые архитектурных изысков, но именно теперь голые кирпичные стены разинули свои терракотовые пасти. Утахиме чувствовала, как виноградина двигалась по телу, пересекая пищевод, ныряя в желудочный сок, блуждая в лабиринтах кишечника. От порочного плода разносился глянцевый холод, норовивший отпечататься в каждой клетке, чтобы Утахиме не смела принять произошедшее за минутное помешательство.              Она не могла точно сказать, что стало причиной первобытного ужаса в её душе: поцелуй с флёром кровосмешения, насильно вложенный виноград в рот или же речи о какой-то внутренней тьме? Вся сцена была болезненно неправильной, и каждый её элемент мог бы сойти за горячечный бред. Но как бы Утахиме не щипала себя в надежде проснуться, она добилась лишь красноватых полумесяцев от ногтей на предплечье.              Комната Утахиме вдруг оказалась прямо перед своей владелицей, будто бы всё устройство особняка переменилось ради этой встречи. Четыре стены приветственно выдохнули на неё едкий табачный дым.              — Ты бы хоть проветрила, — раздосадовано пробормотала Утахиме своей бледнолицей гостье. Из дымной пелены виднелась только гладкая макушка цвета ссохшегося каштана.              — Извини, — заскрипела она вместе со спешно открывающимся окном. — Никак не могу привыкнуть, что я здесь больше не живу.              Утахиме прокашлялась, искренне надеясь, что её негодование от прокуренной комнаты может затмить собой виноградный инцидент.              — Сёко... — язык предательски запнулся. — Иэйри, мы ведь уже говорили об этом. Быть здесь — не мой выбор. Я люблю, когда ты заходишь ко мне, но пойми наконец: твоя дрянь меня убивает.              — Брось, это просто небольшая профилактика для твоих никудышных лёгких, — Сёко бросила сигарету в камин, вызывая недовольное шипение у языков пламени. — Ну, как всё прошло? Сугуру согласился отправить тебя... куда ты там хотела отправиться?              — Уже неважно, — новая волна воспоминаний сбила Утахиме с ног прямиком на неубранную постель.              — Не раскисай, Сугуру в принципе невозможно переубедить. Хотя в какой-то момент я даже поверила, что ты справишься с этим. Всё же, с самого первого дня он смотрит на тебя так, что кажется, попроси ты у него звезду с неба, и само солнце окажется на твоём пороге к следующему утру.              — Звучит мерзко, — Утахиме накрыла глаза тыльной стороной ладони.              — Ладно, сейчас ты явно не в настроении. Позови, когда угомонишь свой подростковый максимализм.              Дверь тихонько хлопнула, и тогда Утахиме позволила себе облегчённо выдохнуть. Сёко ничего не заметила. Впрочем, это было неудивительно: увлечённые художники вроде неё редко видят хоть что-то за пределами собственного носа. Она напоминала Утахиме уличную кошку, слегка облезшую, но пока ещё способную на мурлыканье. Сёко неумело делала вид, что ей, в общем-то, плевать на общение, а постоянная компания Утахиме и вовсе раздражает. Но каждый раз после неуместной колкости или откровенного хамства она возвращалась с поджатым хвостом едва день успевал смениться вечером. Её отчаянно тянуло к незатейливым разговорам, абсурдным шуткам и даже красноречивому молчанию. Как бы Сёко ни пыталась выставить Утахиме недалёким дитем, сама она была не многим старше, и оттого их странная связь становилась неизбежной.              Но довольно об Иэйри Сёко — хотя она безусловно была бы рада узнать, что занимает мысли Утахиме.              В отличие от Сёко комната смотрела на Утахиме с осуждением. Особенно хорошо этот укор передавала голая кирпичная стена напротив кровати. Она медленно двигала искрящимися желваками в камине, а её стройные ряды кирпичей отчетливо виднелись плотно стиснутыми зубами неведомого чудовища. Утахиме никогда не встречала кирпичных построек в своём родном городе; здесь же первое впечатление от ржавого цвета, мясистой шероховатости и неестественной упорядоченности вызвало смутную тревогу. Стены во всём особняке были монструозно толстыми, и казалось, что они удерживают в себе даже свободолюбивый ветер.              Утахиме искренне пыталась задремать, но под её плотно сомкнутыми веками отчаянно проступала упорядоченная обожжённая глина. Небо темнело по-зимнему быстро, и уже скоро вся комната была погружена в безликую тень, лишь слегка опаляемую умирающим каминным огнём. К сожалению, кирпичным глазницам вовсе не нужен был свет для того, чтобы буравить Утахиме слепым взглядом. Ей казалось, что она сходит с ума. Она слышала зловещий шёпот среди швов плотной кладки, ощущала неуловимое движение в спёртом воздухе и продолжала чувствовать непереваренный виноград, запертый в её теле так же, как она была заперта в этой комнате. В затуманенной голове не было и намека на сон, а любые попытки призвать его оборачивались приступами удушья. Прошёл не один час, прежде чем Утахиме подняла своё тело — из него будто бы выдавили саму жизнь — и подошла к проклятой стене.              Дрожащая ладонь медленно прикоснулась к ребристой поверхности. Её отрезвляющая прохлада не сильно отличалась от каменной породы, которая часто встречалась Утахиме на туманных пляжах рядом с её старым домом.              — Какая глупость, — прошептала Утахиме и прильнула всем телом к стене, расплываясь в неуклюжих объятиях. Она бы обрадовалась, если бы глина вернулась к своей природной мягкости, чтобы в ней можно было увязнуть навсегда.              И тут, будто бы назло, изрубцованную щеку встретило тепло — слишком живое, чтобы бездушный кирпич мог долго его удерживать. Утахиме отшатнулась и снова взглянула на стену: за ней точно что-то скрывалось. То, что беззастенчиво смотрело прямо в душу, не смыкая глаз.              Ну хватит.              Утахиме набрала побольше воздуха в лёгкие и схватила кочергу, словно специально прислонённую к стене-мучительнице. Удар, разрезающий воздух, за ним ещё один, и так до бесконечности — рука будто бы переняла бесчувственность у чугуна. Кирпичное тело быстро поддалось злости Утахиме, и совсем скоро начало выплёвывать свои рыжие зубы.              За его уродливой пастью Утахиме встретила Осязаемую Тьму.              ***              — Иори, ты собираешься проспать здесь всю оставшуюся жизнь?              Сёко взяла на себя роль докучающего светила, сжигающего любые сны своим жаром. Утахиме молча наблюдала за тем, как деловито она раздвигала шторы, открывала форточку, убирала разлетевшуюся золу и всё продолжала что-то причитать себе под нос.              Теперь дыры не было.              Прошло уже несколько дней, но тот странный сон — дурной настолько, что вполне мог бы оказаться реальным — прожёг в памяти Утахиме уродливое клеймо. На утро стена оказалась образцово гладкой, без малейшего намёка на ночные побои. Ни трещинки сомнений, ни пылинки последствий. Но не вся реальность минувшего дня перетекла в реальность нынешнюю. Кочерга пропала. Пропала основательно, потому как никто не смог предположить, куда она делась, а комната лишь виновато демонстрировала свои, пусть и потаённые, но всё же пустые углы.              Утахиме старательно отгоняла новорожденные страхи, глядя на собственное отражение в мутном зеркале. Зубы машинально покусывали нижнюю губу, успевшую распухнуть от этого нервного ритуала.              — Ужасно, просто ужасно глупо тратишь время, — Сёко тяжело вздохнула и подошла к двери. — Сугуру уже давно собрал всех и ждет только тебя.              На самом деле Сёко было плевать и Утахиме отлично знала об этом. А ещё знала о том, что Сёко примет её за сумасшедшую, если раскроет истинные причины медлительности. Несмотря на старания потусторонних сил, в Утахиме жили призраки сомнений: она отказывалась принимать всё произошедшее за наваждение. После той ночи в комнате что-то переменилось. Теперь, находясь здесь, Утахиме чувствовала себя рыбкой в аквариуме — чей-то пытливый взор то и дело оценивал её со всех сторон. И даже сейчас, когда Сёко нервно металась из угла в угол, совсем как сиамский петушок, невидимая нахальная ухмылка пронзала черепную коробку Утахиме.              

***

             В зале для репетиций сохранялась полутьма, как бы приобнимающая всех своими дружелюбными охристыми тенями. Утахиме впервые увидела труппу целиком. Это были молодые люди без определённого возраста, тихо перешёптывающие друг другу какие-то сущие пустяки. Они напоминали клубок из цветастых мышц, только и ждавших, когда центральный нерв призовёт их к движению.              Сугуру Гето — единственное чёрное пятно — держался в отдалении. Свет нежно рассеивался по алебастровой коже, придавая его чертам плавность буддийских изваяний. Порочный поцелуй ненадолго отвадил его от Утахиме, и оттого приглашение на репетицию звучало как насмешка (пусть Утахиме и услышала это приглашение не от него лично).              Она рассматривала Сугуру слишком долго, в конце концов столкнувшись с лиловой прозрачностью глаз.              — Наконец-то вы пришли! — он широко улыбнулся, и перевёл взгляд на труппу. — Наверняка кто-то ещё не познакомился, так что хочу представить вам свою племянницу — Утахиме Иори. Я уверен, что в ней скрыт огромный потенциал, и быть может, она когда-нибудь захочет к нам присоединиться. Прошу, будьте к ней добры.              Невнятное переплетение нескольких голосов поприветствовало Утахиме, после чего репетиция всё же началась.              Танцевальная постановка носила мрачное название — Слеза, нисходящая в Преисподнюю. Это была история о том, как последняя слеза человека, приговорённого на казнь, проходит сквозь толщу земли, чтобы оказаться в настоящем аду. Она спускается всё ниже, круг за кругом, пока, наконец, не иссыхает от жара адского пламени. И если вольный пересказ от торопившейся на тренировку Сёко нёс в себе хоть какую-то смысловую нагрузку, то танец, который якобы должен был иллюстрировать все эти события, поначалу казался одним сплошным недоразумением.              Хотя бы потому, что обещанной Слезы в постановке не было вовсе (как и хоть какого-то музыкального сопровождения). Была земля — тела, со стёртыми понятиями о гендерной принадлежности, хаотично лежали в позе эмбрионов. Была преисподняя — всё те же тела вставали в полукруг, спиной к зрителю, демонстрируя инфернальное дребезжание мышц от позвонков до лопаток. Был даже адский смотритель — долговязый юноша с чёрными синяками под глазами, который пытался угнаться за ускользающей Слезой-невидимкой, и каждый раз терпел поражение. Упав на пол (в очередной раз!), он вдруг встретился взглядом с Утахиме. Его бесцветный взгляд обронил несколько недобрых искр.              — Я всё понял, Сугуру! — он резко вскочил, нарушая общий ход сюжета. — Ни за что! Этого ни за что не будет!              — О чём это ты? — в спокойном голосе Сугуру чувствовалась незримая сила, так сильно контрастирующая с истеричным криком танцовщика.              — Только не говори, что просто так привел к нам эту девчонку! Ты хочешь сделать из неё Слезу!              Губы Сугуру растянулись в сочувствующей улыбке.              — Ах, ну если ты всё понял, тогда...              — Этому не бывать! Как же так, ты ведь обещал, что мы не заменим Её... что мы не будем отдавать никому Её роль в дань уважения, — слова дрожали так, будто удерживали целый поток слез, вполне осязаемых, в отличие от одноимённой героини танца.              — А теперь успокойся и выслушай меня, Юта. Мы все ужасно скорбим. Не существует слов, которые могут передать боль от потери нашей драгоценной подруги. И, если бы это было возможно, я бы никогда не подумал о возможной замене, — Сугуру мрачно покачал головой в такт своим мыслям. — Но, пойми, мы не можем так бездарно тратить время труппы на наши внутренние конфликты. На сегодня ты свободен, зайди ко мне после репетиции.              Юта тихо выругался, проклиная весь этот чёртов мир, и быстрыми нарочито громкими шагами вышел из зала.              С руки Утахиме упала капля пота, оставив на полу влажный труп в форме кляксы. Вода будто бы рвалась покинуть тело — быть может, уподобившись изюму, Утахиме смогла бы унять эту мучительную неловкость? Она решила сейчас же подойти к Сугуру, чтобы устранить возникшее недоразумение: невозможно стать центральной фигурой танцевальной постановки, не обладая ни музыкальным слухом, ни чувством ритма. Но Утахиме не смогла сделать и шаг в сторону, ступни точно приклеились к полу, и ей оставалось лишь наблюдать за знакомой лисьей улыбкой.              Сугуру как бы передавал через всё пространство зала, что попытки вмешаться сейчас обречены на провал, а невидимый барьер, что он воздвиг своим сухим «продолжаем с третьего акта» к труппе, вполне мог раздавить любого несогласного.              Третий акт — Дьявольское пламя — начинался с плотного кольца из человеческих тел. От безжалостного огня слеза должна была испариться окончательно, и драматично резкие движения танцовщиков подчеркивали эту неизбежную гибель. Их руки извивались так, словно из них вытащили все кости, и жар, который так безумно искрился на кончиках пальцев (или всё же языков пламени?) впивался в нутро смотрящего, въедался в его глаза, не оставляя, в сущности, ничего кроме угольного треска.              Стены зала начали плавиться. Изголодавшееся пламя затанцевало по раскаленному полу, выискивая желанную жертву.              Утахиме тонула в сизом дыму. В настоящем сизом дыму, что обжигал слизистую и царапал горло. Этого просто не могло происходить, ведь никакого огня на самом деле не существовало, вместо него был лишь ненормальный авангардный буто, и всё, и всё, и всё, и всё.              Боже, она ведь сейчас умрет.              Эта мысль обожгла её сильнее, чем беснующийся пожар танца, и тогда Утахиме, отыскав в себе остатки сил — тех самых, что обычно уходили на войну с дыханием, побежала прочь. Кажется, она в кого-то врезалась по пути, кто-то умолял её остаться до конца, но всё же кем-то открылась дверь, и тогда Утахиме оказалась на свободе.              Она продолжала бежать целую бесконечность, подчиняясь примитивным инстинктам, призывающим мчаться так долго, пока не остановит задыхающееся сердце.              И снова перед ней оказалась дверь её комнаты. Утахиме мгновенно укрылась от обжигающего страха за любезным замком, правда, так и осталась стоять на пороге.              Всё потому, что в стене вновь зияла дыра, полностью повторявшая форму из кошмарного сна. При свете дня её очертания походили на бесформенную кляксу — уродливые трещины дотягивались одновременно и до потолка, и до пола, едва не доползая до ног Утахиме. Рядом валялась, подобно кисти у неудавшейся картины, пропавшая кочерга, выпачканная в сумрачной саже.              Утахиме чертовски не хотелось двигаться в сторону бездны, но та слишком настойчиво взывала к себе, и ноги сами поплелись навстречу чёрной судьбе.              Из дыры клубилась мгла, такая густая, что казалось, будто она может поглотить весь свет в комнате — если только захочет.              И тут на Утахиме посмотрели. Шесть глаз, нет, шесть пустых глазниц.              Они были одинаковой идеально овальной формы, отполированные до зеркального блеска, сияющие во тьме, как драгоценные звезды в разряженном воздухе. Недвижимые настолько, что пространство вокруг них казалось живым организмом, и каждая крупинка воздуха металась как в лихорадке. Глазницы ни человеческие, ни божественные. Пугающие своим греховным совершенством.              Их можно было бы принять за обезумевшую галлюцинацию, вызванную кислородным голоданием или помрачением рассудка, если бы только не пронизывающий взгляд прямиком из адских глубин. Лишённые стекловидных тел, они видели насквозь всё: бренное мясо, скрывающее кости, запутанные мысли, спрятанные в черепной коробке.              — Отчего ты одна, и нет никого с тобою?              Звук голоса переливался из слога в слог голосами бесчисленных существ. Он затмевал разум и перебивал сердцебиение. И всё же его звучание не оскверняло белый свет, оставаясь лишь отдалённым звоном в голове Утахиме.              Она рухнула на колени перед самым разломом. По телу медленно разливалась ядовитая отрешённость: не хотелось ни кричать, ни бежать. Только смотреть в эти бесконечно пустые глазницы, отсчитывая последние мгновения собственной жизни.              — Не отвечай, создание праха. Я уже вкусил твою слабость. Ты, как говорилось когда-то, полевая лилия. Твоя кожа как полевая лилия, твой запах как полевая лилия, твоё отчаяние как полевая лилия. Я бы мог оторвать твою голову как полевой лилии. Но я не буду этого делать.              — Почему?              — Я не люблю цветы.              

***

             Ей до жути не было страшно. Было, возможно, немного забавно, ведь совсем недавно у неё стыла кровь от сексуально-туманных разговоров с дядей, а теперь страх смерти в её груди легко переплавлялся в абсолютную пустоту. Всему виной — кирпичная клетка Сугуру, от которой исходило столько безнадёжного мрака, что собственная смерть уже казалась Утахиме исключительно вопросом времени.              — Кто ты? — прошептала она, вглядываясь во мглу.              Он был Шестой трубой Конца, Демоном, предшествующим Последнему, Аваддонским Посланником, обязанным беречь юдоль скорби до той поры... Впрочем, Утахиме очень быстро потеряла интерес к его бесчисленным именам.              — Но ты, принцесса, можешь называть меня просто — шестиглазым, — стоило Утахиме представиться, как Он тут же причислил её к особам королевских кровей. После этого Ему уже было невозможно доказать, что времена переменились, и все некогда говорящие фамилии остались лишь призрачной формальностью.              Утахиме на мгновение показалось, что одна из пустых глазниц подмигнула ей. Омерзительно. Кажется, совсем недавно она видела нечто столь же богопротивное.              — У тебя ведь нет глаз.              Его изувечили. Если верить Его словам, Он пробудился в этом холодном краю, когда земля ещё пряталась под толщей ледяного невежества. То были дни блаженства: солнце редко обращало внимание на Его необходимые, но скромные злодеяния. От скуки Он мог заставить небо трепетать огненными молниями несколько десятилетий, выпустить на свет крылатых тварей из своих прежних владений, умертвить всех младенцев в ближайшей деревне. Однако это зло быстро утратило для Него сладость — Он стал изощреннее, обратив свой губительный взгляд на мечтательные души. Он как бы невзначай делился тлетворным гением, а затем наблюдал за последствиями, подстерегавшими несчастных людей, что вкусили Его запретные плоды. Расстройства ума, гонения, казни — Его долго забавляли вспышки человеческих слабостей. Но и это веселье вскоре наскучило Ему, и, в конце концов, Он остался лежать в земле, ожидая своего часа, не прикасаясь к чужим судьбам и всё больше напоминая несчастную тень. И именно тогда Его, уставшего и подавленного, настиг злой рок: местные жители, обеспокоенные истлевшей почвой, пригласили монаха для изгнания порока с их земель.              — Он был самим очарованием, — при этих воспоминаниях глазницы вдруг вспыхнули цветами из других миров. — Такой юный и чистый, этот монах действительно надеялся изгнать меня — святая простота! Сама понимаешь, принцесса, я не мог не испортить его. Я увлёк его своими речами, как делал это уже не одну сотню раз. Он не мог прожить дня без меня, и всё же продолжал грезить о том, чтобы я безвозвратно исчез. Можно сказать, меня даже интриговало, что он хочет предпринять, и в один из таких никчёмных дней, как этот, я лишился всех своих глаз.              Потому что Его было невозможно изгнать. Потому что, потеряв свои глаза, Он был не опаснее саранчи, отбившейся от стаи.              — Но мою силу так просто не уничтожить, принцесса. Всё же я — существо иного порядка. Он построил это уродливое место, чтобы сдержать меня, усложнить мне поиски глаз. Но я чувствую, они где-то рядом, запрятаны в закромах этой зловонной глины, даром её обожгли в священном огне. Но, поверь, когда я найду их...              Для существа, лишённого рта, Он был убийственно разговорчивым.              — Как же я устала, — не сдержалась Утахиме. — В этом месте так много пафоса, что у меня больше нет никаких сил.              Он тут же притих, выжидая сокрушительную паузу. В мгновение комнату охватила всепоглощающая космическая тишина, прерываемая вспышками в обескровленных глазницах.              — Ты права, принцесса, довольно пустословия. Давай же перейдем к сути нашей судьбоносной встречи.              Из непроглядной тьмы разлома выступил тонкий дымчатый шлейф. Поначалу полупрозрачный, он вдруг стал наполняться сумеречной мглой: тени из всех углов устремились к этой безжизненной культе, чтобы придать ей демоническую форму под стать владельцу. Чернильные мышцы с жутким треском, пробирающим до самых костей, натянулись на витиеватое предплечье и собрались острым клином на выпирающем локте. Длинные когти, полностью заменяющие человеческую кисть, дробились на жилистые связки, всё больше напоминая жуткие цепи, покрытые шипами. Плоть, сотворённая тенями, будто бы стремилась скрыть свою нечестивую суть и покрылась хрупкими перламутровыми перьями, хотя отвести взгляд от этой мерзости уже было решительно невозможно.              Дьявольский отросток прямиком из царства смерти язык не поворачивался назвать рукой. И тем не менее он двигался совсем как рука — изувеченная, неуверенная, но всё же рука.              — Позволишь? — кончик одного из монструозных пальцев прикоснулся к губам Утахиме. Вопреки всем ожиданиям, она почувствовала лишь слабый холодок — гораздо больше заставляли чувствовать глазницы, принявшие абсолютно кровожадное выражение.              — Нет, — Утахиме оживленно затрясла головой. — Эта штука выглядит как орудие пыток.              — Брось, принцесса, если по каким-либо причинам ты испустишь дух, я лично прослежу, чтобы самый лёгкий из ветров унёс твой последний вздох.              Не то, чтобы это было желанным утешением, и всё же Утахиме не оставалось ничего, кроме как подчиниться, на радость жестоких глазниц.              Колючая от перьев рука сначала залезла в её пересохший рот, а затем устремилась к самой её сути, минуя глотку, лёгкие и даже сердце. Металлический холод заполнил всё тело, превратив его в склеп для воздуха — ни вздохнуть, ни выдохнуть. В глазах Утахиме плясали чёрные пятна, напоминавшие тот отвратный танец, от которого невольно немела даже душа, и она уже смирилась с собственной кончиной, как вдруг всё прекратилось.              Сначала ей показалось, что из неё вытянули звезду — не какой-то остывший труп, оставшийся после метеора, а самую настоящую ослепляющую звезду. Её тело в форме идеального шара распадалось на шипящие алмазные искры, царапающие пространство безумным светом. Она была безупречна в своей полуночной лазури, разрезаемой летней бирюзой, а размазанная во времени кайма абсолютного кобальта, не подпускала к ней даже грёзы простых смертных. Оставалось только вглядываться в приглушённый молочный блеск, обрамляющий этот заледеневший пруд из позабытого Эдема.              Дрожащий зрачок обратился к Утахиме. Блестящая смоль — могила не для одной души, с выражением непостижимого понимания задержалась на её лице, и тогда Утахиме увидела собственное отражение. В океанской глубине глаза плескалась тонкая фигурка с перерезанным лицом. Такой ли Он видел Утахиме?              Тени бережно инкрустировали глаз в пустую глазницу, и весь мир вдруг заполнила непроглядная синева. Остался один маяк с ледяной радужкой.              — И кто же вложил в тебя это?              Утахиме не успела ничего ответить: в грудь с новыми силами вцепился удушающий кашель.