До какой синевы могут дойти глаза?

Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое.

Книга Судей израилевых, глава 14, стих 14

      Утахиме тонула во всех морях одновременно; синих, солёных, холодных, бесконечных. Под водные толщи не попадала ни крошка света, ни капля воздуха — и как только русалки могли жить в этих жестоких краях? Неудивительно, что они превращались в хладнокровных сирен, заманивающих доверчивых дураков в свой дом, где даже недолговечное тепло умирающего тела было поводом для праздника. Утахиме бы очень хотелось верить, что после смерти — а она, несомненно, умирала — её возносящаяся душа увидит чешуйчатые узоры их хвостов или хотя бы тёмные макушки их голов. Но на самом деле Утахиме знала, что дальше ждал только ад, в жерле которого не выживет ни одна русалочка.              Чьи-то многочисленные заботливые руки — неужели милосердной толпы? — выхватили её из безвоздушных глубин. Утахиме очнулась с ингалятором во рту. Всё стало так же, как и прежде: абсолютно сухо, кирпично и до обидного безрусалочно. Добавился только безупречный глаз, обрамлённый зияющей тьмой, и множество туманных отростков, держащих одновременно и её тело, и спасательный ингалятор.              Утахиме смутилась. Выходило так, что её спасли от довольно глупой смерти. И, что ещё глупее, спасителем стал не какой-нибудь сердобольный ангел-хранитель, а самое настоящее порождение зла, призванное положить конец всему живому.              Обретя всего лишь один глаз, Он стал не просто видеть, нет, теперь Он пронзал пространство, затмевал и все сверкающие мысли, и все немыслимые сверхновые. Прожигать — не подходящий глагол для Его взгляда, казалось, что сейчас Он одной своей лазурью выпотрошит все внутренности Утахиме.              — Хотела вот так просто умереть, чтобы уйти от ответа? — из Его ледяного голоса посыпались искры интереса. — Наивная, думаешь, я не достану тебя там, куда ты попадёшь после смерти?              Сердце Утахиме было поражено: то ли долгожданным страхом, то ли бессильным негодованием.              — Я не брала его. Я не брала твой...              Её резко перебили. Было наивно думать, будто Он станет выслушивать какие-то жалкие оправдания.              — Конечно не брала. Ты не похожа на принцессу, что ест чужие глаза на завтрак.              Он был уверен, что глаз оказался в Утахиме недавно — иначе бы она попросту не выдержала его сокрушительной силы. Его глаза были губительны для человеческого тела, они гноили плоть, пожирали душу, оставляли в носителе чёрную дыру, после которой никакая жизнь — ни бренная, ни вечная — более не была возможна. Он искренне восхищался тем, что Утахиме продержалась с Его частицей так долго, не умерев в первое же мгновение.              — Не как та, другая девица, — шипел Он, и Его глаз покрывался самодовольной дымкой, до безобразия напоминавшей безоблачное летнее небо.              Он не успел выхватить свой глаз из бездыханного трупа той-другой-девицы: над ней будто бы сразу же собралось слишком много чужих рук, и Он уже не мог ничего поделать. Зачем кому-то прятать демонические глаза в невинных девушках? У Него были свои мысли на этот счёт, но Он предпочёл сумрачно промолчать. Будто бы Ему нужно кое в чём убедиться. И вообще это дело не для ума Утахиме, ей всего лишь нужно отыскать утерянный второй глаз — скорее всего он всё ещё в мёртвом теле.              — Что?! С чего ты вообще взял, что я буду это делать?              — Всё просто, принцесса. Я только что спас тебе жизнь и, выходит, что ты — моя должница, — из мглистой темноты послышался едкий смешок.              — Но я не просила спасать себя, — Утахиме никак не могла сдержать негодование, расцветающее алыми пятнами на щеках.              — А это уже неважно. Твоя жизнь спасена вне зависимости от твоих желаний, и это породило между нами... как люди это называют? — глаз бегло оглядел всю комнату в поиске подходящего слова и задержался на шраме Утахиме. — Связь. И лучше бы тебе не проверять законы мироздания на прочность, а просто вернуть свой долг.              — Ты хочешь сказать, что копаться в чьём-то гнилом трупе для меня безопаснее, чем...              — Да, — Он даже не стал дослушивать.              Это было поведение упрямого мальчишки, а не предвестника апокалипсиса. Впрочем, быть может, все упрямые мальчишки приближают конец света?              — Это какой-то бред. У тебя уже есть один глаз, и, раз ты такой могущественный демон, то почему бы тебе самому не найти оставшиеся?              — Моя до отвращения очаровательная принцесса! — когти приподняли её подбородок так, чтобы всё лицо озарилось торжествующей синевой. — Что, если я сейчас же отгрызу с твоих рук все хрустальные пальчики, оставив из сожаления лишь один, и затем погляжу, как ты управляешься с едой? Или, что ещё забавнее, понаблюдаю, как ты будешь использовать свой бутылёк с воздухом? Уверен, это будет занимательное зрелище.              В Его ненормальном мире у Утахиме попросту не оставалось никакого выбора. На языке горчило разочарование от очередных оков, сковывающих её и без того угнетённую свободу. Утахиме вдохнула жизнь в это чудовище, так что на этот раз оказалась сама виновата в собственном злоключении. Казалось, что судьба быть в вечной зависимости — от тела, от дяди, от жуткого демона — выводилась на её лице вслед за уродливым шрамом и вторила невидимой демонической усмешке.              — И как мне найти тело? — она сдалась. Снова.              — О, это не составит труда, девица умерла совсем недавно. Просто переговори с той дымной особой, что так старалась предотвратить нашу с тобой встречу.              Пусть вторая часть предложения была такой же туманной, как и шестиглазый демон, под определение «дымной особы» идеально подходила лишь одна кандидатка.              Иэйри Сёко.       

***

      Она спряталась в облаках дыма, пока сидела на крыльце в чьей-то безразмерной куртке. К сожалению, всё та же гладкая макушка выдавала Сёко с потрохами.              — Долго не могла тебя найти, — пожаловалась Утахиме и опустилась рядом. Каменная лестница чувствовалась айсбергом в каком-нибудь ледовитом океане.              Сёко промычала что-то нечленораздельное, понятное только сигарете, зажатой между её короткими пальцами. Обиделась? Но на что?              — Как у вас всё прошло? — Утахиме очень старалась: её тон был слишком жизнерадостным, чтобы просто проигнорировать.              Однако Сёко удалось и это.              — Сегодня первый день зимы, — прошептала Сёко с загадочным выражением лица и отвернулась. Если бы в комнате Утахиме сейчас не сидел ослепший дьявол с пыточными орудиями вместо рук, то она бы просто наплевала на свою заносчивую подружку.              Но Сёко была права. Сегодня действительно был первый день зимы, правда здесь это ничего не значило. Всё уже умерло. Утахиме бы тоже предпочла умереть, чтобы избежать этого разговора. Наперекор своим желаниям она чувствовала себя поразительно живой в царстве зимней смерти.              Утахиме запрокинула голову не в силах выносить табачную тяжесть — та была гораздо тяжелее характера Сёко — и заглянула в небеса. Солнце блестело тусклой жемчужиной на сером атласе. Лучше бы оно никогда больше не выглядывало и не обжигало своей ледяной ясностью.              — Ну да, куда тебе до такой ерунды, как времена года. Они же все вращаются вокруг тебя, — Сёко сплюнула. — Страдалица Иори. Сейчас задохнётся в моей вонючей дряни. Несчастная принцесса Иори. Ей дают центральную роль в главном танце сезона, а она этого не хочет. Сбегает у всех на виду. Настоящая Золушка, хотя нет, наша Иори ещё драматичнее: забыла обронить туфлю. Бедная-бедная.              — Ты вообще слышишь себя?.. — Утахиме удивлённо приоткрыла рот.              А что Сёко? Сёко послала её и, оставив начатую сигарету догорать в ослепляющем снегу, ушла в темноту кирпичных коридоров.              Сугуру одной лишь полуулыбкой сделал так, чтобы Утахиме осталась совершенно одна. Использовал примитивные механизмы, воззвал к обыденной зависти — до чего же глупо, но как плодотворно! Оградил её от остального мира, и вот теперь она стекала по фарфоровым ступеням, как десерт по каменному блюдцу. Оставалось только надкусить нужный кусочек.              Надо было скормить шестиглазому все пальцы. Тогда Утахиме бы точно никого не заинтересовала. Тогда Утахиме бы точно могла...              — Эй, ты чего там на морозе сидишь? — голос, которому было не суждено доломаться, звучал непривычно заботливо.              Сначала Утахиме увидела два чёрных мешка под глазами — почти таких же чёрных, как дыра в её комнате. Её передёрнуло от неуместного сравнения.              — Так нельзя, ты уже дрожишь, — Юта неправильно понял язык её тела, и это стало решающим аргументом к возвращению в тепло.              Он оказался ещё выше, чем показалось Утахиме при первой встрече. Возможно, дело было в том, как сильно Сугуру подавлял его на самом деле — и это сказывалось даже на росте. Однако Юта, несомненно, был его любимчиком и до сегодняшнего дня считал, что ему дозволено чуточку больше, чем другим. Например, не соглашаться с Сугуру.              — Пойми, мне это всё не нужно, — шептала Утахиме, пока они подбирались к чреву особняка. — Я повторяю одно и то же каждый раз, но меня будто бы никто не слышит.              — В этом мы схожи. Но поверь, Иори, тебе было бы гораздо хуже, если бы ты знала человека, способного слышать.              — Почему же? — Утахиме нахмурилась.              — Такого человека очень тяжело терять.              Голос Юты стал похож на море после долгого шторма: весь в опилках от разрушенных кораблей и всплывших водорослях.       

***

      Изыскания Утахиме откровенно затянулись.              Во-первых, Сёко полностью прекратила их общение: последнее время даже её образ с вечно вылизанной макушкой ускользал от Утахиме неуловимым призраком.              Во-вторых, выяснилось, что шестиглазый демон отличался адским нетерпением. Оказалось, Он прожил столько лет, что сама концепция времени стала для Него чем-то вроде позабытого языка. Утахиме даже начинала сомневаться, что девушка из его истории действительно умерла недавно, а не несколько тысячелетий назад.              В-третьих, Сугуру всё же настоял на том, чтобы Утахиме начала репетировать партию Слезы, с издёвкой предоставив ей Юту в качестве учителя. И, если два других обстоятельства можно было обозвать неудачами, то это грозилось стать самым настоящим бедствием.              Утахиме не знала ничего ни об искусстве, ни о танцах, а Юта не горел желанием делиться с ней своими знаниями. Они были одинаково не рады этой затее, и, можно сказать, сошлись в нерадости.              Однако слова Сугуру обретали в этом особняке едва ли не материальную форму, и потому каждый день Юта и Утахиме встречались в пустом зале для репетиций. Правда, танцевали здесь только пылинки, подсвеченные солнцем — потуги Утахиме язык не поворачивался назвать «танцем».              Зато она преуспевала в словесных пируэтах с Ютой. О, здесь Утахиме демонстрировала какие-то немыслимые чудеса эквилибристики. Вполне возможно, такой толчок для молчаливой Утахиме стал возможен только благодаря вечно зудящему где-то в стенах шёпоту, что переливался всеми оттенками голубого.              — Попытайся представить своё тело трупом, которому пока ещё хочется жить, — Юта очень хотел впечатлить её: истинный артист остаётся артистом несмотря ни на что.              Было даже жаль, что Утахиме разучилась впечатляться.              «А где сейчас настоящий труп? Он-то уж совершенно точно ничего не хочет» — заливался демонический смех над ухом Утахиме.              Она прочла достаточно детективов, чтобы пазл в её голове сошёлся, совсем как у находчивых главных героев. Девушка, умершая из-за проглоченного глаза, и подруга Юты, исполнявшая партию Слезы, отчего-то напоминали отражения друг друга, и вполне возможно, их неупокоенные души переплетались в одну. Но в этом еще предстояло убедиться, покопавшись в чужих скелетах и гробах — последние, к сожалению, были не фигурой речи.              — Ты должна распадаться в пространстве.              Юта знал только про одну смерть, и предпочёл бы не знать и о ней.              Он старательно отводил взгляд куда-то в сторону, будто боясь, что Утахиме узнает что-то лишнее по одному лишь его выражению. Но как бы Юта не старался переводить тему вслед за взглядом, всё вокруг кричало о том, насколько его тяготила потеря.              Кажется, он совсем не спал. Порой Утахиме замечала, как он выпадает из реальности в мир грёз: рот слегка приоткрывался, а глаза, напротив, плотно смыкались, позволяя морфийным нимфам хотя бы на несколько мгновений увлечь его в своё королевство. Но эта лёгкая дремота была для Юты гораздо хуже мучительного бодрствования. Его до жестокого быстрое пробуждение всегда сопровождалось жуткой судорогой, будто бы душа не радовалась возвращению в тело.              — Не пытайся осмыслить собственные движения.              Лёд постепенно таял.              У мёртвой Слезы была очень красивая длинная шея цвета лунного камня. Она светилась изнутри даже в полной темноте зала после выступления. Можно было решить, что Юта влюбился только в эту шею, но помимо неё были и тонкие выпирающие ключицы, и острые плечи с мириадами веснушек, и ещё множество мелочей, что может подметить только обожающий глаз.              Её движения, разумеется, отличались от остальных. Не просто же так именно для неё придумали роль Слезы. Она владела собственным телом настолько, что само время утрачивало силу, стоило ей зайтись в очередном мрачном танце. Взмах кисти, изгиб спины, бросок ноги — она двигалась так же легко и непринуждённо, как и дышала.              Ох, как некстати Утахиме закашлялась.              — Постепенно погружайся в воспоминания. Напитайся тем опытом, что скрылся в глубинах твоего тела.              Юте не следовало знать, что она в лучшем случае помнила половину своей жизни. И даже та уцелевшая память не могла предложить ничего, кроме обыденно серых дней.              А что насчёт его воспоминаний? Он сдался и всё же позволил прикоснуться к своему прошлому, все ещё танцевавшему под его веками. К прошлому, погребённому за особняком, с робким самодельным надгробием.              Это был чёрный глянцевый валун, заботливо перевёрнутый и оттого похожий на майского жука. Под ним, укрытая заледеневшей землёй, лежала бывшая Слеза. Её вечный сон длился пока ещё недолго: не больше месяца, если опираться на слова Юты, тускневшего рядом с могилой.              Утахиме чувствовала себя обманутой: она и сама могла найти это место, не бередя чужие раны. От могилы её отделяло несколько скелетообразных кустарников, сквозь которые просвечивался маслянистый камень.              Она могла бы сейчас сказать Юте, что ей ужасно жаль и она жутко понимает его страдания, но это была бы ужасно жуткая ложь. Поэтому они молча стояли рядом с надгробием и слушали свист ветра, безразличного к чужому горю.              После этого из их репетиций пропали все разговоры — нужные слова разлетелись, как стая кладбищенских ворон.

***

      Жизнь превратилась в бесконечную череду переглядываний. Со сверкающим глазом демона и тусклой заржавевшей лопатой. Утахиме с содроганием вспоминала, как её пришлось выпрашивать у усмехающейся белокурой девушки, владевшей ключом от склада. Взамен лопаты Утахиме преподнесла беспорядочный клубок лжи, в котором переплелась необходимость посадить семена роз (да, это нужно делать зимой, иначе будет слишком поздно) со срочным поручением Сугуру (разумеется, никто не должен знать, что именно он попросил сделать). Кажется, хранительница склада не поверила ни единому слову. И всё же лопата оказалась в руках Утахиме — плесневелый деревянный черенок и порыжевшее металлическое полотно сами по себе напоминали чей-то труп.              Утахиме не верилось, что она сделает это. Она даже не знала, что будет тяжелее: раскопать гроб, вскрыть его или же заглянуть внутрь. Вся её жизнь была отравлена отвратительными мыслями о грядущем.              Нетерпеливая лазурь, тем временем, настаивала на своём — ах, если бы в этом мире никогда не существовало голубого цвета!              Его немой укор выбивал воздух из лёгких. У Него не было бровей, способных хмуро изогнуться, губ, способных недовольно поджаться, ресниц, способных сузить взгляд так, чтобы на него было невозможно смотреть. Но как тогда один единственный глаз мог хранить столько невысказанного разочарования?              Утахиме не спала уже несколько ночей под Его немигающим взором, точно в её лицо был направлен ослепляющий софит.              — Возрадуйся: ты меня задолбал. Ненавижу тебя всем, чем только можно ненавидеть!              С этими словами она набросила на себя шерстяное пальто, схватила полумёртвую лопату и выбежала в беззвёздную ночь.       

***

      Земля вобрала в себя весь дневной свет, покрывшись хрустящим инеем. Колючий воздух вонзался в тело Утахиме, будто надеясь остудить её пылающее сердце.              Эти полупрозрачные намёки остались позади: Утахиме уже стояла у надгробия. Его блики помутнели, стремясь спрятать свой мрачный клад от любопытных глаз.              Утахиме зажмурилась и вонзила лопату в землю. Раздался жалобный лязг, означавший, что первая битва проиграна: лопата не совладала с промёрзшей землёй. Здесь требовалось гораздо больше сил, чем когда-либо было у Утахиме. Каждый следующий удар забирал пламя из мышц, оставляя до боли знакомый холод разочарования. Казалось, что от её стараний, перемешанных со слезами на глазах, повсюду разлетаются искры — в качестве утешительного приза.              Это был абсолютный тупик, из которого не предусматривался выход.              — Ну что, уже плачешь? — ветер донёс насмешливый шёпот со стороны особняка. — Какая же ты слабачка.              Ей оставалось только молчать. Она должна выдержать, она уже привыкла проигрывать.              — Давай помогу.              Утахиме почувствовала странные прикосновения к своим рукам, точно их обнимали сразу со всех сторон.              Губительная нежность.              Это уже определённо были не её кисти, не её запястья, не её предплечья: чья-то бесконечная любовь покрыла их чёрной вуалью, пропитанной нечеловеческим могуществом. Разве так должно ощущаться демоническое присутствие?              Вокруг лопаты, всё ещё лежавшей в руках Утахиме, сжались чужие пальцы. Такая же совершенно чужая сила, покрытая перламутровыми перьями, пронзала земляной эпителий, ворошила известняковую плоть, копалась в глинистых кишках, пока наконец не наткнулась на дерево. Здесь ему было не место — слишком светлая и нежная порода извратилась по земной воле, покрывшись пятнами и буграми. Утахиме долго буравила её взглядом, в тайне надеясь, что демон продолжит свои грязные дела без неё.              Если бы всё было так просто.              Хотя кое в чём Утахиме действительно повезло: крышка гроба оказалась не заколочена. Это был полный абсурд, но Утахиме определённо не хотелось думать, почему никто не позаботился о захоронении «драгоценной подруги».              Первым, что она увидела, стал запах смерти. Тошнотворная сладость свалки прямиком из адского котла. Забродившие сточные воды с тысячами мёртвых рыб. Он был настолько сильным, что казался отдельным существом. От него щипало глаза, кололо в носу и першило в горле. Странно, что гроб сдерживал этот смрад: такие чудовища вполне могут пропитать собою всю землю.              Нежный атлас, краешек которого бодро выглядывал из-за трупного эфира, издевательски переливался во тьме.              Медленно отодвигая крышку, Утахиме будто снова погружалась в смертельные моря — ещё недолго, и она задохнётся то ли от запаха, то ли от ужаса. И именно здесь, под толщей отвращения и мерзости, она запуталась в русалочьих волосах. Локоны цвета водорослей, хаотично разложенные по белоснежной подушке, сковали её по рукам и ногам. Пусть на самом деле Утахиме лишь обводила взглядом запутанный узор, остававшийся недвижимым, как и синюшное тело его хозяйки.              Картина, спрятанная в могиле, до смерти хотела рассказать историю об извращённом ритуале, что запечатлелся на этой несчастной покойнице — безымянной Слезе. Жаль, что отёкшие губы лилово-синего полотна теперь уже не могли поведать свою историю.              По мёртвой грудной клетке разливался насыщенный голубой цвет с до боли знакомыми бирюзовыми отсветами.              Глаз прожёг тело насквозь, оставив обугленную червоточину рядом с сердцем и теперь мирно покоился в очередной чёрной дыре. Глаз теперь как бы заменял сердце. Но едва ли это замершее стекловидное тело могло даровать кому-то жизнь, и зря фиалковые трупные пятна собрались вокруг него в затаённой надежде. Тем не менее демонические силы замедляли процесс разложения: тело даже не успело распухнуть. И всё же оно было бесконечно мёртвым — ни намёка на чудо воскрешения.              Утахиме вновь посмотрела на глаз с заключённой в нём солёной душой океана — в отличие от искрящейся радужки первого, синева здесь уходила в бездонные глубины ультрамарина. Она огляделась, но вокруг не было ни человеческой души, ни демонической тени, которая могла бы разделить с ней триумф.              Куда подевался истинный обладатель второго глаза? Нельзя было даже точно определить, когда исчезла Его наглая усмешка и заботливые руки — увидев труп, Утахиме попросту перестала обращать на Него внимание. Но у неё уже не осталось времени на поиски: занимался рассвет.              — Спи спокойно, бедная русалочка. Прости, что потревожила твой покой, — прошептала Утахиме, попрощавшись со своими детскими мечтами о рае, и достала из тела голубеющую опухоль.              На ощупь глаз был не просто ледяным: при соприкосновении с ним Утахиме вдруг явственно осознала, что в аду на самом деле стоит невыносимый холод. Его тело словно примёрзло к руке, пуская за собой волны дрожи, и тогда Утахиме уже ничего не оставалось, как сбежать с места преступления. Она взбиралась по земле, рассыпающейся под ногами, и отчего-то ей было очень страшно упасть — кто знает, как глубоко её могло затянуть?       

***

      В комнате ещё клубилась ночная чернота. Утахиме даже не сразу заметила побледневший глаз, выглядывающий из дыры подобно загнанному зверю.              — Разве ты не должен радоваться? — она подошла к разлому в стене и протянула демону лазурное сокровище.              — Переоценил свои силы, принцесса, — в Его меняющемся голосе стонала многовековая усталость.              Несколько возбуждённых искр вспыхнули во тьме при виде второго глаза. Дрожащая дымчатая рука потянулась навстречу Утахиме, но стоило ей приблизиться к заветному дару, как она обессиленно упала, сливаясь с тьмой, царившей в комнате.              Кажется, помощь Утахиме в расхищении могилы далась Ему нелегко.              Она замерла в нерешительности, изучая глаз, такой же тусклый, как опустошённые глазницы. Утахиме чувствовала, что ещё не раз пожалеет об этом, и всё же шагнула в ужасающую кляксоподобную дыру.              Здесь, в абсолютной темноте изнанки, гуляли свободные ветра: они танцевали изо всех сил, пели песни на неизвестных языках и воодушевлённо играли с волосами Утахиме. И где-то в невидимом углу этой эфирной феерии тускнел её несчастный измотанный демон.              Во всей обстановке чувствовалась какая-то болезненная интимность — ни один из ветров не мог остудить пылающие щёки Утахиме.              — Можно ль мёртвому видеть сияние солнца? — глаз пристально смотрел на своего яркого двойника.              — Ты о чём? — Утахиме была не в силах сделать ещё один шаг и опустила глаз на невидимый пол.              Тот сразу же покрылся сизой дымкой.              — Сколько лет ты уже живёшь, принцесса?              — Семнадцать.              Повисло напряжённое молчание, будто демон пытался выяснить для себя самого, что вообще может значить её возраст.              — Значит, Гильгамеша ты скорее всего не застала...              Утахиме могла лишь в очередной раз закатить глаза: когда-нибудь она точно задохнётся от этого пафоса, и тогда её не сможет спасти никакой ингалятор.              — Теперь мы в расчёте. Я пошла, — она демонстративно повернулась к нему спиной и направилась в сторону своего привычного мира.              — Постой. Тот танец, что ты...              — Мне ещё нужно зарыть могилу, — голос Утахиме предательски дрожал.              — О, я всё сделаю сам. Незачем пачкать эти цветочные руки понапрасну, — на её плечо опустилась тяжёлая ладонь. — Так вот, о танце, что ты репетируешь. Быть может, твоё тело этого не замечает, но кровь после него волнуется так, что смотреть тошно. Что там творится? Кажется, тот, кто выдумал его, хотел уничтожить мои глаза этим дребезжанием кровотока.              — Звучит как бред даже для самого крутого демона. Как танец может уничтожать глаза? Или ты имеешь в виду настолько ужасный танец, что на него без слёз не взглянешь? Ведь это же вкусовщина, — Утахиме едва не рассмеялась от собственных предположений.              — Принцесса, тебе не идёт делать вид, будто ты безмозглая дура, — Его голос снова стал привычно ледяным. — Но я подыграю твоему очаровательному сарказму. Я знал одну девчушку примерно твоего возраста, что своим танцем очаровала царя, и в награду ей принесли голову одного... — Он сделал небольшую паузу, — ...недоброжелателя на блюде для десерта. Зря ты недооцениваешь силу танца.              Утахиме поморщилась:              — Все твои истории настолько гадкие?              Вопрос остался без ответа. Вид комнаты с ракурса как бы извне приближался к Утахиме, и она уже слышала знакомый запах потухшего камина, как вдруг Он прошептал:              — Хотя даже если бы ты захотела разобраться во всём сама, то вряд ли смогла бы сколько-нибудь продвинуться: тело слишком уязвимо.              — И на что ты намекаешь? — одной ногой Утахиме уже касалась привычного пола.              — Придётся взять всё в свои руки, — она снова слышала ядовитую усмешку. — Но, разумеется, не в таком виде — мне не нужно лишнее внимание. Я скоро вернусь... более неприметным.              Пространство за спиной Утахиме резко сжалось, и невидимая сила будто бы вытолкнула её прочь из объятий тьмы.              Из-за плотных занавесок выглядывал торжествующий рассвет — его грязно-розовая полоска рассекла комнату пополам. В остальном же помещение вернулось к своему первозданному, абсолютно цельному виду. Только грязь под ногтями Утахиме робко напоминала об ужасах ночи.

***

      Утахиме посчастливилось прожить несколько удивительно спокойных дней. Сугуру отлучился из особняка по каким-то важным делам, дыра в стена заросла кирпичным шрамом, и даже её жуткий обитатель никак себя не проявлял. Но и на этом чудеса для Утахиме не заканчивались: Юта вновь пытался заговорить о каких-то милых мелочах, и, что более важно, сегодня в камине оказалась красноречиво потушенная сигарета.              Если бы только эта прелестная рутина могла длиться вечно! Но то было лишь затишье перед бурей, и Утахиме судорожно ждала, когда очередная подлая волна уволочет её на дно.              Она стояла в обжигающем душе, в тайне желая смыть собственную кожу, соприкоснувшуюся с безжизненным телом, выжечь слизистую, сохранившую воспоминания о запахе смерти, очистить душу, погрязшую в непроглядной тьме.              — Нет, нет, и ещё раз нет. Ничего из этого не выйдет, — прошипела Утахиме и бессильно упала на нагревшуюся плитку. В ту ночь с ней что-то произошло: надломился последний сучок, удерживающий от бесконечного падения в бездну.              Кажется, она снова плакала. Или душ всё же переусердствовал, так что теперь её глаза грозились вытечь прямиком в сливное отверстие.              Под её скрюченными ногами отражалась луна электрической лампы, а над головой искрились звёзды от упругих водяных струй.              Всё казалось неправильным. Утахиме не могла наслаждаться жизнью теперь, когда связалась с потусторонней сущностью — ни один танец, ни один приятный разговор не смог бы вернуть на место ту часть её, что идиотски игралась с собственным дыханием.              — Иори, что здесь происходит?! — и откуда только здесь появилась Сёко? Она точно была кошкой: пролезла через какой-нибудь узкий проём или вроде того.              Довольно глупая последняя мысль перед беспощадной чернотой сознания.       

***

      Перед Утахиме мелькали лихорадочные вспышки её собственной жизни. Течение времени превратилось в ручьи ледяного пота, а руки и ноги выкручивались как стрелки сумасшедших часов. Она не хотела знать, как долго постель и забота Сёко удерживали её в сладком плену болезни и полностью поддалась своим страданиям.              Сёко поила её куриным бульоном, обтирала пылающее тело спиртом, размешивала лекарственные порошки и то и дело проветривала помещение, осквернённое болезнью.              — Ты делаешь это так... профессионально, — шептала Утахиме, наблюдая за приготовлением очередного лекарства.              — Хотела стать врачом до того, как познакомилась с Сугуру, — она расплывалась в беззаботной улыбке.              А дальше снова привлекательное беспамятство. Там Утахиме встречали мириады глаз, следящих за каждым её движением. Они заливались синевой, доходящей до таких глубин, что не могли остаться в памяти просыпающейся Утахиме.              — Твои руки в таких странных синяках... — бормотала Сёко, боясь лишний раз прикоснуться к отметинам цвета синих ночей, что расцвели после Его прикосновений. — Чем ты вообще занималась?              Но Утахиме даже не успевала ничего ответить: её ожидал очередной провал куда-то в себя. Она снимала свою голову с плеч, как бесполезный колпачок, и на её месте вспыхивал бирюзовый глаз. Он был рад мерцать вместо бесполезной головы — от Его радости тело покрывалось пышным перламутром.              — Тебя всю ночь тошнило какими-то перьями, — голос Сёко истерично дрожал. — Ты что, пыталась задушить себя подушкой?              Образ Сёко ускользал слишком быстро, а на его смену приходил следующий отвратительно прекрасный сон. Утахиме делила гроб с иссохшейся Слезой и её пока ещё живые губы целовали огрубевшую голубую кожу с фиолетовыми прожилками. Вокруг теплились те самые убийственные объятия, скользившие по всему телу Утахиме, и доставляли ей лихорадочное наслаждение.              — Прости меня, Иори, — всхлипывала Сёко, прижимаясь своей холодной щекой к её горящей щеке. — Я... я не должна была бросать тебя так... это было так глупо с моей стороны.              Быть может, ей только снилось отчаяние Сёко, и на самом деле та сохраняла свою равнодушную гримасу? Тем не менее мираж из слёз всё никак не пропадал, и Утахиме ответила:              — У тебя такая грубая кожа.              И тогда к Утахиме наконец-то перестали приходить изнурительные сновидения — вместо них теперь сверкало совершенное ничто. Оно бережно обволакивало её душу, даруя избавление от всех страданий. Вслед за успокаивающейся душой остывало и тело, так что вскоре Утахиме вынырнула из пучины болезни.       

***

      — Сугуру обещал, что вернётся на днях, — Сёко ввалилась в комнату с пыльником из полиэтилена, больше подходящего для фантомного трупа, нежели какой-либо одежды. — Очень переживал из-за твоей болезни и попросил передать небольшой подарок.              Небольшой подарок занял большую часть её кровати. Сквозь полиэтилен виднелась воздушная ткань, задохнувшаяся в склепе из пластика.              Это был новый костюм для новой Слезы. Хрупкий, плотно прилегающий шифон укрывал всё тело и в то же время обнажал непозволительно много кожи Утахиме. Он смешивался с её природной розоватостью и переливался серо-голубым свечением, расщепляя свет кожи на слёзное дребезжание. С бёдер свисала чуть менее прозрачная вуаль, сбивавшаяся туманными драпировками у коленных чашечек. Непорочный по замыслу образ был излишне откровенен: Утахиме густо краснела, рассматривая в зеркале свои угловатые изгибы.              — Это всего лишь тело, Иори, бренная оболочка. В буто она не играет никакого значения. Так что не думай, будто кому-то есть дело до твоих недоразвитых сисек.              Плотный слой белой краски, размазанный Сёко по правой стороне лица Утахиме, украл весь объём: больше не было ни назревающей скулы, ни вздёрнутой брови, ни непосредственной ямочки. Часть лица будто бы припорошило снегом, скрывшим все тревоги. Ещё немного и ужасный шрам тоже сольётся с беспощадной белизной.              Пылающий энтузиазм Сёко оплавлял реальность. Мир таял, пока она увлечённо водила кистью по живому холсту.              И всё же Сёко постигла участь всех великих творцов: её оторвали от работы. Кому-то что-то понадобилось и весьма срочно — Сёко оставалось только недовольно цокать и обещать Утахиме, что она скоро вернётся.              Утахиме вкусила неожиданное одиночество с удовольствием жаждущего, что дорвался до воды через необъятную пустыню. В болезни и после неё Секо кружила вокруг невидимой тенью и — как бы этого ни хотелось признавать — немного утомила Утахиме.              Она огляделась. Всё было так же, как и в иные счастливые дни: притомившаяся комнатушка с нескладным камином. Никаких намёков на потусторонние силы. Стены гладкие, кирпичи тихие.              Потусторонней оставалась разве что сама Утахиме в полумаске из грима. Утахиме, одетая в струящийся призрак некогда роскошного наряда.              Было бы лучше, чтобы теперь ничего не менялось. Даже если ради этого стоило остановить само время.              — Иори, к тебе пришли! — жаль, что у времени имелись другие планы, и излишне воодушевлённая Сёко, снова распахнувшая дверь настежь, была живым тому подтверждением.              Утахиме не хотелось оборачиваться. Что-то внутри вопило о том, что стоит это сделать — и пути назад уже не будет, она останется в царстве тьмы навечно. Но этой старой трагедии было суждено повторяться снова и снова, ведь лёгкий поворот шеей так притягательно заманчив. И его абсолютно точно хватало, чтобы соприкоснуться взглядом с тем, на кого лучше было бы никогда не смотреть.              — Я и не знала, что у тебя есть такие... — запиналась Сёко и ударение на последнем слове сияло запретным восторгом, — ...друзья.              В своей прошлой жизни Утахиме часто встречала день на предрассветном побережье, и тогда видела туман, расстилающийся над водой так, словно ему мучительна разлука с сонной гладью. Сперва туман был непередаваемо белый, но стоило солнцу показать хотя бы свой розоватый лоб, как он начинал торжественно мерцать изнутри, будто бы этот свет, этот цвет — его заслуга.              Под туманом Его кожи мерцало не одно солнце: между прожилками метались звёзды и сверхновые взрывались в венах.              — Годжо... — Сёко вилась взбудораженной пылью, — прости, не расслышала, как тебя зовут?              Его губы, его долгожданные губы, не слишком пухлые, чтобы обнажать жемчужины резцов при мимолётном счастье, растянулись в усмешке.              — Сатору, — длинные пальцы утонули в волосах, сияющих белёсым нимбом, — пишется как «просветление», — Он светился от собственной издёвки.              Веки, не многим толще шифона с костюма Утахиме, наконец распахнулись, выпуская голубого монстра на свободу. Это были невероятно яркие глаза, в которых отсутствовала и капелька света. Даром белые ресницы старались спрятать их нечеловеческую природу.              — Давно не виделись, принцесса, — руки, теперь уже из плоти и крови, отяжелённые мышцами, осторожно опустились на её плечи.              Он вообще понимал значение слова «неприметный»?!              Но Утахиме не смогла задать этот вопрос: она едва не задохнулась от всеобъемлющей нежности, срывавшейся с кончиков Его пальцев, способной прикончить на месте. Так могли касаться только ангелы и палачи. Утахиме не знала, сколько такой «любви» сможет вынести её тело.              А тело не заставило себя ждать и, отвечая на вопрос, впилось багровыми когтями в её лёгкие.              Утахиме согнулась пополам от жестокого приступа.              — Надо бы что-то делать с твоим кашлем, — мрачно заметил Годжо, и тогда она узнала Его голос.