Второе чтение

Дверь с магическим замком открылась с характерным щелчком, и Драко первым шагнул в свой номер. Освещение сработало не сразу, тускло загорелись настенные светильники, за ними последовали лампы в углу и мягкая подсветка вдоль потолка. Свет здесь был не как в Министерстве, а домашний и чуть тёплый. Гермиона обвела взглядом комнату. Всё здесь дышало характером, воздух был пропитан чем-то живым: древесным парфюмом, лёгким табачным шлейфом и морозом. Малфой молча скинул пиджак и небрежно повесил его на крючок входной группы. Рубашка на нём была слегка помята в районе локтей, рукава закатаны нарочито просто. В этой повседневности было что-то почти интимное, и Гермиона почувствовала будто она ворвалась в его личное пространство. Грейнджер вошла вглубь апартаментов следуя за Драко, пересекая коридор и оказываясь в спальной комнате, с небольшим углом, обустроенным под рабочее места. Просторная комната был оформлена в тёмных, сдержанных тонах, а на низком журнальном столике стояла чашка с остатками чая, рядом тяжёлый серебряный портсигар, с тонкими царапинами, будто его носили в кармане не один год. — Чувствуй себя как дома, — сказал он с суховатой иронией, проходя к письменному столу.  Пока мужчина возился у стола, Гермиона медленно подошла ближе, чтобы отгородиться от того странного пульса, который чувствовала у себя в груди. Перед серыми глазами в воздухе медленно возникла голографическая проекция: знакомый герб, печати, а потом и те самые документы. Файлы были с магическим слоем подтверждения подлинности. Всё выглядело официально. Безупречно. Даже раздражающе правильно. — Это они? — спросила Гермиона, подойдя ближе. — Исходники? — Да. Версия, направленная в Департамент исследований в конце прошлого года. Хочешь, могу вывести отдельные слои: подпись Тэннера, временную метку, чару-хронограф. Она кивнула, стараясь сосредоточиться на документах, но взгляд всё время цеплялся за детали комнаты. Он стоял к ней спиной, щёлкая по магической панели, и вдруг показался не таким, каким она привыкла его видеть. Либо это выпитое мартини начинало негативно действовать на неё. Гермиона молча подошла к письменному столу, сняла пальто и аккуратно повесила его на свободную ручку кресла. Малфой пропустил её на свое место, приглашая сесть.Подол платья скользнул по коленям, когда она опустилась на стул, подтянувшись чуть ближе к голографической панели. Грейнджер провела пальцами над светящейся проекцией, вызвала нужный слой — технические характеристики протокола безопасности, затем подпись, потом временные метки. Прочитала. Сверила. Щелчок. Следующий файл. Малфой остался стоять чуть позади, скрестив руки на груди. Просто смотрел, как её лицо меняется, как в напряжённой сосредоточенности она чуть прикусывает нижнюю губу, как пальцы медленно скользят по воздуху, активируя параметры. Она была бесконечно далека в своей логике, в фактах, в анализе. И в то же время невыносимо близко. Он видел, как Гермиона слегка прищуривается, склонившись к проекции. Как изящная прядь волос тёплого, шоколадного оттенка, снова и снова соскальзывает с виска, мешая обзору, раздражая, цепляясь за щеку. Она не замечала этого. Или, быть может, просто терпела, сосредоточенная на сверке, как будто проблема с волосами, это ниже её профессионального достоинства. И в какой-то момент, сам не вполне понимая, когда именно это решение оформилось в действии, Драко шагнул ближе, чтобы одним движением избавить её от этого навязчивого локона, который нарушал и его собственную концентрацию куда больше, чем следовало бы. — Извини, — произнёс он негромко, даже не ожидая разрешения, и, нагнувшись чуть ближе, осторожно заправил прядь за её ухо. Его пальцы не коснулись кожи, и всё же девушка это почувствовала, но не обернулась, слегка выпрямила спину, как человек, которого внезапно выдернули из глубокой сосредоточенности. Её дыхание стало чуть громче, рука с палочкой застыла в воздухе. — Веритас Импрере. Свиток дрогнул. Подпись засветилась ровно, чисто. Малфой отступил почти сразу, будто сам испугался собственной откровенности, и, скрестив руки на груди, сделал вид, что просто ждал завершения проверки. Но внутри него уже разносилась та самая мысль, которая, стоит ей однажды прозвучать, никогда не заткнёшь. Я хочу до неё дотронуться. Ещё. И не только так. — Всё подлинно, — её голос сорвался на полушепот, подлинности документов она никак не ожидала. Именно в эту секунду взгляд зацепился за нечто совсем чужое. Тонкий, свёрнутый вчетверо лист лежал между двумя папками. Аккуратный почерк с тонкими чернильными завитками. Письмо от Нарциссы Малфой. Гермиона не собиралась его читать. Просто взгляд заскользил по строкам слишком быстро, чтобы остановиться. Драко, я видела в газетах твоё имя. Пишут, что ты снова в Лондоне. Всё ли в порядке? Был ли ты у отца? Я не осуждаю, просто… хочу знать, как ты это переживаешь. Не забывай, что ты всё ещё мой сын. Напиши, когда сможешь. Я беспокоюсь Не был. Не смог. Каждый раз, когда он думал об этой проклятой могиле, в горле поднималось нечто между злостью и виной. Люциус был сложным. Он сделал для них всё и ничего одновременно. Гермиона замерла, будто случайно наступила на что-то стеклянное босиком. Она отвела взгляд, но было поздно, голос за спиной прозвучал почти мгновенно: — Читаешь чужую почту, Грейнджер? Она обернулась. — Я не… Оно лежало открыто. Я… не собиралась. Просто увидела случайно. — Это письмо от матери. Она… она умеет писать так, чтобы не дать мне ни одного шанса. В каждом слове просьба, в каждой просьбе упрёк. Ей вдруг показалось, что Драко даже не заметил, что произнёс это вслух. Просто сказал, как произносят что-то внутреннее. Гермиона молча отодвинулась от стола, словно внезапно вспомнила, что здесь, в этой комнате, она всё ещё находится не у себя в кабинете, а у человека, которого привыкла воспринимать исключительно в рамках политического диспута. Пальцы машинально потянулись к сумке и пальто, словно ритуал сборов мог вернуть ей утраченную дистанцию. — Мне пора, — произнесла она тихо, — Завтра я сообщу Гарри, что копия, которую он получил, была фальшивкой. Видимо, кто-то умышленно подставляет тебя, чтобы подбросить нам повод для конфликта. Теперь, помимо основного текста закона, у нас с тобой будет дополнительная задача: выяснить, кто пытается стравить нас через бумаги. Драко чуть качнул головой, не в знак согласия, скорее с выражением сухого удовлетворения. Подошёл к прикроватной тумбочке, взял тот самый массивный портсигар и достал сигарету. Он закурил, чиркнув пальцем по зачарованному амулету зажигалки. — Прости, — сказала Грейнджер, чуть помедлив, — Что вот так вторглась. Без предупреждения. Без протокола. — Если бы ты пришла по протоколу, — ответил он, выдыхая тонкую струю дыма, — Меня бы это насторожило куда сильнее. А так, почти приятно удивлён. Она уже надела пальто, провела ладонью по ткани, расправляя невидимую складку, накинула шарф, сделала шаг к двери и вдруг замерла. Драко стоял всё там же, у стола, с сигаретой между пальцами, и казался сейчас старше, чем ей помнилось. Грейнджер невольно задержала взгляд. На пальцах. На его горле. На том, как тень от скулы ложится на щеку. И вдруг поняла, что рассматривает его. Совсем не как коллегу или бывшего одноклассника. И всё же она сделала шаг к двери. Малфой медленно, с намеренной ленцой, как будто проверяя не столько её реакцию, сколько свою решимость, перегородил ей путь. — Малфой… — начала она, но голос прозвучал чуть хрипло, и Гермиона сама от этого смутилась. Он не ответил сразу. Только медленно потушил сигарету о край пепельницы, и, словно в немом ответе на то, что зависло между ними, расстегнул ещё одну пуговицу рубашки, чуть выше груди, позволяя освободиться лёгкому напряжению в вороте. Гермиона сделала полшага назад. — Если ты сейчас собираешься сказать что-то саркастичное, — тихо произнесла она, — Сделай это немедленно. — Сарказм - не то, к чему я хочу прибегать, когда ты стоишь так близко, — произнёс он, тихо и медленно. Драко спокойно смотрел на неё. Но в этом спокойствии пряталась какая-то изломанная, почти физическая сосредоточенность, как у человека, который понимает, что сейчас пересечёт черту. Малфой на вдохе закрыл глаза, как будто внутри себя он уже всё обсудил, всё взвесил и всё равно не нашёл причин остановиться. — Я сейчас сделаю глупость, — произнёс он негромко, и голос прозвучал чуть ниже обычного, — За это, думаю, за мной встанет в очередь весь состав Аврората. С ордером. И фанфарами. Он снова открыл глаза и встретился с её взглядом. Драко медленно наклонился ближе, как будто хотел сказать что-то на ухо. Гермиона смотрела прямо на него, вдыхая теперь уже яркий от близости парфюм. Дыхание стало чуть неровным, но она не отстранилась. Только заметно выпрямилась, и подбородок дрогнул, будто внутри что-то звенело. Он не делал резких движений. Только наклонился ближе, ещё на сантиметр. И ещё. Малфой смотрел на девушку напротив, и за, то время, что они провели вместе в осознанном возрасте, на его лице отразилось чистое сомнение. Он вдруг прищурился и медленно откинул голову на назад, будто пытаясь самому себе оставить хотя бы дюйм воздуха. И затем улыбнулся. Очень слабо, даже не губами — скорее, глазами, тем почти болезненным выражением, которое появляется, когда человек впервые честно задаёт себе вопрос: зачем я это делаю? И в этой близости, которую он сам же и создал, в том мягком, едва заметном наклоне, Драко вдруг отметил насколько нежные у неё черты. Как аккуратно очерчены скулы. И насколько удивительно спокойный и тёплый у неё взгляд, карие глаза, в которых не прячется вызов. — Ты, знаешь, — сказал он, — Я всё ждал, когда в тебе что-нибудь дрогнет. Как в чиновнике. Как в противнике. Как в женщине, наконец. Но сейчас мне кажется, что я весь вечер пытался справиться с тем, что дрогнул я. Думаю, дело в огневиски и неформальной обстановке… Она не дала ему закончить. Не потому что спешила, а потому что никакие дальнейшие слова не имели бы смысла. И, как будто вся логика, которой Гермиона жила, вдруг уступила место чему-то более простому, она поднялась на носочки и без колебания поцеловала его первой. Драко не шелохнулся в первую секунду, лишь почувствовал волну мурашек, словно на него вылили ушат воды. Поцелуй был неуверенным, потому что оба были слишком трезвы для подобных глупостей, только вкус недавно выкуренной им ментоловой сигареты и её персиковой помады, что перемешались в идеальный коктейль. И всё же в нём не было случайности. Когда Гермиона отстранилась с видимой внутренней паникой, он не сделал ни одного движения, чтобы её удержать. Она смотрела на него, дышала часто, пальцы всё ещё лежали на лацкане его рубашки. — Мне не следовало... — начала было Гермиона, судорожно оглядываясь по сторонам, чтобы найти точку равновесия. Малфой чуть качнул головой и поправил растрепавшуюся челку. Он всё еще был потрясен, что она поддалась тому же импульсу, который сам пытался сдержать. — Следовало, — тихо ответил он. Гермиона отстранилась, словно возвращаясь в собственную кожу после краткой, опасной потери опоры. Пространство между ними не просто увеличилось, оно вдруг снова стало деловым, почти чужим. Пульс стучал в висках настойчиво, требуя вернуться к здравому смыслу. Она сделала шаг назад, потом ещё один, и с каждым движением будто сдирала с себя остатки прежнего настроения, того странного, опасного спокойствия, в котором позволила себе забыть, кто он. Это же Малфой. И пусть прошло больше десяти лет, пусть за спиной были войны, реформы, сессии, сотни политических споров, в ней снова вспыхнуло старое: холодное, упрямое воспоминание о том, как он смотрел на неё в классе зельеварения, как называл «грязнокровкой» так, будто слово было знаком превосходства. Шарф упал на пол, но она не подняла. И только теперь Гермиона заметила: на его нижней губе осталась почти прозрачная полоска блеска, след её помады. Этот невинный, почти случайный мазок вдруг подействовал на неё как спусковой крючок: простое напоминание, что всё это происходило на самом деле. — Мне нужно идти, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал устойчиво. Грейнджер не могла смотреть ему в глаза, чувство стыда было гораздо сильнее. — Это была ошибка, — добавила она, едва слышно. — Во всех смыслах. Драко молчал. Его смятение выдавал только лёгкий румянец на щеках. И почему-то именно это его спокойствие, отсутствие насмешки, даже тени привычной иронии, разбивало последние осколки её самообладания.