Умирая за свободу

Даже если Лиенард Д'Озэр и оставался во мраке один, он никогда не был одинок, ведь мысли и тени его сознания преследовали его даже в самой маленькой комнате, в самой кромешной тьме, самом захолустном уголке этого огромного мира. И уже они не так сильно пугали юношу, как их отсутствие вовсе, ведь когда в голове становилось слишком тихо, когда голоса, живущие в нём, наконец-то затихали, просыпался ЕГО голос. Но как бы сильно Лиенард не пытался убедить себя в том, что это лишь мираж, лишь последствие его огромной силы, всё больше он убеждался в обратном: это не он обыграл всех и нашел потаённый уголок, где его никто не смог бы достать, где он обрёл господство над низшими и недостойными, а это его загнали в клетку, на прутья которой накинули плотный плед, ткань которого не просвечивала ни капли дневного света. Но разве житель дна сумеет своим скудным разумом постичь что есть свет? Пресмыкающийся прижимает своё пузо к земле, а вместе с ним прибивает и голову в пыль разбитых надежд, которыми устилается его дорога в ещё больший ад. — А что потом, Лиенард? — кривая насмешка просачивается наружу, и губы Лиенарда искривляются в таковой, что ещё секунду назад четко ощущалась в его голове, преследуя теперь уже даже днём, хотя раньше присутствовала только в самых страшных кошмарах. И как только чужие слова сорвались с языка, его губы предательски задрожали, словно он в эту секунду воскресил в своей памяти все те множественные образы чего-то тягостного и невыносимого, что преследовало его на каждом шагу, куда бы ни ступала его нога. Он знает, что в комнате никого нет: и уже даже не напрягает мышцы, не тратит силы на поиск источника звука, на нарушителя заветной тишины мыслей. Эта тишина была для него дороже любых революционных лозунгов, которые когда-то эхом разносились по городам, и даже громче взрывов, сотрясавших мир, который рушился под тяжестью тех самых устоев, которые Лиенард когда-то безжалостно топтал, не щадя ни себя, ни других. Он знает, что этот ужасающий, леденящий душу звук, исходит из его собственного нутра, обнажая всю его мерзкую сущность. Ведь это его губы, словно подчиняясь какой-то неведомой силе, медленно расходятся, размыкаются, обнажая рядок зубов, оказавшихся острыми клыками, разрывающими всякую плоть, которая оказывается на его пути, так устрашающе, так дико, как не способно ни одно животное. Он хуже, чем животное, ведь даже человеческого в нём не осталось ни капли. Всё то хорошее, что было в Лиенарде, уже давно сгорело, как и половина столицы, огни пожаров которой сверкали во тьме уже вторые сутки. — Что будет с тобой, когда все узнают о том, что ты такое? — глубокий и звучный мужской, совсем не тот напуганный и наивный голос раскатывается по помещению, некогда бывшего тронным залом. Эхо этой непомерной грубости, считавшейся дерзновением даже перед самим Богом, звуча словно раскат гром в безоблачный день, отразилось от высоких сводов, служа напоминанием о таких далёких и одновременно очень близких выстрелов артиллерии, что вот уже много лет качали воздух за окнами, заставляя его дрожать.       — Тебя нет, — выдыхает Лиенард, и под ботинками, словно по команде, с глухим треском лопается стекло, единственное, что осталось от красоты витражей, которые ещё не так давно переливали лучами разноцветного солнца, украшая зал. Напоминает ли он себе о том, что сейчас находится один, или же пытается поверить в это и усмирить всё то, что уже не принадлежало ему, что уже не поддавалось его контролю.       — Разве? — его губы изгибаются в улыбке, премерзкой и гадкой, той, что была постоянным свидетелем всего того количества случайных или вынужденных смертей, всех казней, которые совершал её обладатель. — Как меня может не быть, если я говорю с тобой? В этой адской улыбке таилось нечто нечеловеческое, нечто, что заставляло кровь стыть в жилах, а душу содрогаться от ужаса. Как же он мог не существовать, если его голос, его присутствие, его леденящее дыхание пронизывали воздух вокруг, словно осязаемый яд? Он был таким же реальным, как порох, как пыль, осевшая на стенах и полу, как грязь, затвердевшая на ткани его одежды, как кровь, багровые ручьи которой уже стекались в водопад. — Ты так в этом уверен, и готов даже дать руку на отсечение? — ОН продолжает шутить, словно сам дьявол, снизошедший до такой персоны как Лиенард, скалясь так, будто вот-вот уступит ему своё место, низвергнув прямо в адское пекло, где место в котле Д'Озэр обеспечено уже много лет кряду. К его насмешливому тону прибавляется ещё больше саркастичности, когда ОН поправляет сам себя. — Прости, скорее, ногу. Ногу на отсечение. — НЕТ! — Вскрикивает, переполошившись мужчина так громко, как если бы его крик мог помочь остановить надвигающуюся на него мрачную тучу катастрофы, которая в любом случае неизбежна, как бы он не старался её закончить. После, округляя глаза от ужаса, взвывает уже от боли, ощущая то, как его резко качнуло в сторону. Вес его собственного тела, который прежде равномерно распределялся на обе ноги, теперь сосредоточился на одной точке, вызывая невыносимую боль в суставах. Он упал в груду осколков, которые он уже давно не замечал, хотя следовало бы помнить о том, что каждый его шаг может привести к такому же нелепому и болезненному падению. Как символично оказаться в осколках, когда весь твой путь создан разрушениями, которые ты свершаешь каждую секунду своей жизни. — Ты же помнишь, Лиенард, это мучительное чувство, что трепало твоё тело, как безжалостный зверь, не щадивший тебя. И кто нашёл тебя таким? Я нашёл тебя в таком состоянии, когда твои друзья, когда весь мир уже потерял всякую надежду на то, что ты выживешь. Словно рыба, выброшенная на берег, ты трепыхался, такой же истощённый, без дыхания. Ты был так слаб, что даже шевельнуться не мог, и в тот момент мне показалось, что я вижу перед собой не человека, а лишь тень его прежней силы. Как же ты отплатил за мою самоотверженность, за то, что я, не раздумывая, бросился к тебе, рискуя всем? Как ты воздал мне за мою заботу, за то, что я дневал и ночевал у твоего изголовья, надеясь, что ты выживешь? Вспоминай! — разрывает крик то прежнее спокойствие, которому был подвержен Лиенард с первой секунды своего присутствия в этом замке. Вся боль этого мира словно сконцентрировалась в том месте, где ещё мгновение назад была совершенно здоровая нога. Очередная вспышка фантомной боли не была для мужчины в новинку. Мужчина знал, что это ощущение не ново для него, но оно всё равно приносило ему невыносимую боль, заставляя его сердце сжиматься от отчаяния. Оно так плотно сжимало его, что хотелось прекратить все эти мучения в моменте: подхватить один из тех осколков, что впивались в грубые и мозолистые ладони, и вспороть самому себе горло, чтобы ни один из кардиналов не посмел осквернить тело лидера революционного движения. — У меня... Не было другого выхода!.. — сорвалось стоном с губ Лиенарда, когда руки так тесно обхватили колено. — У тебя его нет и сейчас, Лиенард, ведь ты уже давно принадлежишь мне, — собственные губы выносят приговор, по особому смакуя каждое произнесённое слово, — Ты дал слово, что не причинишь мне вреда, поклялся защищать меня своей жизнью. Однако, ты сам себя лишил свободы и независимости, Лиенард. Теперь твоя кровь течёт в моих венах, и всё, что ты видишь, ты видишь моими глазами. Твои мысли и чувства стали моими, и ты уже давно не существуешь отдельно от меня. Ты растворился во мне, и теперь твоя жизнь и моя стали единым целым. Ты стал мной, и это не изменить. — Я не ты, — выдыхает Лиенард, когда горло сжимается под тяжестью комка, невыносимо саднящего, словно все слова вдруг приобрели форму с неизмеримым количеством острых граней, и каждая из них теперь норовила вспороть плоть мужчины, ища путь к свободе, — Я не ты! Я – Лиенард Д'Озэр, и между нами не может быть никакого сходства. Всё, что я совершал, было результатом моих собственных мыслей, чувств и решений. Каждое моё действие было продиктовано моей волей, моими желаниями, моими убеждениями. Я никогда не поступал против своей совести, никогда не делал того, что было бы противно моему внутреннему миру. Я не ты, пойми это! Я – уникальная личность, со своими мечтами, страхами и стремлениями. И я не позволю никому, даже тебе, сравнивать нас или приписывать мне чужие поступки. Я не ты, слышишь?! — А ты давно смотрелся в зеркало, Лиенардушка? — Лиенард опускает взгляд на пол, и вдруг пугается собственного отражения, искажённого среди пыли и осколков витражей. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь зияющие дыры в разбитом стекле, играли на полу причудливыми узорами, превращая каждую пылинку в маленькое зеркало. Отражение Лиенарда, искажённое и размытое, казалось ему чужим, словно он видел себя со стороны, стоящего посреди этого хаоса и разрушения. Его лицо, освещённое неярким светом, выглядело бледным и измождённым, а глаза, полные тревоги и печали, смотрели куда-то вдаль, словно пытаясь проникнуть сквозь завесу времени и увидеть то, что уже не вернуть. Это было не его лицо, и ни капли из того, что могло бы быть похожим на него. Из отражения, среди множества разбитых зеркал на него, ухмыляясь, смотрел ОН, которого Д'Озэр убил пару лет назад, и тем самым подписал себе смертный приговор.       Таково условие ритуала, скреплённого кровью: нарушитель всегда будет наказан. Нарушивший клятву будет сходить с ума, медленно, постепенно накапливая в своём организме эту отравляющую его смесь. В конце концов, он придёт к тому, что не сможет вынести своей участи, и его руки, дрожащие от боли и страха, возьмут на себя роль палача. Смерть, которая придёт к нему, будет не менее жестокой, чем жизнь, полная страданий и мук. Лиенард убил того, кого поклялся защищать, и теперь пожинал плоды своего безумства, обернувшегося куда большим сумасшествием, чем он ожидал, но даже сейчас, он точно знал, что делать дальше.               И заглушив все мысли, задушив все заботы, Лиенард резко распахнул глаза, которые в полумраке, словно два осколка олова, блеснули холодным, решительным светом. Его рука, словно по привычке, крепко обхватила колено, затем осторожно провела по нему, ощущая каждую шероховатость и теплоту изорванной ткани. Затем пальцы скользнули ниже, и Лиенард с упоением почувствовал, как его тело наполняется новой силой и уверенностью, ясно ощущая, что процесс перевоплощения в другое тело прошёл успешно, ведь у него снова две здоровые ноги. — Вот только я не такой трус, как ты, и я доведу революцию до конца, даже если мне это будет стоить собственной жизни. Я готов умереть за свободу. А ты?