В палитре тумана

— Вчера на почте был. Представь себе, марки подорожали на два пенса! Крохоборы, честное слово! — негодовал Сириус, размахивая ножом так, будто держал не кухонную утварь, а шпагу мушкетёра. Он так увлёкся, что лезвие опасно блеснуло у самого моего лица. Я машинально отшатнулся. — Ой, прости. — Всё в порядке, - я усмехнулся и махнул рукой. — Единственное, - продолжил он, - что хоть как-то скрасило день, — встретил там девушку. Красивая, улыбчивая… Мы разговорились о всяких пустяках, и знаешь, Гарри, у меня даже мелькнула мысль пригласить её на свидание. Я изумлённо уставился на него. И вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь. Честно говоря, мне стало по-настоящему радостно. Сириусу давно нужно было что-то новое — что-то живое. После всего, что случилось, он будто существовал, а не жил: работал, шутил, готовил ужин, но в глазах оставалась тоска. Я знал, как сильно он скучает по жене и сыну. Знал, что вечерами тишина давит особенно тяжело. И мысль о том, что он снова кому-то улыбается — не из вежливости, а по-настоящему — вдруг показалась мне почти чудом. — Это же замечательно, Сириус! — горячо воскликнул я. — Так когда свидание? Он вдруг замолчал. Нож замер в руке, потом глухо лёг на доску. Сириус тяжело выдохнул, и этот выдох мне не понравился. — Я так и не пригласил её, Гарри. — Почему? — спросил я, хотя уже примерно догадывался о причине. Он пожал плечами, не глядя на меня. — Мне… стыдно. Моей семьи больше нет, а я… — он запнулся. — Я позволяю себе радоваться, будто предаю их этим. Я отодвинул доску с чесноком и повернулся к нему. — Сириус, — тихо сказал я. — Жить дальше — это не предательство. Это просто жизнь. И если бы твоя жена могла сейчас тебя видеть… — я на секунду замолчал. — Думаешь, ей бы стало легче от того, что ты себе не позволяешь жить? Он сжал губы, кивнул, но так и не поднял глаз. Сириус понимал, что я имею в виду, но переступить через себя никак не мог. Чувство преданности одной-единственной не отпускало его, переплетаясь с болью так тесно, что уже трудно было отделить одно от другого. Иногда мне казалось, что он живёт сразу в двух временах. Здесь — на кухне, с ножом в руке, с неровно нарезанными грибами и остывающим ужином. И там — в той жизни, где по вечерам его ждали шаги в коридоре, тихий смех и тонкий детский голос, требующий рассказать «ещё одну историю перед сном, последнюю». Он редко говорил о них. Но память о жене и сыне жила в мелочах. В том, как он по привычке покупал на базарах лишнюю бутылку сока, который любил его мальчик. В том, как задерживал взгляд на детских куртках. В том, как на секунду замирал, услышав на улице чужой смех — слишком похожий. Дом без них не стал пустым. Он стал гулким. Любой звук отзывался эхом, будто напоминая, сколько всего должно было быть — и не стало. Наверное, именно поэтому мысль о новом знакомстве пугала его больше, чем он хотел признать. Потому что впустить в свою жизнь кого-то ещё — значило признать, что той прежней уже не вернуть. А с этим он пока не умел жить. — Всё равно уже поздно, — пробормотал Сириус. — Я даже не спросил её адреса. — Если это правда судьба, вы ещё встретитесь, — уверенно сказал я. Честно, я уже готов был сейчас снять этот фартук и бежать в поисках этой незнакомки, которая затронула что-то внутри Сириуса спустя много лет. Он тихо фыркнул и качнул плечом. — Гарри, ты слишком молод и наивен, — произнёс он без злости, с привычной кривоватой усмешкой. — Такое случается только в дешёвых романах. Я уже открыл рот, чтобы возразить: «Да ничего я не наивный! Я просто так чувствую!» — но нас перебил Рон. — Эй, босс, летучая мышь заказала своё обычное: мясной пирог и чай. Меня будто током ударило. — Мистер Снейп пришёл?! — Кто? — Рон моргнул. «Чёрт» Они ведь не знают. Портрет я показал только Гермионе — и всё. Рон о нём не знал. Пришлось бы объяснять, выкручиваться, что-то придумывать, а я и сам толком не понимал, как об этом говорить. Гермионе ничего объяснять не пришлось. Она знала всю историю, поэтому я доверительно показал ей свой портрет. Сказала, что он невероятно точный и круто передал все мои черты лица. А потом вдруг заявила, что я обязан подойти к нему и поблагодарить лично. Я, конечно, начал отпираться, как и тогда. Сослался на то, что он меня пугает. Что рядом с ним я теряюсь и начинаю мямлить. В общем, придумал кучу причин, лишь бы ничего не делать. Но мысль уже зацепилась. И чем больше я пытался её отогнать, тем настойчивее она возвращалась. В какой-то момент у меня всё-таки появился план. — Ну, мужчина за седьмым столиком. Который всегда берёт одно и то же. — Подожди… ты что, уже знаешь его имя? — Рон подозрительно покосился на меня. — Да. И знаю, что он художник. Но это неважно, — я торопливо стянул фартук, едва не запутавшись в завязках, и бросил его на спинку стула. — Дай заказ. Я сам отнесу. Повисла короткая пауза. Рон и Сириус переглянулись. Я заметил этот обмен взглядами — и упрямо сделал вид, что ничего не заметил. — Да пожалуйста, — протянул друг, пожав плечами. — Первый раз вижу, чтобы ты добровольно рвался прямо в пасть к зверю. Они ничего не понимали. Встретить художника, который вдруг оказался чем-то похож на тебя, — это не просто совпадение. Это почти знак. Тем более человека старше, с прожитой жизнью за плечами. В его руках — годы, опыт, ошибки, победы. Кто знает, кем он может оказаться на самом деле? Известным мастером? Преподавателем? Мыслей было слишком много, они толкались и перебивали друг друга. Но вывод оставался один: я не имел права упустить этот шанс. Когда заказ был готов, а сердце наконец перестало грохотать где-то в горле, я вышел в зал. Ноги казались тяжёлыми, будто налитыми свинцом, но я всё равно направился к седьмому столику. Он сидел чуть сгорбившись, не поднимая глаз от стола. Лицо оставалось непроницаемым. Только брови сошлись на переносице, придавая ему привычную суровость — словно эта белая скатерть его оскорбила. — Здравствуйте. Вот ваш заказ, — произнёс я слишком бодро, чтобы скрыть свою нервозность в голосе. Мистер Снейп поднял глаза. Чёрные. Глубокие. Непроницаемые — как тёмная вода, в которую не видно дна. — Меня, кажется, обслуживал другой официант, — хмуро заметил он, даже не кивнув в ответ на приветствие. Я глотнул. — Да. Просто тому официанту нужно было отойти, вот я и принёс. Он ещё мгновение смотрел на меня — холодно, оценивающе, будто догадывался, что я вру и здесь нахожусь по иной причине. — Понятно. И снова опустил взгляд, но уже на полную тарелку. Я остался стоять рядом, чувствуя себя нелепо. Секунда. Другая. «И что дальше?» Он явно не собирался поддерживать разговор. Но отступать сейчас было бы куда хуже, чем выглядеть идиотом. Мне нужно было хотя бы попытаться. — Я… хотел сказать, — начал я и тут же понял, что голос опять предательски дрогнул, — вы очень здорово рисуете. Тот портрет… это было неожиданно. Вы отлично передали черты моего лица. Я долго его рассматривал. Снейп снова поднял на меня свои омуты, но не перебивал. Это уже казалось маленькой победой. — Мне понравилось, как вы работаете со штрихом, — добавил я, представляя, как же глупо всё это сейчас выглядит со стороны. — Вы давно этим занимаетесь? И только задав вопрос, я понял, что уже опустился на стул напротив, даже не спросив разрешения. «Надеюсь, он простит мне эту фривольность» Он прожевал кусок пирога, сделал глоток чая и только потом произнёс: — Судя по подписи под рисунком, вы — Гарри Поттер? Он запомнил! От этой простой мысли внутри приятно потеплело. Я кивнул слишком резко, отчего почувствовал хруст в шее. — В таком случае, мистер Поттер, — он аккуратно отложил вилку, неторопливо вытер губы салфеткой и сцепил пальцы в замок, — прошу не счесть за грубость, но я прихожу сюда ужинать, а не отвечать на вопросы. Моё время, как и ваш рабочий день, имеет определённые границы. И я предпочитаю проводить его в тишине. Если бы мне хотелось бесед, обсуждений или, — едва заметная пауза, — допроса, я выбрал бы другое место. И, смею заметить, другую компанию. Он приподнял бровь. — У вас всё? Чай остывает, — слова прозвучали спокойно, почти вежливо, но в его голосе было отчетливо слышно раздражение. На секунду я перестал вообще дышать. «Что?..» Всё, что я успел вообразить — благодарность, разговор о творчестве, может быть, даже лёгкую заинтересованность — рассыпалось без единого звука. Щёки залило жаром. — Простите, — тихо выдохнул я. Стул скрипнул, когда я резко поднялся. Вернулся на кухню быстрее, стараясь не думать о том, насколько неловкой оказалась эта попытка. «Я предполагал, что всё закончится плохо, но чтобы настолько?! Надо было настоять на своём и не слушать Гермиону!» — Эй, приятель, ты чего такой мрачный? — встретил меня Сириус, когда я влетел. — Гарри, что случилось? — добавил Рон. Я почесал затылок, чувствуя, как неловкость снова возвращается. «Дурак!» — Кажется… я его разозлил. — Кого? — Мистера Снейпа. Сказал, что мне понравился его рисунок. Спросил, давно ли он рисует. А он ответил, что пришёл сюда ужинать, а не давать интервью. И сказал это так… будто я его оскорбил. Рон фыркнул. — Ну и характер. Снаружи мрачный, внутри, видимо, не лучше. — Да брось ты, — поддержал Сириус и хлопнул меня по плечу. — Нашёлся великий маэстро. Я готов поспорить, что ты в сто раз талантливее его. Не позволяй какому-то снобу портить тебе настроение. Я попытался улыбнуться, хотя сомневаюсь, что улыбка получилась убедительной. Их поддержка действительно была нужна — как воздух после долгой задержки дыхания. И всё же что-то внутри не отпускало. Это было даже не столько унижение, сколько разочарование. Я сам успел дорисовать его образ — строгий, молчаливый, возможно, резкий, но глубокий. Художника, способного уловить во мне то, чего я сам не замечал. Мне казалось, что за этой холодностью скрывается что-то сложное, но интересное. А оказалось — просто холодность. Я прокручивал разговор снова и снова, вспоминая интонацию, паузу перед словами «и другую компанию», этот взгляд с приподнятой бровью. Всё было предельно ясно: я для него — просто навязчивый мальчишка, не более. И от этого становилось особенно неприятно. Не потому, что он оказался груб, а потому, что я так легко поверил в нечто большее. Наверное, я слишком часто додумываю людей. Наделяю их тем, чего в них может и не быть, и потом сам же расплачиваюсь за собственные фантазии. Я глубоко вдохнул и заставил себя сосредоточиться на работе. В конце концов, он всего лишь посетитель, а я всего лишь официант. И точка.

***

— Смотри, что я раздобыл на рынке, — Сириус с грохотом поставил на стол несколько банок с краской. Крышки у некоторых были закручены неровно, на резьбе поблёскивали следы пигмента. — Может, нарисуешь нам что-нибудь? Чтобы кафе выделялось. Представь, как оно засияет ярким пятном среди этого вечного тумана. Цветов оказалось немного: красный, жёлтый, чёрный, синий и маленькая баночка белой. Скромный набор. Но я знал — стоит смешать их, и палитра перестанет быть ограниченной. Дальше всё зависит только от фантазии. Я задумчиво повертел банку в руках, слушая, как внутри глухо перекатывается краска. Металл был прохладным, пальцы автоматически крутили крышку туда-сюда. Что вообще рисуют на стенах кафе? Кофейные зёрна — скучно. Чашки с паром — ещё скучнее. Какие-нибудь витиеватые надписи с модными шрифтами? Спасибо, но нет. Это точно не про нас. Мысль о супергероях, которых я обожал рисовать, пришлось сразу отбросить — слишком по-детски. К нам ведь заходят не школьники после уроков, а вполне солидные люди — кто-то читает газету за завтраком, кто-то обсуждает работу, кто-то просто приходит посидеть в тишине. Нужно что-то другое. Что-то… универсальное. Я поднял взгляд на улицу. Вечерний туман лениво стелился вдоль дороги, фонари размывались жёлтыми пятнами. Всё вокруг было серым, спокойным, немного усталым. Наше кафе как раз и пыталось быть противоположностью — тёплым местом среди этой вечной сырости. Может, изобразить что-то связанное с домом? Огонь в камине? Но это слишком буквально. Городской пейзаж? Уже видел подобное десятки раз. Абстракцию? Я люблю абстракцию, но половина посетителей решит, что я просто разлил краску. Как назло, ничего не приходило в голову. А для художника это худшее состояние — когда внутри пусто, когда Муза демонстративно отворачивается и делает вид, что тебя не знает. И всё же где-то на краю сознания уже начинало теплиться что-то смутное, словно над моей головой вот-вот должна была вспыхнуть лампочка. «Точно!» — Слушай, я недавно читал одну фантастическую книгу. Там был рисунок… волшебной птицы. Сейчас покажу. Я вскочил и побежал в свою каморку. На злосчастной полке, среди старых тетрадей и коробки с карандашами, лежал тот самый томик — немного потрёпанный, с загнутыми уголками страниц. Я провёл пальцами по обложке и усмехнулся. Эту историю я проглотил за пару дней — почти не спал, читал под тусклым светом лампочки, пока глаза не начинали слезиться. И до сих пор не мог о ней забыть. Это была книга о мальчике-волшебнике, который однажды получил письмо в школу магии. С обычной серой жизни вдруг сорвали покрывало — и под ним оказался целый мир: замки, тайные коридоры, опасности, верные друзья. Его ждали приключения, испытания, встречи, которые меняли всё. Я читал и не мог оторваться, потому что вместе с ним будто сам шагал по этим коридорам, держал в руках палочку, слышал шёпот заклинаний. И всё чаще ловил себя на странном ощущении сходства. У него тоже не было родителей, у него были двое лучших друзей — надёжных, настоящих. А также зеленые глаза, которые мне достались от мамы, как и ему. Разница заключалась в мелочах. Он жил у тёти и её семьи. Пусть не в любви, но всё же в семье. А я… Когда я стал сиротой, меня собирались передать дяде — старшему брату мамы. Сперва они значились как пропавшие без вести, а потом выяснилось, что давно переехали в США и даже не оставили адрес. Так я и остался никому не нужным. Иногда, переворачивая страницу, я думал: а вдруг и мне когда-нибудь придёт письмо? Пусть не в школу магии — хотя бы о том, что где-то есть место, где меня ждут. Глупо, конечно, но книга заставила меня хотя бы помечтать об этом. На некоторых страницах были иллюстрации. Они помогали представить события, хотя мне это было ни к чему. Воображение работало само: я видел всё так ясно, будто это происходило со мной. Я пролистал страницы, чувствуя лёгкое волнение, пока не нашёл нужное изображение — расправленные крылья, пламя, вспышка света. — Вот! Смотри. — Ого, — Сириус прищурился, беря книгу. — Впечатляет. А что это за птица? — Феникс. Символ возрождения, — сказал я. — Когда чувствует приближение смерти, он сгорает в пламени и потом восстаёт из пепла. Выглядит эффектно, правда? Его глаза загорелись. «В яблочко!» — Да это же идеально, Гарри! — Сириус ткнул пальцем в картинку. — После войны, после всех разрушений… наша страна, да и наше кафе, словно новый Феникс! Чёрт возьми, парень, ты просто гений! — Он растрепал мне волосы и засмеялся. — Ты сможешь такое нарисовать? Я снова взглянул на страницу. Пламя, расправленные крылья, движение вверх. Внутри приятно кольнуло — смесь вызова и азарта. — Не так уж и сложно, — кивнул я. Сириус будто загорелся ещё ярче. — Гарри, если ты это сделаешь… я буду перед тобой в долгу. Я фыркнул и покачал головой. — Перестань. Ты и так сделал для меня больше, чем должен был. Считай, что это моя благодарность. Через день я наконец приступил к работе. С утра вынес на улицу стремянку, расстелил старую плёнку, чтобы не испачкать плитку, разложил кисти, баночки с краской, карандаши и грунтовку. Всё выглядело довольно внушительно — будто я собирался расписать не стену кафе, а половину города. Работы предстояло немало, но меня это не пугало. Наоборот, было приятно чувствовать, что я занят чем-то по-настоящему своим. Кафе было небольшим, стена — тоже. Я примерно прикинул размеры рисунка, сделал разметку и понял, что справлюсь за несколько дней, если не отвлекаться. Сначала — грунтовка. Потом лёгкий карандашный набросок. Я отступал на пару шагов, щурился, снова подходил ближе, поправлял линии. В такие моменты я почти не замечал времени. Гермиона и Рон заглядывали несколько раз за день. В процесс они не лезли — за что я был им благодарен, — но приносили чай, шутили, комментировали происходящее. — Если что, я могу держать банку, — серьёзно предложил Рон. — Или почитать тебе газету о мировой экономике, — добавила Гермиона. — Пощадите, — усмехнулся я, не отрываясь от стены. Постепенно на серой поверхности начали проступать очертания крыльев. Пока что это были лишь линии — без цвета, без огня, — но силуэт уже угадывался. Прохожие время от времени останавливались. Кто-то интересовался, закрыты ли мы на ремонт. Кто-то спрашивал, что именно я собираюсь изобразить. Я отвечал спокойно, с улыбкой, иногда даже показывал книгу с иллюстрацией, отчего получал приятные комментарии о том, какая это отличная идея, и пожелания удачи. Ближе к вечеру рядом раздался знакомый, ровный голос: — Решили нарисовать курицу? Что ж, для курицы неплохо. Я медленно обернулся. Передо мной стоял мистер Снейп — в своём неизменном чёрном пальто и шляпе, руки в карманах, выражение лица трудно было назвать одобрительным. Я перевёл взгляд на стену. Даже в виде наброска было ясно, что это не «курица». Пропорции, размах крыльев, изгиб шеи — всё читалось достаточно очевидно. Он прекрасно это понимал — просто решил поиздеваться. Я снова посмотрел на него. — Если вы пришли на ужин, кафе открыто, — равнодушно сказал я. — Стена обслуживанием не занимается. — Поужинать я ещё успею. А вот остановить мальчишку от ошибки — обязан. К счастью, я оказался здесь вовремя, — он сделал шаг ближе и внимательно посмотрел на стену. Я шумно выдохнул через нос. Вот уж кого я не просил о художественной экспертизе. — У вас проблемы со зрением, мистер Снейп? — не удержался я. — Если вы путаете феникса с курицей, советую посетить окулиста. Он медленно перевёл на меня взгляд. Без вспышек, без резких жестов — просто тяжёлый, выразительный взгляд человека, которому не привыкли отвечать в таком тоне. — Во-первых, мистер Поттер, понизьте голос. Разговаривать со мной подобным образом я вам не позволял, - он снова перевёл взгляд на стену. — Во-вторых, ваша техника хромает. Я заметил это ещё на вашем портрете. А в-третьих… — он протянул руку, — дайте сюда карандаш. На это действительно больно смотреть. — Простите? — начал я, но он уже забрал карандаш из моих пальцев. Снейп без суеты отодвинул меня на полшага в сторону — не грубо, но так, что стало ясно: спорить бессмысленно. Он встал ближе к стене и несколько секунд просто изучал рисунок. А потом начал работать. Никакой показной бравады — лишь быстрые, точные линии. Он слегка изменил изгиб шеи, вытянул крыло, поправил угол корпуса. Где-то усилил нажим, где-то, наоборот, едва коснулся поверхности. Через пару минут стало очевидно: силуэт изменился. Птица выглядела собраннее, увереннее. В ней появилось движение — как будто она не просто стоит в пламени, а вот-вот взлетит. Мне это не понравилось. Точнее… понравилось слишком сильно. Снейп отступил, окинул работу критическим взглядом и протянул мне карандаш. — Вот теперь это феникс. Не благодарите. Я взял карандаш, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, а он, не дождавшись ответа, скрылся в кафе. — Я и не собирался, — пробубнил я себе под нос. Возвращаясь к стене, я понимал: придётся признать, что его замечания были не совсем беспочвенны. На секунду мне действительно захотелось всё бросить. Стоило этому человеку появиться и открыть рот — и от моего хорошего настроения не осталось и следа. Ещё час назад я работал с удовольствием, ловил ритм, думал о цветах. Теперь же каждая линия давалась через усилие. Я даже представил, как пинаю банку с краской, сворачиваю плёнку и объявляю, что «художник ушёл в бессрочный отпуск». Картина получилась соблазнительная, но, увы, глупая. Я уже пообещал Сириусу этого феникса. Да и себе, если честно, тоже. Поэтому я продолжил. Спокойно. Методично. Чуть медленнее, чем до этого. С цветом пришлось повозиться. Я начал намечать тёплый переход на крыле — от густого красного к более светлому, почти золотистому. Смешивал краску прямо на палитре, пробовал на маленьком участке, отступал, смотрел издалека. Вроде бы получалось. Примерно через полтора часа рядом снова послышались шаги. — Неплохо, — бросил знакомый голос. — Но вы ни черта не смыслите в градиентах, мистер Поттер. Я замер, не оборачиваясь. Ну конечно! Медленно повернул голову. — Да что с вами не так?! — выдохнул я, стараясь говорить спокойно, но получилось грубее, чем планировал. — Вы сами дали понять, чтобы я вас не трогал. Я и не трогаю. Так почему вы ко мне пристали?! — Мистер… — начал он, опасно понизив голос. — Нет! — перебил я. — Правда, хватит! Я опустил кисть на пленку, чтобы не размахивать ею в воздухе. — Меня никто не учил рисовать. Я учился сам. И да, я этим горжусь! Я сделал шаг ближе, сокращая расстояние между нами. Без агрессии — просто чтобы он перестал смотреть на меня сверху вниз. — Возможно, пару часов назад я бы и выслушал ваши замечания, но после того, как вы мне нагрубили и назвали это курицей, — я кивнул в сторону стены, — ваш художественный разбор меня мало интересует, сээээр, - последнее слово прозвучало больше как с издевкой. Я злился и одновременно — странным образом — чувствовал облегчение. Высказать ему всё это было приятно. Пусть даже он никак не отреагировал. Ни тени смущения, ни раздражения. Ну и ладно. Если раньше я и боялся, что у нас станет на одного посетителя меньше, то сейчас мне было совершенно плевать. Наше кафе точно переживёт его отсутствие. Мы простояли так с полминуты, молча глядя друг на друга. Потом он всё-таки шевельнулся. Снейп неторопливо потянулся к внутреннему карману пальто и достал небольшой блокнот. Я не сразу понял, что происходит, а он тем временем спокойно вынул карандаш из-за моего уха — я даже не успел возмутиться — и что-то быстро написал на листке. Аккуратно оторвал его и протянул мне. — Жду вас завтра по этому адресу. В девять утра. Не опаздывайте. Он чуть помедлил и добавил ровным тоном: — Это на случай, если вы всё же решите прислушаться к моему, как вы выразились, художественному разбору. Блокнот вернулся в карман пальто. Карандаш — обратно в мой нагрудный карман, будто так и должно быть. — Доброй ночи, мистер Поттер. Он слегка приподнял шляпу — жест скорее формальный, чем вежливый — и развернулся, направляясь вниз по улице. Я остался стоять с листком в руке и смотрел ему вслед, пока тёмная фигура не растворилась за углом. Потом перевёл взгляд на бумажку. Потом снова на стену с фениксом. И, к собственному раздражению, почувствовал, как губы сами собой расползаются в улыбке. Отлично. Просто отлично. Завтра у меня рабочая смена, и теперь нужно как-то объяснить Сириусу, почему мне вдруг понадобилось исчезнуть в девять утра по загадочному адресу.