В палитре тумана

— Гарри, подъем. Уже семь утра. Нам ещё стулья расставлять и столы протирать, — раздался глухой голос за дверью, сопровождаемый таким неприятным стуком по дереву, что в сонной голове он отозвался как удар молотка. Я подскочил с кровати так резко, будто над Лондоном снова завыли сирены. Отвратительное чувство тревоги охватило меня с первых секунд пробуждения. Со Второй Мировой войны прошло почти десять лет, а страх бомбёжек ещё жил где-то глубоко под кожей и пока, по всей видимости, не собирался отступать. На пути моего резкого подъема оказалась низкая полка, о которую я приложился так сильно, что загудела голова. Я зажмурился, зашипел сквозь зубы и потер лоб ладонью. — Что это за звук? Ты не убился там? — снова донёсся тот же неугомонный голос. — Полка, — буркнул я, дотянулся до двери, щёлкнул замком и впустил в крошечную каморку Сириуса. Он усмехнулся, сложил руки на груди и лениво облокотился о дверной косяк, наблюдая, как я тру глаза и зеваю. — Во сколько лёг? Синячище под глазами больше, чем мешок картошки на кухне. — Не знаю, — я ещё раз зевнул, скинул одеяло и свесил ноги с кровати. — Не мог оторваться от комикса, — я кивнул на лежавшую поверх одеяла тонкую книжку с повидавшей обложкой. Эти несколько часов за чтением стали для меня лучшими за последнее время. Даже сами страницы казались ещё теплыми на ощупь, как будто впитали в себя мою радость. Кто знает, может, судьба нарочно завела меня в тот забитый пылью газетный ларёк, где на витрине среди пожухлых журналов лежало всего несколько комиксов про супергероев. Английские подростки могли душу дьяволу продать за такой — и, пожалуй, я поступил почти так же. Но удовольствие оказалось дорогим: четыре пенса, когда обычная газета стоила всего один. А за Бэтмена, да ещё с цветной обложкой, пришлось отдать целых шесть. Но, черт возьми, стоило каждой монетки. — В твои годы я уже девушку имел, да ребёнка заделал, а ты всё с комиксами, — усмехнулся по-доброму Сириус. — Ой, только не начинай, — я закатил глаза и поднялся. — У меня сейчас положение такое, что даже думать об этом некогда. Куда я её приведу? Сюда? — я обвел рукой свои скромные хоромы и скептически посмотрел на своего босса. Жил я в каморке при кафе — там же и работал. Моё место обитания было предельно скромным, если не сказать убогим. Односпальная железная кровать, которая неприятно поскрипывала всякий раз, стоило мне перевернуться на другой бок. Маленькая тумбочка у изголовья, куда были кое-как запиханы все мои пожитки. Шкафа не было вовсе. Одежду я хранил под кроватью — в двух потрёпанных кожаных чемоданах, повидавших, кажется, больше, чем я сам. Над кроватью свисала голая лампочка с длинной цепочкой для включения — резкий свет, от которого никуда не спрятаться. И, конечно, та самая полка. Об неё я бился головой столько раз, что давно сбился со счёта. Но я не могу жаловаться. Я даже думаю, что мне крупно повезло. Неизвестно, что было бы со мной, если бы я не встретил Сириуса. Только благодаря ему я не шастаю по улицам в поисках ночлега. — Это нужно очень сильно меня любить, чтобы пожертвовать своим комфортом, - добавил я. — С любимой и рай в шалаше, Гарри. Но ладно, молчу. Завтрак тебя ждёт. И, пожалуйста, поторопись. Дел перед открытием — вагон и маленькая тележка. И исчез за дверью, оставив меня наедине с утренней зевотой.

***

— Один сэндвич с сыром, кусок яблочного пирога и содовая, — протараторила Гермиона, едва появившись на кухне. Она заглянула в свой маленький блокнотик и, нервно заправив прядь за ухо, отдала заказ. — Принято! — хором ответили Сириус и я, не отвлекаясь от работы. — Сегодня посетителей явно больше, чем обычно, — устало сказала она, опускаясь на стул. — Согласен, — я кивнул, очищая картошку. — Но всё равно здорово. Полгода назад людей было как кот наплакал, а теперь хоть интереснее работать. — Думаю, полгода назад людям было не до забегаловок, - пробубнила она. - Помнишь тётю Жардин? Она только неделю назад достроила половину дома после прилёта в сорок четвёртом. Выжила только потому, что спустилась в подвал постирать вещи, — Гермиона тяжело вздохнула, неприятно кривясь. Я заметил, что сегодня она время от времени морщится, будто от боли, но всё забывал спросить, что с ней. — Она смогла получить помощь от государства спустя девять лет? — мои брови поднялись от удивления. Миссис Жардин была редким гостем у нас, но старалась заглядывать к племяннице по возможности, когда у неё были дела в этом районе. Заказывала почти всегда одно и то же — чай с молоком и тосты с джемом — и приносила с собой порцию свежих сплетен. В последний раз она рассказывала, как выбивает компенсацию на ремонт: мол, любоваться ночным небом через крышу, конечно, романтично, но зимой есть шанс проснуться с обморожением. Если вообще проснёшься. Судя по словам Гермионы, тётя добилась своего. — Конечно добилась, — фыркнула подруга, стягивая неудобные босоножки. — Эта женщина и до Черчилля бы дошла. И это была не шутка. Женщина и правда была напористой. Стоило вспомнить случай, как она требовала допечь свой кусок яблочного пирога, потому что он, по ее мнению, был внутри сырым. И пока мы не поставили этот несчастный кусок в печь и не подали ей, миссис Жардин не успокаивалась. По понятным причинам, больше её я не хотел видеть в нашем заведении. Отойдя от воспоминаний, я уже собирался спросить о другом, но на кухню влетел Рон. — Гермиона, ну что за дела? Я тут бегаю, как ужаленный, а ты развалилась! Этот старик меня доконает своими историями! Я хмыкнул. Да, мистер Робинс любит всякую чепуху нести. По большей части вообще выдуманные, потому что я всё ещё сомневаюсь, что он смог выпасть из пятого этажа прямо на каменистую дорогу, когда от немцев бежал, и ничего себе не повредив. А про историю с посадкой нацистского самолёта, не будучи пилотом, и при этом не убиться - я вообще молчу. — Терпи, Рон. Это твоё наказание, — Гермиона встала, босыми ногами ступив на холодный кафель, и зло зыркнула на него, ткнув указательным пальцем ему в грудь. — Из-за твоих прогулок я ног не чувствую! «Вопрос исчерпан», — подумал я, решив не лезть в их ссору. Я так и не мог понять, как они вообще решили сойтись: со стороны это выглядело как сплошные ругань и пререкания, словно им было легче спорить, чем просто быть рядом. Почти каждый разговор заканчивался напряжением, и в этом не чувствовалось ни тепла, ни поддержки. Сам я никогда не был в отношениях, поэтому не мог сказать, норма ли это — возможно, так всё и начинается, а потом становится лучше. Но, глядя на них, я всё чаще ловил себя на мысли, что не хочу такого будущего для себя. Идея делить с кем-то жизнь казалась привлекательной лишь до тех пор, пока не приходилось делить раздражение, обиды и усталость. Конечно, иногда хотелось почувствовать, что ты кому-то важен, что кто-то ждёт тебя и думает о тебе. Но, пожалуй, лучше тратить время на работу — на то, что хотя бы даёт ощущение смысла, — чем на бесконечные препирательства. — Ты вчера сама сказала, что тебе всё понравилось! — возмутился Рон после легкого оцепенения. — Это было до того, как я проснулась с адской болью! — парировала подруга. Мне даже показалось, что она с каждым словом начинала всё больше и больше заводиться. Они заспорили с новой силой, и у меня от этого уже начала болеть голова. — Так, хватит! Вас в зале слышно, — прикрикнул Сириус, вставая между ними и переводя взгляд с одного на другую. — Личные разборки — за пределами кухни. Посетители ждут заказы. Рон, пирог с рыбой готов. Рон тихо застонал, забирая тарелку. — Опять слушать нудные истории старика… — пробурчал он и исчез в зале. Гермиона снова натянула босоножки и едва заметно поморщилась. Было ясно, что ходить в них ей тяжело, и от этого мне стало её откровенно жаль. Мы, парни, редко так переживаем из-за внешности — для нас обычно на первом месте стоит комфорт, а всё остальное уходит на второй план. Глядя на неё, я невольно думал о том, насколько по-разному мы расставляем приоритеты. Для Гермионы красота, казалось, была важнее удобства, даже если за неё приходилось расплачиваться болью и усталостью. Я не мог понять этого до конца: зачем сознательно причинять себе дискомфорт ради чужих взглядов или соответствия каким-то ожиданиям. И всё же в этом было что-то упрямо-решительное, почти восхищающее — будто она принципиально отказывалась идти на уступки, даже если это было ей во вред. Но с этим мириться я не мог. — Гермиона, давай я тебя подменю? Ты еле ходишь, мне больно на это смотреть. Она устало улыбнулась, поправляя юбку. — Ой, Гарри, не надо. Я справлюсь. — Да ладно! Побудешь с Сириусом на кухне, тут только овощи почистить. Ходить никуда не придётся, — я знал, что если предложить ей просто отдохнуть, она точно откажется, решив, что бездельничает. Уж слишком этот человек ответственно относился к своей работе. По лицу было видно, что мысль её соблазнила, но она колебалась. Наконец кивнула. — Спасибо, Гарри, — она легко коснулась губами моей щеки, сняла передник и протянула его мне.

***

Вечер всегда был тише утра. Гул голосов в зале постепенно стихал, сменяясь уютным, приглушённым шумом, когда основные посетители уже успели поужинать и разбрелись по домам. Воздух словно становился легче, а само кафе — просторнее. Гермиона и Рон ушли на час раньше с позволения Сириуса. Он только усмехнулся и сказал, что от их напряжения его кафе скоро улетит в стратосферу. Я был склонен с ним согласиться. И, признаться, я был только рад их уходу в этот день: пусть я и не вникал в суть их перепалок, постоянное напряжение ощущалось слишком отчётливо. Оно висело в воздухе, цеплялось за слух и утомляло сильнее, чем самый загруженный рабочий день. Я стоял на кухне, лениво протирая стаканы, и краем глаза следил, как Сириус, бубня себе под нос песенку, игравшую из радиоприёмника, нарезает зелень для последнего заказа. Дверь неожиданно скрипнула, и внутрь вошёл мужчина — высокий, худощавый, в длинном тёмном пальто, которое выглядело слишком тяжёлым для такой погоды. Не глядя ни на кого, прошёл к дальнему столику у окна, где свет над потолком падал на него косым золотым лучом. Снял шляпу и отложил убор на соседний стул. В его облике было что-то… странное. Не отталкивающее, но будто притягивающее внимание вопреки желанию. Лицо резкое, с тенью усталости, чёрные волосы до плеч, слегка растрёпанные. Он сел, выпрямив спину, и положил руки на стол — длинные, бледные пальцы, словно у пианиста или врача. — Гарри, займись, а? — тихо бросил Сириус, заметив нового клиента. Я подошёл, привычно доставая блокнот, уже собираясь задать стандартный вопрос. Мужчина поднял на меня взгляд — и я почему-то замер, словно на мгновение забыл, зачем вообще сюда пришёл. Всё дело было в глазах. Почти чёрные, они казались бездонными, и где-то в самой глубине мерцал холодный, стальной отблеск. Это был взгляд человека, который видит больше, чем говорит, и замечает то, что другие предпочли бы скрыть. Казалось, он легко мог рассмотреть меня насквозь, до самых мыслей, но сам при этом оставался за непроницаемым стеклом — отстранённый, закрытый, недосягаемый. — Здравствуйте. Что будете заказывать? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мужчина не спешил. Сперва будто просканировал меня от макушки до пяток и, придя к какому-то выводу, сказал: — Чай. Чёрный. Без сахара. И… — он на мгновение задержал взгляд на меню и добавил: — Мясной пирог. Когда я быстрым шагом отошёл к стойке, Сириус, мельком глянув на незнакомца, тихо присвистнул. — Вот это персонаж… — пробормотал он, нарезая пирог. — Знаешь, Гарри, если бы в городском театре искали злодея для пьесы, вот его бы взяли без очереди. Я хмыкнул и осторожно посмотрел на него снова. Мужчина сидел неподвижно, глядя куда-то в окно, и в этом было что-то странно одинокое и в то же время пугающе. Я отнёс заказ за дальний столик, поставил перед ним чай и пирог. — Приятного аппетита. — Спасибо, — коротко ответил он, почти не глядя на меня. Голос у него был низкий, с хрипотцой, будто голос сорвал. Я уже собирался вернуться на кухню, но Сириус, заглянув из-за дверного проёма, махнул рукой: — Гарри, останься в зале и протри столы, пожалуйста. Я взял тряпку и начал протирать соседние столики, краем глаза наблюдая за незнакомцем. Он ел неторопливо, аккуратно разрезая пирог на ровные куски. Иногда он делал паузы, отставляя вилку и обхватывая ладонями кружку чая. Погода в Лондоне славилась своими дождями и туманом, но в этот раз было солнышко и не так морозно. Видимо, он был мерзлявым. Минут через десять он вдруг подал голос: — Вы давно здесь работаете? Вопрос застал меня врасплох. Обычно посетители предпочитали просто есть и уходить, а от такого мрачного человека я вообще не ожидал больше каких-то слов. Немножко замявшись, я ответил: — Лет пять, наверное. Небольшое место, но люди тут хорошие. Он чуть кивнул и продолжил есть как ни в чём не бывало. «И что это было?..» Когда он закончил, я подошёл забрать тарелку. — Всё было вкусно? — Да, — он снова задержал на мне гипнотизирующий взгляд. — Пирог — особенно. — Мы ста-старались. «Да что это такое?! Я аж заикаться начал» Он оставил деньги на столе — чуть больше, чем стоил заказ — и ушёл, не оборачиваясь, а я так и не успел его поблагодарить. «Будто смерть увидел», - меня передернуло от этой мысли, и я ушёл на кухню.

***

В лавке на Хай-стрит было душно и шумно — пахло углём, засохшими яблоками и дождём. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный влажными пальто и табачным дымом. Люди толпились у прилавка с холщёвыми сумками, переговаривались вполголоса, обсуждая цены и качество продуктов. Карточек уже не было, но привычка считать каждый шиллинг никуда не делась. Продавщица за прилавком щёлкала счётами, отмеряла сахар из жестяной банки и недовольно повторяла, что хорошую муку разобрали ещё утром. Я протискивался между корзинами с репой и картофелем, стараясь не потерять Рона и Гермиону. Пол поскрипывал под ногами, кто-то толкнул меня локтем, кто-то буркнул извинение — обычная субботняя давка. — Опять нет приличного чая, — проворчала Гермиона, разглядывая полку с серыми картонными коробками. — И всё это — одна и та же смесь. Меняют название, а внутри пыль. — Радуйся, что вообще есть, — заметил Рон, изучая витрину с хлебом. — Вон тот батон вчера стоил на пенс дешевле. Теперь — «улучшенный сорт». Улучшили, наверное, цену. — Я бы не отказался от куска мяса, — мечтательно добавил он, вытягивая шею к дальней витрине. — Настоящего. Чтобы с корочкой. Чтобы нож входил легко, а сок… — Рон, прекращай, — недовольно сказал я. — Мы все не позавтракали, а от твоих слов у меня желудок скоро скрутится в узел. — Ну извините, — буркнул Рон. За прилавком спорили о весе масла. Продавщица с усталым лицом уверяла, что весы «всё показывают честно», а пожилая дама настаивала, что раньше «кусок был куда больше». Кто-то кашлянул, кто-то громко вздохнул. Жизнь после войны вроде бы налаживалась, но привычка ждать худшего ещё не выветрилась. В лавку вошёл мужчина в тёмном пальто. Высокий, с безупречно прямой спиной, будто собрался на аудиенцию к самой королеве. С плеча он стряхнул дождевые капли. Перчатки снял медленно, точным движением, словно каждое действие было заранее продумано. Я сразу его узнал. Он выделялся. Не одеждой — она была простой, без излишеств. А осанкой. Манерой стоять. Взглядом, который скользнул по помещению быстро и цепко, оценивая. — Это он, — тихо сказал я. — Кто «он»? — не поняла Гермиона. — Тот самый клиент из кафе. Я рассказывал, — я устало вздохнул, когда увидел в глазах друзей непонимание. — Ну этот, который почти под конец закрытия пришёл и ещё расспрашивал сколько я здесь работаю. Рон оглянулся и присвистнул. — М-да, — протянул он. — Вид у него такой, будто он людей в подвале держит и пытает утюгом. — Рон, — укоризненно прошептала Гермиона, но и сама продолжала с опаской смотреть. — Просто… серьёзный. — Да, такого бы и я запомнил, а потом он бы ко мне по ночам в страшных снах приходил. Я на это хмыкнул, продолжая глядеть на мужчину. Он не суетился, не оглядывался, не пытался протиснуться вперёд. Люди как будто сами чуть расступались, давая ему место. Он встал в очередь, держа в руках сложенный листок, и выглядел так, словно эта тесная лавка его раздражала. Я поймал себя на том, что слишком долго смотрю. Неприлично. Я поспешно отвернулся к друзьям, сделал вид, что рассматриваю мешки с мукой. Но через пару минут любопытство снова взяло верх. Я осторожно оглянулся. Но его уже не было.