В палитре тумана

Сегодня я снова был на кухне — но уже не в роли заготовщика и официанта, а почти что повара. Вернее, чего-то вроде су-шефа, потому что главным у нас оставался Сириус — и шеф, и душа всей этой небольшой кухни, всей нашей шумной, вечно спешащей команды. Кухня жила своим ритмом: шипело масло на сковороде, звякали ножи о разделочные доски, кто-то громко беседовал, кто-то смеялся. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с ароматом чеснока, поджаренного лука и свежего хлеба. И в этом хаосе была своя идиллия. Мне нравилось работать с Сириусом плечом к плечу. Мы двигались, как отлаженный механизм: он бросал короткое «соус», и я уже протягивал нужную кастрюлю; я только тянулся к ножу — он молча пододвигал доску. Иногда хватало одного взгляда, чтобы понять, что нужно сделать дальше. Сириус никогда не повышал голос без причины, но если повышал — его слушались. Он мог ворчать, мог шутить, мог внезапно хлопнуть по плечу так, что у меня потом ныло то место, — но в его жестах всегда чувствовалась какая-то почти родительская забота. Пожалуй, за это время он стал для меня тем, кем не мог стать никто другой, — наставником, отцом. Не по крови, не по фамилии. А я для него, наверное, стал сыном. Тем, кому можно доверить сковороду, кассу и, если нужно, собственные сомнения. Но за этим «отцом» стояла своя трагедия. Война вырвала из его жизни самое дорогое. Жену. Маленького сына. Сириус ушёл на фронт, как и многие тогда. Вернулся — не героем, не победителем, а человеком, который надеялся просто обнять семью. Вместо этого от редких уцелевших родственников он узнал, что Линду — его жену с еврейскими корнями — и их пятилетнего Пита расстреляли нацисты. Без суда, без шанса на светлое будущее. Просто потому что могли. Он рассказывал об этом редко. И всегда сухо. Но в его голосе в такие моменты появлялась пустота, которую невозможно было скрыть. Эта весть ударила его так, что он едва не покончил с собой. В одну из ночей — пьяный до беспамятства — он вынес во двор табурет, перекинул верёвку через ветвь старого дерева и долго стоял, глядя в темноту. Мир после войны оказался тише, но не легче. В нём больше не было ни Линды, ни Пита. Он уже был готов шагнуть. И вдруг — то ли в горячечном бреду, то ли на самом деле — услышал короткое, торопливое: — Не делай. Голос Линды. Он мог бы списать это на алкоголь, на сломленную психику, на отчаянную фантазию. Но вместо этого пошёл наперекор петле. Потому что Линда сказала «не делай», а ей он никогда не перечил. И разочаровать её — даже теперь — не смог. Он остался жить — с дырой в груди и тяжёлой, глухой пустотой, которая не зарастает уже который год. С тем, что нельзя ни зашить, ни залить алкоголем. Через несколько лет он встретил меня. Грязного оборванца, который вечно сбегал из приюта — не столько ради приключений, сколько ради того, чтобы просто не возвращаться. Улица казалась свежим глотком свободы. В приюте относились ко мне без особых церемоний: подзатыльники, окрики, холодные взгляды. Там нужно было терпеть. А я… я не хотел терпеть. Лучше замёрзнуть на ветру, чем гнить в системе, где ты — просто лишний рот. В забегаловку Сириуса я забрёл случайно. Она только открылась — скромная, полупустая, с несколькими столами. Ничего особенного. Но там был он — человек, который никогда не спрашивал лишнего и никогда не отказывал мне в чашке чая или куске хлеба. Сначала я заходил просто погреться и выпить чаю. Потом начал задерживаться чуть дольше обычного. Мог вынести мусор, протереть окна или помыть полы — по мелочи, без просьб и лишних слов. Мне хотелось хоть как-то отплатить за его доброту. Со временем это стало привычкой. Я всё реже возвращался в приют и однажды поймал себя на мысли, что больше туда не иду. У меня появилось место, где меня не прогоняли и не смотрели как на лишнего. Ему нужны были лишние руки. Мне — шанс уйти без возврата. С тех пор прошло пять лет. Мы работаем бок о бок, как будто так было всегда. Заменяем друг другу семью — насколько это вообще возможно для людей, которые уже знают, что такое потерять её. Наверное, нас связало ещё и общее прошлое. Моих родителей тоже расстреляли. Странный и жестокий способ сближения. Но такими были наши реалии: мы находили друг друга не по сходству характеров, а по одинаковым ранам. Я не спеша заканчивал заказ, когда в кухню ворвался Рон. По его лицу было понятно — что-то не так. Он выглядел так, будто только что увидел привидение. — Друг, я не понимаю, как ты вообще у него заказ принял и не рухнул в обморок, — выпалил он. — Я только подошёл к столу, а мне уже хотелось бежать. Куда угодно. У него аура… зловещая какая-то. Я на секунду замер, потом продолжил прокручивать ручку мясорубки. — О, так он здесь? — сам не знаю почему, но эта новость меня скорее порадовала. Странно. Обычно этот гость вызывает совсем другие эмоции. Как, например, у Рона. — Что заказал? — Чай. И пирог с мясом. — Как всегда, — усмехнулся я, бросая очередные кусочки в мясорубку. В разговор вмешался Сириус. Он стоял у раковины, вытирая руки полотенцем, и слушал нас вполуха. — Я же говорил, — спокойно заметил он, — вылитый маньяк. — Да это ещё мягко сказано, — фыркнул Рон. — Там сам дьявол во плоти на нашу грешную землю сошёл. «И не говори, Рон»

***

Незнакомец появился и на следующий день. И, если быть честным, я ждал этого. Сам себе в этом не признавался, но ждал. Мне стало любопытно, кем он работает и что позволяет ему заходить к нам почти ежедневно. Наши постоянные посетители обычно появлялись раз в неделю, а то и раз в месяц. А этот… будто сознательно выбирал именно наше маленькое, ничем не примечательное кафе. Подойти и спросить прямо? Хотя нет. Слишком странно и навязчиво. Да и кто я ему такой, чтобы интересоваться? Оставалось только гадать и надеяться, что Сириус всё-таки ошибается, и к нам не захаживает маньяк. Он заказывал одно и то же. Ни разу не изменил своим привычкам — впрочем, меню у нас и без того было скромным. Приходил почти всегда в одно и то же время — когда зал начинал пустеть, а на кухне наступала короткая передышка — и занимал самый дальний стол у стены. В этот раз его стол обслуживала Гермиона. Она отзывалась о нём примерно так же, как Рон, но гораздо осторожнее — без громких слов про «дьявола», просто сдержанно замечая, что от него становится не по себе. А я… Каждый раз, когда он появлялся, ловил себя на странном желании самому подойти к его столику. Принять заказ и убедиться, что он обычный человек, но всякий раз останавливался. Боялся, что это будет выглядеть слишком… глупо. Поэтому довольствовался малым — наблюдал за ним через маленькое кухонное окошко между залом и кухней, словно это стекло было единственной безопасной дистанцией, которую я пока мог себе позволить. Когда появлялось свободное время, доставал блокнот и, наблюдая украдкой за ним, пробовал набросать его портрет. Рисовал я редко, но друзья и Сириус говорили, что неплохо получается. Муза в последнее время куда-то подевалась, да и времени обычно не хватало. Но с появлением этого странного незнакомца мне снова захотелось взять в руки карандаш. Его лицо притягивало. Черты — резкие, суровые. Таким не рождаются, таким становятся. Казалось, он прошёл через многое… возможно, даже прошёл фронт. Там люди возвращаются другими: улыбка уходит, глаза становятся тяжелее, а морщины упрямо режут лицо. Я представлял, каким он мог быть раньше — смеющимся, открытым. Но война оставила на нём свой отпечаток. Я почти закончил его орлиный нос, когда заметил, что он доел пирог. Гермиона уже направлялась в зал за оплатой, и я поспешно окликнул её: — Подожди секунду, Гермиона. Быстро добавил тени, вывел несколько штрихов, поставил подпись в правом нижнем углу и только после этого откинулся назад. Она заглянула мне через плечо. — Ты что, его рисуешь? — Ага. — Зачем? — она прищурилась так, будто пыталась понять, всё ли со мной в порядке. Я пожал плечами. — Ты только посмотри на него. Такой профиль сам просится на бумагу. — Так… а я тут при чём? — Вот, — я аккуратно вырвал лист из блокнота и протянул ей. — Передай ему. Скажи, что это комплимент от шефа. — Что? — она нахмурилась, но рисунок всё-таки взяла. — Гарри, это странно… — Пожалуйста, передай, — повторил я тише. Гермиона посмотрела на меня внимательнее. — Почему ты сам не подойдёшь и не отдашь? Вопрос был вполне ожидаемым, и всё же я напрягся. На секунду стало неловко от собственной нерешительности. Вроде бы взрослый парень, вполне общительный, без особых комплексов и обычно уверенный в себе. Но стоило этому мужчине посмотреть на меня, как вся эта уверенность куда-то исчезала, и я начинал чувствовать себя неуклюжим подростком. Почему так — я не понимал. — Я… — я отвёл взгляд в сторону. — Боюсь, что скажу что-нибудь не то. В прошлый раз, когда я с ним заговорил, начал заикаться. Боюсь, это снова повторится. Поэтому… Гермиона не дала мне договорить. — Хорошо, Гарри. Я поднял глаза и заметил на её губах лёгкую, понимающую улыбку. От этого стало проще, и напряжение понемногу отпустило. — Спасибо, Гермиона. Я у тебя в долгу. — Ооо, — протянула она с лукавой интонацией. — Вот это ты зря сказал. Она подмигнула и, не давая мне времени на ответ, скрылась за дверью в зал. Я наблюдал, как Гермиона пересекла зал и остановилась у его столика. Слов я, конечно, не слышал, однако по выражениям лиц многое можно было понять. Она привычно улыбнулась и протянула ему листок. Он посмотрел на него, и его брови на мгновение удивлённо взметнулись вверх. Видимо, не ожидал увидеть именно это. Затем лицо чуть помрачнело, стало сосредоточенным. И в следующую секунду он поднял глаза. Прямо в мою сторону. Взгляд оказался цепким, таким прямым, что у меня перехватило дыхание. На долю секунды мне показалось, что между нами нет ни стены, ни стекла — только это внимание, холодное и точное, как прицел. Я вздрогнул и инстинктивно пригнулся за подоконником. «Вот идиот, — мысленно выругался я. — Мог просто спокойно кивнуть. Теперь он надумает себе непонятно что». Сердце начало стучать быстрее обычного, и я так и сидел, сгорбившись, пока Гермиона не вернулась на кухню. Только тогда выпрямился и, чтобы не выглядеть совсем уж странно, сделал вид, будто просто уронил блокнот и как раз его поднимал. — Ну? Он что-нибудь сказал? — спросил я слишком быстро, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но сам слышал, как в нём проскальзывает нетерпение. Гермиона пожала плечами, снимая фартук. — Сухо поблагодарил и ушёл. По-моему, даже немного растерялся. Я кивнул, будто это меня совершенно не касалось, и аккуратно спрятал карандаш в блокнот. «Не скомкал и не порвал — уже хорошо», — подумал я. Незнакомец появился снова — правда, уже через день. И если быть честным, за сутки до этого я почти убедил себя, что своим портретом окончательно его спугнул. Мне даже рисовалась вполне правдоподобная картина: он возвращается домой, кладёт рисунок на стол и думает, что в такое странное местечко лучше больше не заглядывать. Слишком уж там странные работники. Но он пришёл. И от этого стало ещё тревожнее. На этот раз я решил действовать осторожнее: не попадаться ему лишний раз на глаза, смотреть в его сторону только украдкой и вообще вести себя так, будто он — обычный посетитель, ничем не отличающийся от остальных. Клиенты нам были нужны, а пугать их внезапными творческими порывами было бы, мягко говоря, не самой разумной стратегией. — Гарри, забери, пожалуйста, оплату у того летучего мыша, я не успеваю, — окликнула меня Гермиона, кивнув в сторону зала. Кличка, конечно, неприятная, но, признаться, в чём-то он действительно её оправдывал. — Просто подойди и быстро забери деньги, — пробормотал я, не отрываясь от разделочной доски. На самом деле меньше всего мне хотелось встречаться с ним взглядом. Стоило вспомнить прошлый раз — как я пригнулся за окном, словно ребёнок, — и щёки снова начинали предательски гореть. А если он вдруг помнит мой глупый поступок и решит спросить, в чём было дело? Что я ему скажу? «Извините, сэр, но у вас слишком пронзительный взгляд, и я предпочёл спрятаться, как последний трус»? Прекрасное объяснение. После такого он точно решит, что в нашем кафе работают исключительно странные люди. — Гарри, ты не видишь, что у меня руки заняты? — Гермиона выразительно подняла локти, демонстрируя стопку грязных тарелок и кружек. — И вообще, между прочим, когда ты попросил меня отнести ему рисунок, я не отказала. Это нечестно. С этим спорить было трудно. Я тяжело выдохнул, признавая поражение, снял фартук и бросил его на стул. Когда вышел в зал, постарался держать спину прямо и придать лицу максимально равнодушное выражение, будто всё это меня совершенно не касается. А то, что произошло позавчера… ой, да мало ли что тогда произошло. В конце концов, у меня могли быть свои причины так резко скрыться. Однако вся эта подготовка была напрасной. За столиком уже никого не было. «Ну и отлично», — с облегчением подумал я. Подойдя, чтобы забрать оплату, я машинально потянулся к деньгам — и замер. Купюры лежали на месте, аккуратно сложенные, но рядом с ними — лист бумаги. Я узнал себя сразу. Это был мой портрет. Меня никто и никогда не рисовал. И уж точно — не так. Чёткие, уверенные линии, точные штрихи. Взгляд — переданный с такой внимательностью, будто мужчина видел меня не снаружи, а изнутри. В рисунке не было ничего лишнего — только я, таким, каким, возможно, сам себя не замечал. На секунду стало неловко, но я не смог оторвать глаз от профессионального исполнения портрета. «Он художник», — пронеслось в голове. Внизу, в углу — аккуратная подпись: S. Snape. По крайней мере теперь я знал чуть больше о своём таинственном посетителе.