𝙽𝚊𝚔𝚎𝚍 𝚒𝚗 𝙼𝚊𝚗𝚑𝚊𝚝𝚝𝚊𝚗

      Больше всего на свете Стид Боннет ненавидел ранние репетиции. А уж ранние репетиции по выходным — и вовсе лютой, беспощадной ненавистью. Именно сегодня всё сложилось как нельзя хуже: сонный мозг настойчиво подсказывал, что сейчас самое время пить кофе и читать книгу, а не стоять в проклятом автобусе, застрявшем в бруклинской пробке.       «Десять баллов из десяти, — с тоской подумал он, вглядываясь в неподвижное море машин. — Идеальное начало для идеально паршивого дня». Стид всего год назад с отличием окончил академию и теперь с ужасом осознавал, что его блестящая карьера может рухнуть из-за банального затора.       Держась одной рукой за перила, другой он полез в карман за телефоном, но не рассчитал габаритов и случайно задел соседа футляром скрипки. Незнакомец обернулся; на его лице застыло вопрошающее недоумение. Казалось, даже его хмурые складки на лбу высказывают личное недовольство футляру скрипача.       — Прошу прощения, мне так жаль, — начал извиняться Боннет.       Но стоило ему взглянуть на мужчину, как сердце пропустило удар. Вид у того был грозный: кожаная куртка, рваные штаны и массивные берцы. Пугающий, с бородой и татуировками, он продолжал смотреть на скрипача тяжелым и внимательным взглядом, который на мгновение скользнул к пальцам Стида.       — Я не заметил вас, а мой футляр... — тарабанил Стид, растягивая губы в виноватой улыбке, — такой лёгкий…       В этот момент незнакомец потянулся к уху и достал наушник. Отлично. Стид извинялся и краснел в пустоту. «Замечательно, Боннет! Как бы сейчас провалиться под землю?» — подумал он. Но в следующий миг от грозного выражения на лице мужчины не осталось и следа.       — Сорян, не услышал. Музыка громкая, — улыбнулся незнакомец.       Сердце Боннета дрогнуло от резкой смены его настроения. Незнакомец теперь смотрел на него дружелюбно, а Стид, запинаясь от тревоги, попытался повторить:       — Я случайно вас ударил. Видите ли, моя скрипка…       — А, ты об этом? Не переживай, это пустяк, — перебил его мужчина, продолжая лучезарно улыбаться.       У Стида не складывался воедино пазл: кто с таким бунтарским видом сначала строит недовольное лицо, а через мгновенье одаривает такой улыбкой? Пока он находился наедине со своими мыслями, незнакомец заметил, как щёки и, на удивление, уши скрипача становятся пунцовыми.       — Эй, парень, с тобой всё хорошо? — в голосе мужчины появились взволнованные ноты. — Я могу открыть форточку.       Стиду на самом деле стало легче от потока свежего воздуха; это взбодрило его мысли, уносившие явно не туда, куда следовало. «Конечно, Стид, кому вообще какое дело до тебя? — подумал он, возвращаясь к реальности. — Лучше бы переживал об опоздании».       До начала репетиции оставалось двадцать минут, а приложение карт безжалостно показывало: в лучшем случае он приедет только через пятнадцать. Поболтать с коллегами перед началом не получится.       Стид написал в мессенджере своему коллеге:       — Доброе утро, надеюсь, я не один застрял в пробке?       — Нет, Стид, не один. Мы с Люциусом тоже ещё не приехали. Знал бы ты, как я пожалел, что согласился подвозить его по выходным. Кажется, я за последний час услышал сплетен про балетную труппу, больше, чем за весь прошлый год.       Усмехнувшись, Стид напечатал:       — Сам виноват, лол. Удачи с Люциусом.       Дальше он ехал в тишине, под мерный гул мотора, разглядывая медленно проплывающие за окном пейзажи города. Изредка доносившиеся до его уха со стороны незнакомца в кожанке классические мелодии и, неужели, девятая симфония Дворжака заставляли Стида выпасть из скучающего оцепенения. «Кто он такой, чёрт побери?» — не уходило у него из головы.

***

      Автобус подъезжал к остановке рядом с Линкольн-центром. От неё до работы оставалось пройти совсем немного. Стид, с переменным успехом боровшийся с волнением последние пятнадцать минут дороги, повернулся в сторону выхода из автобуса и заметил, что незнакомец-байкер уже стоит у двери, мирно уткнувшись в телефон. «Мы выходим на одной» — понял скрипач. Неугомонное воображение Стида начало подкидывать предположения о том, кем же является этот загадочный мужчина.       «Кто он? — лихорадочно думал Стид. — Вышибала из того бара на окраине? Тату-мастер? А может, — он украдкой взглянул на наушники, — музыкант. Бас-гитарист в какой-нибудь метал-группе? Это объясняло бы музыку. Хотя, чёрт, он мог быть и простым механиком…»       Из череды мыслей его вывел лёгкий толчок автобуса, ознаменовавший остановку. Стоило поторопиться к выходу. Стид так и поступил, хотя протиснуться сквозь толпу стоящих на пути людей со скрипичным футляром за спиной оказалось задачей со звёздочкой. Музыкантам не привыкать: всегда кто-то в недовольной толпе обзовёт скрипку гитарой или дудкой, повозмущается, а у тебя нет выбора, кроме как идти напролом. Вот такие вот проблемы музыкантского, блин, этикета. Однако, стоит дать Стиду должное: глубоко внутри ему всегда было супер-пупер стыдно, а его внутри себя он не прекращал говорить: «Простите, извините».       Оказавшись на улице, Стид сразу же был унесён потоком толпы в противоположном от концертного зала направлении. Скрипачу казалось, что Нью-Йорк никогда не пустеет: здесь на улицах постоянно были толпы людей, будь то работяги или туристы — все двигались беспорядочно и безостановочно.       Стид безуспешно пытался выбраться из толпы. Дыхание сбивалось, тревога подступала всё ближе, а время до начала репетиции сокращалось с пугающей скоростью. Лишь у крыльца небольшого кафе на Коламбус-авеню ему удалось вырваться и остановиться, чтобы перевести дыхание. Всё. Он опоздает.       Мысль была простой и оттого особенно мерзкой. Израэль не терпел опозданий. Израэль не делал поблажек.       Пронзительный рёв сирен со стороны Сентрал-Парк-Уэст выдернул его из ступора. Стид сжал футляр покрепче и рванул вперёд. Он выскочил на площадь Линкольн-центра, и его на мгновение ослепили лучи солнца, отражавшиеся в струях знаменитого фонтана. Три величественных здания — Геффен-холл, «Метрополитен-опера» и театр Дэвида Коха — стояли, как храмы искусства. Для скрипача они, по правде говоря, ими и были.              Боннет до сих пор не верил, что успешно прошёл сюда прослушивание и теперь его место — в самом престижном симфоническом оркестре Нью-Йорка. Он отчётливо понимал и другое: его успех висит на волоске, ведь дирижёр никогда не терпит опозданий. Прощай успешная молодая жизнь, здравствуй, бедность.       Влетев в двери Геффен-холла, скрипач помчался к чёрному входу для персонала. Коридоры поглотили Стида без остатка. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь вырваться наружу и умчаться вперёд, раньше него самого.       Он почти не заметил, как оказался в закулисье. Рывком сбросил с себя скрипку, затем куртку. Дальше был хаос, достойный всего его утра.       Быстро раскрыв футляр на столе, Стид впопыхах начал натирать смычок канифолью. От грубых, торопливых движений она лишь сильнее разлеталась в воздухе белым облаком, оседая на красный бархат футляра.       Настраивать скрипку времени не было. Стид дёрнул колки, надеясь, что инструмент хотя бы как-то зазвучит после всей тряски. Фальшивый призвук струны «соль» пришлось проигнорировать — придумает что-нибудь уже на сцене.       В ушах стоял шум, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Хоть бы проскочить незаметно».       Он открыл дверь, ведущую на сцену, держа скрипку и смычок в левой руке. Боясь, что его сразу заметит дирижёр, Стид вжал голову в плечи и сгорбился, как нашкодивший ребёнок, будто заранее готовясь выслушивать гневную тираду начальника.       Зал был полон — но не зрителями, а своими. Оркестранты сидели на местах, заканчивая настройку инструментов. Духовики, как обычно, наигрывали виртуозные партии, будто пытались кого-то впечатлить. Струнники спокойно настраивали инструменты по открытым струнам.       И только ударники скучающе стояли в стороне — инструменты и ноты у них были готовы уже давно.       Проскользнуть до своего пульта — не такая уж и сложная задача! Пару шагов и он на месте. Стид буквально молился, чтобы дирижёр не заметил, что его пульт пустует. Скрипач, крадучись, сделал несколько шагов в сторону своего стула. Время в голове Стида тянулось неимоверно долго. Вот сейчас ему удастся проскользнуть и остаться незамеченным! Ещё пара шагов… Он уже протягивает руку, чтобы отодвинуть стул…       Скрежет стула о паркет раздался на всю сцену. Зловеще, громко! Дирижёр медленно, очень медленно обернулся. В одно мгновенье на зал опустилась гробовая тишина.       Взгляд Израэля — холодный и безразличный — прошёлся по Стиду, застывшему в нелепой позе вора-неудачника.       — А, — раздался его голос, сухой и чёткий, без единой ноты вопроса. — Боннет. Мы уже думали, ты решил сменить амплуа на мима и репетируешь номер «Человек, застрявший во времени».       Сдавленный смешок прошёлся по рядам виолончелей. Лицо Стида вспыхнуло.       Израэль не стал ждать оправданий. Он выдержал паузу — ровно настолько, чтобы унижение стало ощутимым, — и заговорил громче, обращаясь ко всем:       — Коллеги! Поскольку наш молодой скрипач, обладающий, я уверен, самой гибкой не только спиной, но и психикой среди нас, ветеранов, видимо, счёл городскую пробку более интересным дирижёром, чем я, — он удостоен почётной миссии.       Стид почувствовал, как земля начала уходить из-под ног.       — Наш оркестр, — продолжал Израэль, растягивая слова, — приглашён к постановке нового спектакля в следующем сезоне. Режиссёр — сумасброд, партитура — ад для перфекциониста. Ему потребуется помощник. Гонять ноты, улаживать конфликты между хором и балетом, носить кофе и… вдохновлять своим юношеским энтузиазмом.       В наступившей тишине можно было услышать дыхание оркестрантов — и даже то, как пылинка канифоли падает со смычка Стида на пол. Наказание за опоздание? Это было что-то более страшное. Худшее. Приговор к каторге из чужих капризов, непонимания и бесконечных поручений — и к полному краху его личного времени и душевного спокойствия.       — А пока садитесь, Боннет, репетицию никто не отменял, — закончил дирижёр с хищной ухмылкой на губах. Эта улыбка сама по себе наводила ужас. Стиду ничего не оставалось, как сесть за свой стул, крепко прижав скрипку к сердцу, будто ища в ней утешения.       Его утро, начавшееся со встречи с загадочным незнакомцем в автобусе, достигло своей сюрреалистической кульминации.