𝙽𝚊𝚔𝚎𝚍 𝚒𝚗 𝙼𝚊𝚗𝚑𝚊𝚝𝚝𝚊𝚗

      Стоило стихнуть последним аплодисментам, а последнему креслу в зрительском зале с хлопком закрыться, оркестр взорвался от новой музыки — симфонии дружбы! Оставив торжественную тишину зала позади, закулисье рождало вихри сплетен, лязгов инструментов и скрипов футляров. По своей значимости в жизни музыканта этот оглушительный, радостный хаос мог на равных конкурировать с аплодисментами.       — Ты слышал, как валторны поздно вступили во второй части?       — Представляешь, я забыл перевернуть ноты…       — А у Вивьен сын уже в старшую школу пошёл…       — И вчера моя такса…       Словом, во всём этом балагане было нечто магическое, наполняющее силой и нескончаемой энергией на новые, виртуозные, а порой и невыносимо сложные программы дирижёра.       Весёлая атмосфера подхватила Стида в свои шаловливые ручки и понесла прямиком к своим друзьям — главному сплетнику всея оркестра, концертмейстеру скрипок Люциусу и его верному другу, концертмейстеру виолончелей Питу. Когда Стид только пришёл в оркестр, Люциус и Пит уже создавали впечатление взрывной парочки: они дружат или между ними что-то большее?       — Ого, Стид, да ты зажёг с утра! — расплывшись в ехидной зубастой улыбке, Люциус хлопнул друга по плечу, да так, что Стид подпружинил на месте. — Никогда ещё не видел тебя с такой, — друг скорчил рожицу, — моськой.       От неожиданного хлопка по плечу Стид застыл.       — Люц, чего ты парня смущаешь? Будто ты не опаздывал никогда, — с ноткой дружеского осуждения произнёс стоявший рядом Пит.       — Но ты же слышал, что Израэль выдал, — резко повернув голову, Люциус обратился к Питу. Эта тема явно его будоражила. — Я не представляю, как ты будешь выпутываться, чувак, — снова обратился он к Стиду.       Всё ещё пытаясь придумать, что ответить другу, Стид молча пялился на обоих. Заминку прервал дирижёр, подошедший к ним сзади.       — Боннет, на пару минут в мою гримёрку.       Израэль, это был он — его хриплый голос нельзя было спутать ни с чем. Ничто так не отрезвляет голову, как просьба «на пару минут» от начальника.       В гримёрной Израэля стоял полумрак, а воздух был спёртым. Будто там законсервировали чью-то юность, а с годами она начала гнить и приобретать запах несбывшихся надежд и упущенных возможностей.       На стенах висели афиши, сохранившие память о молодом и перспективном дирижёре Израэле Хэндсе. Застывшие фото, тем не менее, сохранили величественную грозность дирижёра в неизменном виде.       Стид зашёл в дирижёрскую гримёрку вслед за Израэлем. Начальник включил свет, и комната наполнилась мягким тёплым светом. Сразу стало не так страшно находиться здесь, хотя, погодите — Израэль был тут и никуда не ушёл. Значит, всё ещё страшно…       — Итак, Боннет, — начал хрипло начальник, — ваше опоздание было в первый и последний раз. Хочу, чтобы вы наконец поняли, что такое настоящая дисциплина и ответственность, а не ваши воздушные замки из консерватории. Вам это ясно?       — Да, капитан! — Без задней мысли выдал Стид.       — Капитан? — Усмехнувшись, переспросил дирижёр. Стид, переминаясь с ноги на ногу, готов был провалиться под землю в который раз за день.       — Э-э... Простите, я хотел сказать: «Да, сэр», — поспешил исправиться он.       — Не важно. Я позвал вас для дела, — Израэль выждал паузу. — Как я уже сказал в зале, наш оркестр втянули в новый проект «Метрополитен-опера». Ставят «Золотую эпоху» — современный балет про пиратов. Если хотите знать моё мнение — какой-то шумный фарс для модной молодёжи. Но вы, — Израэль указал рукой на скрипача, — вроде как даже подходите под это понятие.       Стид смирно стоял в нескольких метрах, не позволяя себе расслабиться.       — Режиссёр этого безумия попросил дать жертву на растерзание. Кого-то, кто мог бы ориентировать техническую группу по партитурам. В этой «Золотой эпохе» чёрт ногу сломит: электроника, пушечные залпы, шум шторма — и всё это должно попадать в такт оркестру. Видимо, одних глухих и слепых берут туда на работу, чёрт их дери. Я выбрал вас.       — Сэр, но... — Стид почувствовал, как сердце пропустило удар. — Пробка в Бруклине... там была авария, я пытался успеть, честное слово, я...       — Мне плевать на Бруклин, Боннет. И на ваши оправдания тоже, — отрезал Хэндс, даже не взглянув на него. — В этом оркестре играют те, кто умеет летать, если дороги перекрыты. Вы же пока только спотыкаетесь на ровном месте. И раз уж вы так любите опаздывать, я нашел вам применение получше. Кто-то должен быть там их ручным питомцем. Поскольку все мои ветераны слишком ценны для этой ерунды, эта честь выпала вам.       Стид замер.       — Вы... вы отстраняете меня от игры? — голос предательски дрогнул.       — Я спасаю свои уши, Боннет. Будете посредником между ямой и аппаратной. Помощник по звуковым эффектам. Не заставляйте меня жалеть о своём выборе.       — Сэр, позвольте вопрос: почему именно меня? — искренне поинтересовался Боннет.       Израэль медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было гнева. Хуже того — в них была холодная, почти научная любознательность.       — Таких, сэр?       — Артистов-самозванцев. — Израэль откинулся на спинку стула, и его губы искривились в подобие улыбки. — Тех, кто пришёл в профессию не через голод и страдания, а потому что мама с папой оплатили консерваторию. Кто играет в «суровую реальность», сбежав из родительского тёплого гнёздышка. Вы для него — живая диковинка. Чувствительный мальчик из хорошей семьи, решивший посмотреть, как пахнет закулисье на самом деле. Он будет в восторге.       Стид почувствовал, как слова дирижёра впиваются в него острее любого ножа. Это было ужаснее, чем крик. Это была голая правда, вывернутая наизнанку, и в ней не было ни капли милосердия. Он стоял как вкопанный, чувствуя, как горит его лицо.       — Я не... — попытался он возразить, но голос сорвался.       — Всё, Боннет. Можете идти. — Иззи снова взял в руки партитуру, демонстративно прекращая разговор. — И приготовьтесь. Ваша первая встреча с режиссёром завтра в десять. Не опоздайте. На этот раз.       Стид молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел в коридор, и дверь с тихим щелчком закрылась за ним, отсекая его от давящей атмосферы кабинета. Он прислонился к прохладной стене, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело, а по спине бежали мурашки. Он только что получил не просто выговор, а приговор.

***

      С трудом разлепив глаза под трели будильника, Стид встал с кровати и подошёл к зеркалу. Перед ним в зеркале стоял молодой человек слегка измученного вида с причёской под кодовым названием «взрыв на макаронной фабрике» — его прекрасные блондинистые кудри превратились в самое настоящее гнездо. «Что ты с собой делаешь, Стид? Нужно приходить в себя, сегодня важный день.»       Энтузиазма куда-то идти сегодня было мало, а тем более на встречу к неизведанному под названием «пытка в Метрополитен от Израэля». Тревожность окутала с утра пораньше — это плохо.       — Стид, давай, вдох-выдох. Посмотри на себя: ты в порядке, никто не умер, всё хорошо. Давай заземлимся, —прошептал он, вспоминая инструкции, которые он слышал от своей психотерапевтки во время сессий.       «Назови пять вещей, которые ты видишь.»       — Свои дурацкие кудри… торшер с барахолки… скомканная простыня на кровати… мятая футболка с пятном от чая… блин, часы на ночь не снял. Ладно, проехали.       «Четыре вещи, которые ты чувствуешь.»       — Холодный паркет под ногами… ветерок с окна… запах свечи на столике… ещё неприятно жмёт резинка на трусах.       «Три вещи, которые ты слышишь.»       — Шум машин под окнами… тиканье часов… гул холодильника…       «Две вещи, которые ты можешь потрогать.»       — Гладкая поверхность зеркала… мягкая ткань моих домашних штанов.       «Одна вещь, которую ты можешь попробовать на вкус.»       — Утренний кофе. Крепкий... Да, точно — кофе!       Ком тревоги в груди стал рассасываться. Это работало.       После кружки крепкого чёрного кофе мысли стали постепенно складываться в что-то связное, появилось утреннее, особое, настроение. Но недостаток сна всё же давал о себе знать: наводить лоск ради рабочей встречи совершенно не хотелось. Какая кому разница, будет ли сегодня у Стида укладка и отполированные туфли? Ещё непонятно, что за задачи у него будут, так что сильно стараться — только людей смешить.       Стид прочесал волосы пальцами и решил, что данных манипуляций более чем достаточно для этого дня. Дальше он натянул простые брюки и чёрную футболку — рубашка в такой день казалась ему излишне пафосной. И финальный штрих, который нельзя упускать даже в самом скверном настроении — пара пшиков любимых духов. Всегда поднимают настроение.       — Ну и видок у тебя, Стид… Прямо-таки образцовый работник культуры. Ха-ха, — усмехнулся Стид, оценивая себя в зеркале прихожей.       Дорога до театра, как назло, была быстрой и спокойной: ни одна машина не решила, что этот понедельник — идеальный день для пробки. Вот воскресенье — другое дело! А сегодня был всего лишь понедельник, куда там до суеты? Словом, где-то внутри Боннет ощущал едва тлевшую обиду на транспорт Нью-Йорка за то, что по его вине Стид публично опозорился перед всем оркестром и получил не самое приятное наказание. Но хоть не уволили — и на том спасибо.       Подходя к зданию «Метрополитен-опера» Стид понял: уже можно начинать немного волноваться. С кем ему придётся работать? Какие задачи на него взвалят? А вдруг режиссёр очередная невыносимая, но весьма творческая личность? Хотя, конечно он такой, вряд ли Израэль стал описывать его в таких красках с целью припугнуть. Признаться, весьма страшновато. Пока скрипач обдумывал всё это, ноги сами несли его к месту встречи — кабинету режиссёра на втором этаже здания оперы. «И не забыть имя на двери прочитать, — мелькнула у него мысль, — а то я так и не спросил, как этого режиссёра зовут. Стыдно…»       Стид шагал по бесконечному коридору, и его волнами окутывало сплетение разных, исключительно театральных звуков.       — И-раз! Два! Носок выше! И-три! Девочки, руки! Четыре! Пять! — ритмичный счёт балетмейстера доносился из-за больших дверей в начале коридора.       Слева зазвучала скрипка — один и тот же пассаж Чайковского, из раза в раз. Про себя Стид отметил хороший звук — так в среде музыкантов называли сочетание техники и звучание самого инструмента. Да, скрипач был явно талантлив.       — Ми-мэ-ма-мо-му… — доносились обрывки распевки баритона.       Мимо пробежала балерина, на ходу закалывая шиньон шпильками. Из приоткрытой двери гримёрной донёсся запах старой пудры, пота и сладковатых духов.       Наконец он остановился перед заветной дверью. Боннет нервно отряхнул футболку и прочитал надпись, выгравированную на матовой латунной табличке: «Алексис Джекки дель Торо. Художественный руководитель».       Сейчас он встретится с загадочным маэстро дель Торо. Стид глубоко вдохнул и вошёл. За огромным дубовым столом спиной к окну сидела женщина. Нет, не сидела — царственно восседала. В бархатном костюме цвета спелой вишни, с гордо вскинутой головой и таким взглядом, от которого кровь стыла в жилах.       «Так это женщина… Вот тебе и гендерная интрига» — подумал скрипач.              Пока она оценивала его, Стид пробежался взглядом по кабинету. Величественный дубовый стол, тяжёлые книги на стеллажах, вазы из дизайнерского камня, всевозможные эскизы и фотографии в золотых рамах. А на стене зеркало в причудливой раме — и в нём его собственное отражение.       От неожиданной встречи с самим собой Стид чуть не ахнул. Он ожидал увидеть заспанного недотёпу из утреннего зеркала. Но нет: на него смотрел молодой человек со слегка взъерошенными золотистыми кудрями, которые в ярком свете солнца светились ярким ореолом. «Ничего себе! Я же выгляжу… неплохо!»       — Боннет, я полагаю? — её голос был низким и обволакивающим, как дорогой виски. — Жду семь минут. Надеюсь, ваше чувство времени не отражается на вашем профессионализме.       Стид отвлёкся от мимолётного любования в зеркале и снова обратил внимание на хозяйку кабинета.       — Прошу прощения, мисс... миссис дель Торо?        — Джекки, зови меня Джекки, голубчик, — склонив голову, сказала она и улыбнулась. — Садись, дорогой.       Стид подошёл ближе и заметил, что его кресло уже занял кое-кто, а именно — пёсик. Он мирно посапывал, свернувшись в пушистый клубочек.       — Не обращай внимания на это белое недоразумение, — сказала Джекки. — Бусинка, слезь с бархата. Ты уже всё кресло в шерсти замарала.       Крошечный белый шпиц, больше похожий на оживший одуванчик, нехотя сполз с кресла. Стид не мог отвести глаз. Бусинка. У женщины, от взгляда которой замирала кровь в жилах, была собака по имени Бусинка…       — Понравилась Бусинка? — также ласково спросила Джекки.       — Ага… Очень мило... Вам подходит.       В следующую секунду Джекки разразилась громким хохотом.       — Ну и шутник ты, Боннет! У-ух, я уже почти тебя люблю! — в глазах Джекки мелькнула искренняя симпатия. Стид немного расслабился. «Наверное, это хороший знак».       — А теперь без лишних церемоний перейдём к делу. Моя помощница в самый неподходящий момент сменила театр на роддом, — Джекки отмахнулась. — А премьера на носу. Мы ставим «Золотую эпоху» — мой авторский современный балет про пиратов. И это, голубчик, пороховая бочка.       Она упёрлась руками в стол и наклонилась ближе к Стиду:              — Я решила соединить классический оркестр, сложные световые эффекты и электронный шум шторма. Но партитура современного композитора — это какой-то музыкальный апокалипсис. Израэль в ярости, а мои технари талантливы, но слепоглухи к нотам. Тебе даже повезло — не будешь ломать руки об это безумие на скрипке.       Джекки выпрямилась, её взгляд горел азартом:       — От тебя требуется стать «мостом»! Ты будешь расшифровывать этот хаос для звуковиков. Объяснять им, на каком пассаже валторн у нас начинается пушечный залп, а на каком ударе литавр на сцену выкатывается волна. Этот мост должен быть прочнее стали, чтобы по нему в победном марше прошлись сорок оркестрантов, два десятка танцоров-пиратов и моя огромная… репутация! Ну что, готов стать таким мостом, мальчик?       — Я готов, мисс Джекки, — сказал он, набирая уверенности в голосе, — но, чтобы быть мостом, мне нужны чертежи. Замечание Боннета снова вызвало у женщины приступ смеха.       — Ах, дорогой мой, конечно же все чертежи у тебя будут!       Она потянулась к телефону:       — Эдвард, жду тебя у себя в кабинете. Да, это по поводу помощника. Да, он хороший. Даже, сказала бы, очаровательный. Всё, жду.       Наступившая тишина не продлилась долго. В кабинет без стука вошёл мужчина. Смугловатая кожа, волнистые чёрные волосы с проседью — Стид видел его не впервые, но где и когда? От него исходила аура спокойствия, но байкерский внешний вид диктовал относиться к такому человеку с осторожностью.       Развить эту мысль ему не дали — Бусинка с радостным лаем уже неслась к гостю.       — Бусинка, ай ты моё солнышко, — мужчина присел на корточки, почесывая собаку за ухом.       «Кажется таким грозным, но так мило общается с собакой», — пронеслось в голове у скрипача. — Эдвард, хватит с Бусинкой, — мягко приказала Джекки. — Познакомься, это Стид Боннет. Стид, это Эдвард Тич, наш звукорежиссёр. Вы будете работать вместе. Мужчины обменялись взаимными кивками.       — Я могу его забрать, босс?       — Конечно. Не испортите с ребятами мне Стида, он нежная натура! Мне его потом Израэлю возвращать, ха-ха!

***

      Боннет неспеша зашёл в режиссёрскую, как её назвал Эдвард, и заинтересованно осматривался по сторонам.       Аппаратная оказалась не более чем каморкой. Стиду казалось, что для такой серьёзной работы нужно что-то большее, чем тёмное помещение с непримечательной дверью, скрытой от публики. Однако, тут было окно —оно вело прямиком на сцену.       Единственным источником света помимо окна была настольная лампа, в её свете Стид заметил два монитора компьютера, клавиатуру и какие-то интересные пульты управления. Видимо, ему ещё предстояло узнать, для чего они нужны.       В остальном же тесное пространство можно было описать как «мужская берлога»: кое-где валялись одноразовые пластиковые стаканчики из автомата с кофе, из импровизированной пепельницы давно не выкидывали окурки, а на старом ковре посреди всего этого великолепия были заметны старые пятна неизвестного происхождения. Вентиляция здесь хотя бы была, чёрт побери? Хотя, даже если и была, она должна была давно забиться пеплом и зарасти сигаретными смолами. Пахло здесь явно не ландышами, но не так плохо, как можно было ожидать.       Из наблюдения его вырвал Эдвард, новоиспечённый коллега.       — Стив, верно? — обратился он к скрипачу и отодвинул один стул, — Садись, Стиви, будем друзьями.       — Стид. На конце буква «д».       По правде говоря, ему не нравилось, когда люди коверкали его имя. Да, сейчас не часто встретишь кого-нибудь с таким старомодным именем, но не такое уж оно и странное! Но он привык, а поэтому и сейчас не стал злиться, тем более, что произвести хорошее впечатление ему хотелось больше, чем ругаться.       — Прости, бро, не хотел обидеть. Итак…       Тич достал из ящика в столе партитуры и стал рассказывать, какая задача стоит перед Боннетом.       — Слушай, — Эдвард приободрился и хлопнул Стида по спине, от чего тот аж вздрогнул. — Джекки права, у нас тут завал. В этой «Золотой эпохе» столько звуковых слоев, что мы в них тонем. Давай сейчас отметим, где у нас по музыке появляются шторма и молнии.       Они приступили к детальному разбору. Эдвард включил видео с черновой репетиции спектакля. На экране танцоры в тельняшках и кожаных доспехах кружились в яростном танце, а сцена была залита тревожным синим светом. Увлёкшись, Стид совершенно забыл о нервах. В его уме появилась привычная ясность, а в руках — азарт. Проводя карандашом от строчки к строчке, делая пометки в партитуре «апокалипсиса», он всё больше включался в процесс.       — Пам-пам-пам-п-а-ам… Кракен! — воскликнул Эдвард, поймав нужный момент. — Стид, отметь: здесь, в начале пятого такта виолончелей, должен идти самый мощный звуковой удар. Как будто чудовище выныривает из бездны.       Стид машинально зачёсал свои небрежные кудри назад, в его взгляде читалась чистая профессиональная концентрация. В этот момент он не был «мальчиком из хорошей семьи» — он был музыкантом, чувствующим каждую ноту. Но стоило ему поднять голову и встретиться взглядом с Эдвардом Тичем…       — Стой… — не отводя взгляда от скрипача, Эдвард медленно выключил видео. Резко обрушившаяся тишина заставила активизироваться все органы чувств. Стид замер, сжимая карандаш, и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Эдвард смотрел на него так, будто видел впервые — и в то же время узнавал.       — Это ТЫ? — голос Эдварда стал тише и приобрел странную, теплую хрипотцу. — Ты тот парень из автобуса, который извинялся так, будто совершил федеральное преступление?       Стид почувствовал, как щеки предательски заливает жар. Весь его профессиональный пафос рассыпался в прах под этим внимательным взглядом карих глаз.       — Я... — он запнулся, пытаясь найти хоть какой-то достойный ответ, но лишь выдавил: — Вы слушали Дворжака. В автобусе.       Эдвард вдруг широко улыбнулся — той самой лучезарной улыбкой, от которой у Стида утром перехватило дыхание.       — А ты, значит, у нас эксперт по Дворжаку и Кракенам? Ну, Боннет... Кажется, эта «каторжная» неделя будет гораздо интереснее, чем я ожидал.