Точка отсчёта

Майкла не было рядом на кровати, и это ощущение пустоты мгновенно вернуло Джейн в реальность. Она потянулась, и все тело отозвалось приятной ломотой, напоминанием о ночи. Она услышала звонок телефонный зонок, что, казалось, гудел вечность. Ее телефон, валявшийся где-то в куче мокрой одежды в прихожей. Джейн быстро надела пижамный комплект из шорт и футболки и выскользнула из спальни. — Алло? — голос у нее был хрипловатым от сна и вчерашних слез. — Живая? — в трубке прозвучал голос Макс, резкий и полный беспокойства. — Ты где пропадала? Я вчера звонила, ты не брала. У меня уже паника начиналась, думала, вы с принцем снова Анджелу встретили или вас сбил автобус. Джейн села на край дивана, обняв колени. Лучи утреннего солнца падали на её растрёпанные волосы — Никаких баррикад, — тихо сказала она. — Но автобус… почти. — Что? — голос Макс стал жестким. — Не в прямом смысле. Случилось… много чего. — Джейн закрыла глаза, чувствуя, как щеки начинают гореть. Но говорить нужно было. — Мы… сильно поругались. — О, я так и знала! Я видела его вчера, когда ходила выбрасывпть мусор — ходил, как призрак. Что натворил? Говори. — Он… его приняли в университет. За границей, в Гарвард. Или типа того. Он уезжает на три года. В трубке повисло долгое, ледяное молчание. — И… со мной кое-что случилось. На улице. Она рассказала ратко, сбивчиво. Про темную фигуру, про удар, про сок, про страх в глазах Майкла, когда он думал, что ее пырнули. Рассказала про его крик. Про то, как он ее обнял. Про поцелуй под дождем. — Не знаю. Он думает, возможно, дело рук… ну, остатков прошлого. Я уже не могу думать об этом. Потом мы пришли домой, — голос Джейн стал тише, почти неуловимым. — И… мы занялись сексом. Вернее, не «занялись». Это было не так. — Это было… как будто мы пытались убедиться, что мы здесь. Никакой нежности не было, была ярость. И боль. И прощение какое-то странное, без слов. — Она сглотнула ком в горле. — И, кстати, да, мы предохранялись. У него был презерватив. Так что можешь выдохнуть. Никаких драм с беременностями. — Слава богу за мелкие милости, — сухо отозвалась Макс. Потом вздохнула. — И что теперь? Романтический завтрак и строим планы на ЛДР? — Не знаю. Он ушел куда-то. Оставил записку, что в магазин. И… сегодня приезжает мой папа. — Хоппер? Серьезно? Он что, наконец-то свои «дела» в штатах закончил? — Да. Его задержали на месяц, но сегодня он вылетает. Вечером будет здесь. — Джейн потянулась, и снова ломота в мышцах напомнила о себе. — Мне надо… прибраться. И что-то приготовить. Боже, холодильник пустой. Майк, наверное, за продуктами и пошел. — Значит, вам есть о чем поговорить, — констатировала Макс. Ее голос стал мягче. — Слушай, ты в порядке? По-настоящему? — Нет, — честно ответила она. — Я в ярости на него, я до смерти напугана тем, что было на улице. Но… когда он со мной, кажется, что все можно пережить. Даже это. Это же ненормально, да? — Это по-дурацки, — поправила ее Макс. — Но, кажется, это ваша базовая настройка. Держись, Джейн. Позвони, если что. И… передай Хопперу, что я его жду. У меня для него пара ласковых слов о том, как он «оберегал» свою дочь последние полгода. Она положила трубку. Тишина в квартире снова настала. Она поднялась, подошла к окну. Внизу, в утренней суете, она разглядела знакомую фигуру с двумя тяжелыми сумками. Это был Майкл. Он шел домой с продуктами, к ней. Приедет папа. Нужно готовить, нужно говорить, нужно что-то решать. Но сначала — просто открыть дверь. Майкл вернулся с сумками, полными еды. Его взгляд, полный робкой надежды, наткнулся на ее спину у плиты. Она помешивала что-то в кастрюле, даже не обернувшись. — Я купил пасту, тот соус, что ты любишь, свежий багет, сыр… — начал он, разгружая пакеты. — Хорошо, — он покорно принялся раскладывать продукты, чувствуя себя ненужным щенком под столом. Каждое ее слово, каждый взгляд, брошенный мимо него, были иглами. Ночная близость испарилась, оставив после себя реальность. — Джейн, насчет вчерашнего… про нападение… я позвонил своему адвокату, он… Он замолчал. Весь день прошел в этом тягостном молчании. Он метался вокруг нее, предлагая помощь, пытаясь завести разговор. Она отвечала односложно, ее движения были резкими, точными, будто она отстраивала вокруг себя невидимую, но непреодолимую стену. Обида не ушла. Она заморозилась, превратившись в холодную вежливость, которая ранила куда сильнее криков. К вечеру, когда нужно было ехать в аэропорт, напряжение достигло пика. В прихожей, надевая куртку, он не выдержал. — Нет, — так же тихо ответила она. — Я собираюсь представить тебя моему отцу как человека, с которым я живу. И который вскоре уедет на другой конец света. Больше мне пока нечего сказать. Он отшатнулся, словно от удара, и пропустил ее вперед. В аэропорту, среди толпы встречающих, они стояли рядом, но раздельно. И когда в потоке пассажиров появилась крупная, немного сутулая фигура в помятой кожаной куртке и ковбойской шляпе, Джейн словно сорвало с места. Хоппер обнял ее так, что, казалось, хрустнули кости, прижал к себе, спрятав лицо в ее волосах. — Джейн, — его низкий, хриплый голос прозвучал глухо. — Прости, что так долго. Эти чертовы дела… — Ничего, — она прошептала. В этом объятии была такая прочная опора, которой ей так не хватало. Хоппер отстранился, окинул ее внимательным, опытным взглядом, заметил тени под глазами, напряжение в плечах, а потом его взгляд перешел на Майкла, который стоял в двух шагах, скованный и неуверенный. — Так это и есть тот самый… — Хоппер протянул свою здоровенную лапу. — Джим Хоппер. Отец. — Да уж, — хмыкнул Хоппер, не отпуская его руку, изучая его так, будто видел насквозь. — Судя по всему, не вовремя. У вас тут… погода стоит нервная. Обратная дорога в такси была уже менее тихой. Хоппер грузно устроился на сиденье, заполнив собой все пространство, и засыпал Джейн вопросами о Париже, о балете, о Макс. Он ловко избегал острых тем, но его внимательный взгляд постоянно возвращался к Майклу, сидевшему на переднем сиденье и молча смотрящему на дорогу. Их квартиру, с готовящейся едой и их совместной жизнью, теперь заполнила чужая фигура. Хоппер осмотрелся, кивнул. — Уютно. Чисто. Вид отменный. — Он снял шляпу и повесил её на вешалку. — Ладно, кто куда, а я – спать. — и Джим направился в комнату Джейн, оставив Майка и Джейн наедине. — Я тоже пойду перед тренировкой. — Раздался тихий голос Джейн. — Я буду в зале. Майк же ничего не ответил, а просто пошёл на кухню вместе с ноутбуком что б закончить презентацию по вступлению. Звонок будильника разрезал напряженную тишину квартиры. Джейн резко встала с дивана, на котором так и не легла спать, а лишь сидела, уставившись в стену. — Мне на репетицию, — сказала она плоским тоном, не глядя ни на отца, ни на Майкла. — Спектакль через неделю. Отставать нельзя. Хоппер, развалившийся в кресле и уже успевший создать вокруг себя ауру постоянного присутствия, кивнул. — Иди, крошка. Делом занимайся. Мы тут… разберемся. Ее взгляд на секунду задержался на Майкле. В нем была не просьба, а предупреждение. «Не испорти». Затем она схватила уже собранный с утра рюкзак и выскользнула за дверь, оставив двух мужчин наедине. — Ну что, парень, — сказал он, подходя к окну и глядя на башню. — Вид, конечно, у вас. Прямо как в кино. — Он обернулся, и его взгляд, острый, как у старого мента, уставился на Майкла. — А кто тут обычно готовит? И убирается? Майкл, желая показать их равенство, их партнерство, поспешил с ответом: — Мы все делаем вместе. Джейн и я. Она готовит, когда у нее есть силы после тренировок, я — чаще. Убираемся по очереди. Мы команда. Хоппер слушал, не меняя выражения лица. Потом медленно подошел и дал Майклу легкий, но увесистый подзатыльник. — Ага, команда, — проворчал он. — А у команды сейчас кризис. И я тебе скажу как старый волк: пока штормит, капитан должен на камбузе пахать в два раза больше, чтобы команду не смыло за борт. Понял? — Так что, — продолжил Хоппер, уже направляясь к дивану, — твоя вахта. Хочешь произвести впечатление на будущего тестя? Производи. Покажи, что ты не просто мальчик на побегушках у папиных денег, а можешь и руки приложить. А я, — он тяжело плюхнулся на диван, взял пульт от телевизора, — я буду контролировать процесс. И отдыхать после перелета. Так сказать, оценивать обстановку. И он включил телевизор. На полную громкость. Какая-то французская криминальная драма с неразборчивыми выкриками заполнила комнату. Он вздохнул, смирился и направился на кухню. «Вахта». Он открыл холодильник, оценил запасы. Паста, соус, курица, овощи. Можно сделать что-то простое, но сытное. Американское, наверное. Чтобы Хопперу было привычнее. Он закатал рукава и начал. Резал лук, морковь, курицу. Рядом, в гостиной, гремели выстрелы и звучала драматичная музыка. Время от времени Майкл ощущал на себе оценивающий взгляд со стороны дивана. — Сливочный соус, говоришь? — Хоппер причмокнул. — Не жирновато будет? Пока соус томился на медленном огне, он принялся накрывать на стол. Достал лучшую скатерть (купленную Джейн), расставил тарелки, свечи. Когда все было почти готово, и аромат курицы и грибов заполнил квартиру, Хоппер наконец выключил телевизор. В наступившей тишине он поднялся с дивана и подошел к кухонному столу, засунув большие пальцы за ремень. — Спасибо. — Не за что, — отмахнулся Хоппер. — Ты готовил. Я… создавал атмосферу. Теперь главное, чтобы Джейн пришла и… — он посмотрел на Майкла прямо, — и чтобы у вас за этим столом нашлось что сказать друг другу. Кроме лязга вилок. Понял? Майкл понял. Ужин был лишь декорацией. Главное действо было впереди. И ему, как «вахтенному на камбузе», предстояло быть к нему готовым. Он взглянул на часы. Джейн должна была вернуться с минуты на минуту. — Итак, давай по порядку, — Макс плюхнулась на скамейку рядом, хрустя яблоком. Ее взгляд был пристальным. — Ты выглядишь как смерть. Хоппер приехал, маньяк с ножом для сока — в деле, ты переспала с Майком в порыве страсти, ярости и всепрощения, а теперь сидишь тут и у тебя трясутся руки. Чего я не знаю? Джейн закрыла глаза, прислонившись лбом к холодному металлу шкафчика. — Он все еще уезжает, Макс. Он сказал «дай мне день, я что-нибудь придумаю». Но это… это же детский лепет. Что он может придумать? Основать Гарвард тут, на нашей кухне? — Он не передумает. Ты не видела его лицо, когда он об этом говорил. Это было… как священный трепет. Гарвард для него не просто университет. Это щит, меч и доказательство самому себе, что он чего-то стоит без папиных денег. Я это понимаю. Я даже… уважаю это. — Голос ее дрогнул. — Но почему это должно стоить нас? Она открыла глаза, и в них стояли слезы бессильной ярости. — И этот папа… он сидит там и смотрит на нас, на эту нашу разваливающуюся сказку, и молчит. А Майкл… он сегодня носился по квартире как угорелый, пытался готовить, убирать, выслужиться. Как будто чистыми полами можно заклеить дыру в три года и Атлантический океан! Макс доела яблоко до огрызка и швырнула его в урну. Джейн замерла. Это был самый страшный вопрос. — Нет, — выдохнула она наконец. — Потому что через месяц он бы начал меня ненавидеть. За то, что я отняла у него эту мечту. А через год ненависть сменилась бы равнодушием. И мы бы тихо сгнили в этой квартире с видом на башню, вспоминая, как могли бы все сложиться иначе. — То есть ситуация «или-или» в чистом виде. Хреновый выбор, — констатировала Макс. — Значит, нужно искать третий путь. Или… — она посмотрела на Джейн жестко, — готовиться терять. С обеих сторон что-то потерять придется в любом случае. — Я знаю, — прошептала Джейн. Ее сжало тошнотворной волной. Она проглотила слюну, но ком в горле не проходил. — Просто… я так устала бороться. Сначала за место в труппе. Потом за него. Потом за нашу жизнь против Анджелы. А теперь против его собственных амбиций! Я устала. Зазвенел колокольчик, возвещая обед. В столовой стоял гул голосов и звон посуды. Джейн взяла поднос, но уже знала, что есть не будет. Макс мгновенно поняла. Ее лицо стало серьезным, без осуждения, но с тревогой. — Джейн, нет. Это не выход. Ты знаешь, к чему это ведет. — Я? Я сижу здесь и думаю, что снова не могу есть, — Джейн отодвинула поднос, с отвращением глядя на листья салата. — Я взвесилась утром. Плюс два кило. Два! За неделю нервотрепки. — Это не должно было появиться! — она прошептала сдавленно, сжимая вилку так, что пальцы побелели. — Я чувствую себя… тяжелой. Медленной. Как будто мое собственное тело меня предало. — Эй, ты пережила ад. Тебе позволительно набрать пару кило водяного веса. Ты не предаешь балет. Это способ выживания. — Я заперта в квартире с двумя мужчинами, один из которых солгал мне о своем отъезде, а другой смотрит на меня так, будто я сломала его любимую игрушку. А по городу, возможно, ходит человек, который хотел меня пырнуть ножом. Какое уж тут выживание. Это ожидание следующего удара. — Макс, — голос ее стал тихим. — Я не могу это съесть. Я… я не удержу. Мне нужно… избавиться. Пожалуйста, подержи мне волосы. Макс тяжело вздохнула. Она ненавидела это, но она также понимала, что не сможет остановить ее силой здесь, сейчас. — Ладно, — сказала Макс, откладывая свою еду. — Потом мы найдем другой способ. Обещай. — Ладно, — Макс встала, протянула руку, чтобы помочь подняться и Джейн. — Пойдем, но быстро. Педагог может заметить. Они прошли через зал, стараясь не привлекать внимания, и скользнули в туалет для персонала. Он более уединенный, чем общий. Джейн сразу же зашла в кабинку. Макс, стиснув зубы, прислонилась к стене рядом, взяв в руку волосы Джейн, ее лицо было каменным от беспомощной злости. Звуки были приглушенными, но узнаваемыми. Напряженная тишина, сдавленный кашель, резкий, неприятный звук. Макс зажмурилась. Вечерний свет заливал накрытый стол. Свечи горели ровным пламенем, отражаясь в бокалах с водой. Джейн вернулась с тренировки бледной и замкнутой. Она быстро приняла душ и вышла в простой пижаме. Ее взгляд скользнул по столу, по Майклу, по отцу, но ни на чем не задержался. Они сели. Первые минуты прошли в неловком звяканье приборов и дежурных фразах. — Очень вкусно, Майкл, — сказала Джейн монотонно, даже не поднимая глаз. — Так, — начал Хоппер, отложив вилку и вытирая рот салфеткой. — Давайте по делу. Париж, балет, вид на башню — это все прекрасно. Но меня интересуют планы. Конкретные. Майкл, Джейн говорила, ты учишься. На кого? Куда путь держишь? — Сейчас… взял академический отпуск. Чтобы… разобраться в некоторых вещах. — И он, — кивок в сторону Майкла, — в эти планы вписывается? Майкл сглотнул. Это был прямой удар. Он ждал, что Джейн взорвется, заплачет, скажет правду, но она лишь опустила глаза в тарелку. — Мы… еще не обсуждали это детально, — сказала она. Хоппер хмыкнул, словно слышал эту отговорку тысячу раз. Он откинулся на спинку стула, обвел взглядом их обоих, и следующий вопрос прозвучал так неожиданно и грубо, что у Майкла перехватило дыхание. — Что? — выдавила она, и голос ее сорвался на высокой ноте. — Что «что»? — Хоппер невозмутимо жевал последний кусок курицы. — Вопрос простой. Вы живете вместе. Взрослые люди. Я не слепой и не святой. У вас уже было? Секс был? — Значит, было, — заключил Хоппер с видом знатока, кивая. — Ладно. Хотя бы понятно, что вы не просто друзья по комнате. А предохраняетесь? Этот вопрос, заданный таким вот грубым, прямолинейным манером, повис в воздухе, обнажив всю абсурдность их ситуации. Они ругались из-за разлуки на три года, пережили нападение на улице, занимались отчаянным сексом, но не смогли поговорить о самом простом: о будущем. О реальной ответственности. — У нас все в порядке, — сквозь зубы произнес Майкл, наконец найдя голос. Он чувствовал, как горит не только лицо, но и шея. — Мы… мы взрослые люди. И мы все обдумали. — Ладно. Проехали. Съешь свою курицу, дочь, пока не остыла. А то что это ты, косточки считаешь? — Он снова принялся за еду, будто не задавал только что самых неудобных вопросов во Вселенной. — Не надо. Майкл на вахте. Пусть убирает. Мы с тобой пойдем, я тебе про штаты расскажу, пока ты эти свои балетные штуки на ногах делаешь. Позже, когда свет в гостиной погас и Хоппер, громко зевнув, объявил, что заваливается спать на диван («Мне и тут хорошо»), в квартире воцарилась тишина. Джейн, не говоря ни слова, прошла в спальню. Майкл еще немного постоял на кухне в темноте, глядя на огни города. Он слышал, как в ванной шумит вода. Он прошел в спальню. Джейн уже лежала, отвернувшись к стене, на самом краю кровати. Он лег, не решаясь прикоснуться. Вопрос Хоппера все еще висел в воздухе между ними: «А что у вас есть, кроме этого? Кроме секса и общей боли?» Спали они плохо, ворочаясь, а когда Майкл просыпался среди ночи, он видел, что Джейн лежит с открытыми глазами, глядя в потолок. Они не говорили. Не было сил. Утро началось с резкого звонка на телефон Хоппера. Он вышел на балкон говорить, и его низкий, ворчливый голос доносился до кухни, где Майкл пытался приготовить яичницу, а Джейн молча пила воду. Через десять минут Хоппер вошел обратно, лицо его было мрачным, как туча. — Ну, дети, мне крышка, — объявил он, швыряя телефон на диван. — Там, на родине, какой-то идиот устроил костер из покрышек на муниципальной свалке, и теперь это все горит, дым до небес, и якобы только я могу договориться с пожарными, потому что я их всех знаю в лицо. Чушь собачья, но сказали приехать. Джейн подняла на него взгляд, в котором промелькнуло не столько удивление, сколько что-то похожее на облегчение. Еще один источник напряжения уезжает. — Сегодня? — спросила она. — Через четыре часа вылет. Нужно паковать чемодан, которого я не распаковал. Сборы Хоппера заняли пять минут. В такси по дороге в аэропорт Шарль-де-Голль он молчал, глядя в окно, а Джейн и Майкл сидели, словно два школьника, которых везут к директору. В зоне ожидания вылета царила своя, вечная суета. — Кофе, — внезапно сказала Джейн, вставая. — Я не переживу проводы без кофеина. Вам как, папа? Черный, двойной? Он хотел предложить пойти с ней, но она уже скользнула в толпу, направляясь к ряду кофейных киосков, оставив двух мужчин наедине. Поначалу стояло тяжелое молчание. Потом Хоппер, не поворачивая головы, спросил: Майкл вздрогнул так, будто его ударили током. Он обернулся к Хопперу, но тот смотрел куда-то вдаль, на взлетающий самолет. — Не надо было. У меня глаза есть. И дочь не лгунья, хоть сейчас и старается. Она вчера в разговоре проронила. Да и ты весь вечер ходил, как на иголках, когда речь о будущем заходила. Не сложно сложить два и два. Майкл опустил голову, разглядывая трещинку на линолеуме. Он чувствовал себя пойманным с поличным. Снова. — Так что, Гарвард? — настаивал Хоппер. — Подготовительная программа. Потом, если все хорошо, сам Гарвард. Юридическая школа. — И ты собирался ей об этом сказать когда? В аэропорту, с букетом и прощальным поцелуем? — Нет. Я… я хотел найти способ… чтобы не уезжать. — А способ есть только один — не поступать, — резко сказал Хоппер. — Или поступать, но взять ее с собой. — Взять с собой? Ее карьера здесь! Ее всё! — Её всё, — перебил его Хоппер, наконец поворачивая к нему свое грубое, умное лицо, — это может сгореть в одну секунду. Ты это уже видел. Травля, стекло в пуантах, маньяк с ножом для пакетов сока. Ты думаешь, это кончилось? — Он фыркнул. — Это не кончается. Особенно для таких, как она. Упрямых и ярких. Он наклонился ближе, и его голос стал тише, но от этого еще весомее. — Слушай меня, парень. Я видел, как ты на кухне вчера управлялся. Ты не беспомощный мажор. Ты можешь. Но ты хочешь всё и сразу: и спасти принцессу, и построить свою империю вдали от папочки, и чтобы она тут тебя ждала, как верная собачка. Так не бывает. Жизнь — это выбор. И самый правильный выбор — тот, после которого тебе не придется каждую ночь смотреть в потолок и гадать, жива ли она, пока ты там, за океаном, учишься, как стать великим. Майкл слушал, не дыша. Простые, грубые слова Хоппера врезались в него, как молоток, раскалывая его выстроенные, хрупкие оправдания. — А что я могу ей предложить? — прошептал он. — Бросить карьеру и поехать со мной в неизвестность? — А что ты предлагаешь сейчас? Неопределенность здесь? Ожидание? Страх? — Хоппер ткнул пальцем в сторону, где скрылась Джейн. — Ты думаешь, она сейчас покупает кофе? Она покупает пять минут, чтобы не сойти с ума. От тебя. От меня. От всего этого. Я ее знаю. Она ломается не снаружи, а изнутри. И если ты ее сейчас оставишь одну с этой трещиной… — Он не договорил, но смысл был ясен. — Гарвард — это круто. Это сила. Но сила нужна, чтобы защищать то, что важно. А не чтобы убегать от него. Он откинулся на спинку кресла. — Мой совет, как человека, который накосячил в жизни достаточно, чтобы давать советы: или ты идешь в этот твой Гарвард, но идешь с ней. Ищешь варианты. Стипендии, программы для партнеров, черт возьми, работаешь официантом, но обеспечиваешь ей там возможность танцевать, учить язык, чем угодно заниматься. Или ты отказываешься от Гарварда и строишь что-то здесь, рядом с ней. Но этот полутон, эта ложь, это подвешенное состояние это худшее, что ты можешь для нее сделать. Оно ее убьет. Медленно, но верно. Майкл сидел, ошеломленный. Грубая, мужицкая логика Хоппера была неопровержима. Он смотрел на все не как на романтическую драму, а как на проблему выживания. И в этой системе координат решение «разъехаться на три года» выглядело не геройством, а трусостью и глупостью. — Она меня возненавидит, если я заставлю ее бросить все ради меня, — сказал Майкл, но в его словах уже не было прежней уверенности. — Возможно. Ненадолго. А если ты уедешь, она возненавидит тебя навсегда и себя заодно. Выбирай. В этот момент они увидели Джейн, пробирающуюся к ним с картонным подносом, на котором стояли три стаканчика. — Спасибо, крошка. — Он сделал большой глоток, поморщился. — Дрянь, конечно. Но сойдет. Ну, мне пора на контроль. — Он обнял Джейн, прижал к себе. — Береги себя. И не делай глупостей. Звони. — Буду, папа. Лети аккуратно. — Постараюсь. — Он пожал руку Майклу, и его хватка была крепкой, значимой. — Подумай над моими словами, парень. И действуй. Не тяни. И он развернулся, и зашагал прочь, его крупная фигура быстро растворилась в потоке людей, направляющихся к выходу на посадку. Джейн и Майкл остались стоять с недопитым кофе в руках. Майкл смотрел всему удаляющемуся Хопперу, а его слова звенели у него в голове. Он посмотрел на Джейн. Она попивала свой латте, глядя в пол. В ее позе была та самая трещина, о которой говорил ее отец. И он понял, что момент выбора настал. Сейчас. Они вышли из стеклянных дверей аэропорта, и вечерний холод мгновенно обжег лица. — Сейчас посмотрим… — начал он и через секунду замер. — Блин. — Наличные закончились. А карта… — он запнулся. — Я не могу ею пользоваться. Отец заблокировал. Я забыл. Они стояли на холодном ветру, без денег, без транспорта, в пятнадцати километрах от дома. И в этой абсурдности ситуации было что-то почти освобождающее. Больше некуда бежать. Не на чем уехать. — Значит, — Майкл спрятал телефон в карман и посмотрел на нее, — пешком. Она не ответила. Просто развернулась и пошла вдоль дороги. Он догнал ее через три шага. Они шли молча. Сначала вдоль шоссе, мимо бесконечных машин и серых зданий пригорода, потом свернули к Сене, туда, где становилось тише и воздух пах водой. Огни Парижа разгорались в сумерках, холодный ветер трепал волосы, выбившиеся из ее пучка. Майкл смотрел на нее. На ее упрямый профиль, на руки, глубоко засунутые в карманы, на каждый шаг, который она делала, уводя их все дальше от аэропорта. — Я первая, — перебила она, не останавливаясь, не поворачивая головы. Ее голос был хриплым от холода и от чего-то еще. — Я должна сказать первой. — Я не закончила. Прости, что я вчера в туалете… с Макс. Ты не знал. Я не хотела, чтобы ты знал. Потому что это стыдно. Это слабость. А я не хочу быть слабой рядом с тобой. Но это случилось. И это тоже моя вина. Я не справляюсь. Я делаю вид, что справляюсь, а потом срываюсь на тебя, на себя, на всех. Прости. Майкл сделал шаг ближе. Его голос дрожал. — Прости, что я молчал полгода. Что решил все за нас двоих. Что испугался сказать тебе правду, потому что боялся, что ты выберешь не меня. — Он сглотнул. — Прости, что заставил тебя чувствовать себя ненужной в моем будущем. Ты — не декорация. Ты — весь смысл. Я просто… я так долго жил в мире, где мое мнение ничего не значит, что забыл, как советоваться. Как быть командой. — Прости, что не заметил, как тебе плохо. Что ты худеешь, что не ешь, что убегаешь в туалет. Я должен был видеть. Я должен был спросить. Я был занят своей драмой и проглядел твою. Это непростительно. — И еще, — он повернулся к ней, заставляя ее смотреть на него. — Прости, что заставил тебя думать, будто я выбираю Гарвард. Будто я выбираю что-то, кроме тебя. Это была ложь. Не та ложь, которую я говорил тебе, а та, которую я говорил себе. Что мне нужно уехать, чтобы стать достойным тебя. Что расстояние — это единственный способ. Что я должен сначала построить империю, а потом пустить тебя в нее. Это все чушь собачья. Я понял это, когда твой отец… когда он сказал… — Я выбираю тебя, Джейн. Не когда-нибудь. Не «если все сложится». Сейчас. Всегда. Я всегда буду выбирать только тебя. Потому что без тебя никакая империя не нужна. Никакой диплом не согреет. Никакой Бостон не станет домом. Она смотрела на него, и в ее глазах блестели слезы, но она не плакала. Она слушала. — Майк… — Подожди. Я не сказал главного. Я понял, чего я хочу на самом деле. Не того, что мне навязывал отец. Не того, что престижно или выгодно. Я хочу музыку. — Он почти улыбнулся, произнося это вслух. — Я хочу создавать ее. Не просто слушать, не просто играть для себя. Писать, собирать группу, выступать. Уилл сказал, у него есть знакомые барабанщики. Я могу петь. Сейчас не идеально, конечно, но я научусь. — И еще, — он полез в карман куртки, достал смартфон, дрожащими пальцами открыл письмо. — Сегодня утром, пока ты спала, мне пришло это. Я не хотел тебе говорить, пока сам не осознал. Но теперь… — Он протянул ей экран. — Один из лучших музыкальных колледжей мира. Полностью дистанционная. Два года. Я могу учиться из любой точки планеты. — Он смотрел на нее с надеждой, которую даже не пытался скрыть. — Из Парижа, например. Из нашей квартиры. Пока ты на репетициях, я могу писать музыку. А вечером мы будем ужинать вместе. Каждый день. Джейн смотрела на экран, потом на него. Потом на экран снова. Письмо было реальным. Подпись, печать, официальное приглашение на собеседование. Она молчала долго. Так долго, что он начал бояться. А потом она шагнула к нему, вцепилась в его куртку обеими руками и поцеловала его. Сильно, со всей болью, со всем облегчением, со всем прощением, которое копилось в ней все эти дни. Он оторвал ее от земли и закружил. Она вскрикнула — от неожиданности, от смеха, от счастья, которое вдруг оказалось таким простым и таким тяжелым одновременно. Париж кружился вокруг них. А потом он поскользнулся. Мокрая брусчатка, неловкий шаг и они оба рухнули на холодные камни набережной, переплетенные, сбившие дыхание, оглушенные падением и смехом. — О господи, — выдохнула Джейн, лежа на спине и глядя в темное небо. Ее грудь вздымалась от хохота. — Ты идиот. Они смеялись. Холод проникал сквозь куртки, камни впивались в спину, а они все лежали, глядя в небо над Парижем, и не могли остановиться. Ее пальцы переплелись с его. Он чувствовал, как бьется ее пульс — ровно, спокойно. Впервые за долгое время. — Онлайн, — напомнил он. — Я никуда не еду. — Я не падаю. Балерины не падают. Она повернула голову и посмотрела на него. Ее глаза блестели от смеха и от чего-то более глубокого, тихого, умиротворенного. Он перевернулся на бок, подпер голову рукой, глядя на нее сверху вниз. В свете фонарей ее лицо казалось сотканным из золота и теней. — Я тоже тебя люблю, — сказал он просто. — Всегда. Они лежали на холодной набережной, держась за руки, не обращая внимания на прохожих, которые огибали их, на ветер, на время, на весь остальной мир. Впереди были еще разговоры, планы, Беркли, балет, ужины, ссоры и примирения. Но это было потом. Они пошли дальше вдоль набережной, рука об руку, медленно, не торопясь. До дома было еще далеко, но теперь это не имело значения. Потому что они наконец-то шли в одну сторону вместе