Точка отсчёта

Рояль не пел под его пальцами. Он отбивал чёткий, холодный ритм. Майкл играл этюд Шопена, глядя в окно. Туда, где в одном из бесчисленных залов Школы Парижской Оперы, словно его тень-антипод, двигалась балерина. Она делала grand jeté, снова и снова. Падала. Вставала. Её упрямство было тихим и яростным, и он ловил себя на том, что замирал, пока она готовилась к прыжку, и выдыхал, когда она находила равновесие. В эти секунды он не играл. Он просто ждал. И в его тишине было больше жизни, чем в всех идеально сыгранных нотах. Его тишину взорвал резкий, двойной стук в дверь. —Отец ждёт тебя в кабинете. Немедленно. Голос матери проскользнул в щель между дверью и косяком. Музыка умерла на полуслове. Кабинет Теодора Уиллера был похож на сейф для душ. Воздух был пропитанный запахом старой кожи, полированного дерева и безраздельной власти. Отец не поднял глаз от бумаг, когда Майкл вошёл и встал перед столом. — Садись. Майкл сел на жёсткий стул для посетителей,спина прямая, руки на коленях. Так его учили. — Следующая неделя, — начал отец, всё ещё не глядя на него. — Понедельник. С девяти до одиннадцати китайский с профессором Ли. После перерыва — разбор портфеля азиатских активов. Я ожидаю твои выводы в письменном виде к полудню вторника. —Да, отец. —Вторник. Испанский в две, сразу после — телеконференция с мадридским офисом. Ты будешь представлять отчёт. На испанском. В четыре фехтование. Маэстро Делон жаловался на твою пассивность в последней стойке. Пассивность это признак слабости. Слабость этлроскошь, которую мы не можем себе позволить. Тед Уиллер, наконец, отложил перо и поднял ледяные глаза. В них не было ничего, кроме расчёта. —Среда. Утром — подготовка к интервью «Фигаро». Ты прочитал все материалы? —«Начал» это не «усвоил». После обеда урок фортепиано с мадам Рено. Она говорит, техника безупречна, а души ноль. Музыка без души это просто шум, Майкл. А нам нужна гармония. В пять будет встреча с архитектором по реставрации поместья в Шампани. Ты должен показать вовлечённость. Майкл слушал, и расписание наваливалось на него, как каменные плиты, одна за другой, погребая под собой даже намёк на воздух, на собственную мысль. Китайский, испанский, активы, фехтование, фортепиано, архитектор, этикет, история семьи, дипломатия… Каждый час его жизни был расписан, прокомментирован и оценён. — …и суббота, — голос отца стал тише, отчего слова прозвучали ещё весомее. — В двадцать ноль-ноль премьера «Щелкунчика» в Гранд-Опера. Наш фонд — спонсор. Мы идём семьёй. В центральной ложе. Ровно в двадцать ноль-ноль. Ещё одно мероприятие в бесконечной череде. — Это не «хорошо», Майкл. Это необходимость, — отец сложил руки на столе. — Потому что в соседней ложе будут Виндзоры. Вся семья. Это запланированная, неформальная, но оттого не менее важная встреча. Общественность должна видеть союз. Понимание. Общность интересов. После спектакля ужин. Твоё поведение должно быть безукоризненным. Ты лицо нашей семьи, единственное, что они увидят. Ты наше продолжение. Наша инвестиция. Инвестиция не имеет права на сбой. Вопросы? Вопросы? Они клубились в груди черным, ядовитым дымом. А что я хочу? А где в этом всём Я? А если я сломаюсь? А если не хочу быть вашей инвестицией? —Тогда иди. И приготовься. У тебя завтра в восемь — китайский. Майкл вышел. Дверь кабинета закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Он не пошёл в свою комнату. Он спустился в зимний сад, сел на холодную каменную скамью под скелетом спящей глицинии и смотрел в стеклянную стену, за которой темнел Париж. Вечером он опять сидел за роялем, но играть не мог. Пальцы лежали на клавишах мёртвым грузом. Он поднял глаза к окну. В зале напротив горел свет. Она снова была там, отрабатывала вращения. Пируэт за пируэтом, бесконечная спираль, закручивающаяся в никуда, или в самое сердце чего-то важного. На столе тихо завибрировал телефон. Одно короткое сообщение. От Анджелы Виндзор Анджела: Мой отец только что огласил приговор. Суббота, опера, соседние ложи. Ты в курсе? Майкл: Да. Только что прошел инструктаж. Но это будет завтра. А сейчас ему нужно было просто дышать. И смотреть, как кто-то другой борется за своё право на танец и главную роль.