Точка отсчёта

Тишина в квартире на седьмом этаже была особенной. Это не была тишина ожидания или напряжения, как в особняке Уиллеров, это была тишина покоя, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих, тиканьем часов и редким гудком машины с улицы. Прошёл месяц. Месяц, который для Майка и Джейн был похож на долгий, глубокий вдох после Анджелы, после стекла и подпиленных тормозов. Квартира с видом на башню перестала быть картинкой из каталога, наполнилась жизнью. На кухонном столе лежали гантели Майка и банка с канифолью Джейн. В холодильнике мирно соседствовали дорогой сыр и дешёвый йогурт. Ссор и напряжения не было. Была усталость после долгого дня, лёгкие разногласия по поводу ужина («Снова пасту?» — «Я устал, Джейн, я не могу каждый день готовить как шеф»), объятия на кухне, когда один мешал суп, а другой мыл посуду. Тихие разговоры в темноте, когда страх уже не давил, а будущее, наконец, казалось не угрозой. Они спали в одной постели, часто полуголые. Утро началось с лёгкого толчка в бок. — У меня встреча с маэстро Делоном. Он до сих пор хочет отшлифовать мою «позу заснувшего фламинго». — Вот видишь. Тебе тоже нужны силы, — она ловко выскользнула из его объятий и потянулась, зажмурившись от солнечного света. Её позвоночник издал тихое похрустывание. Майкл всё же встал первым. Привычка. Он натянул футболку и направился на кухню. Через двадцать минут оттуда пахло свежесваренным кофе и подрумяненным беконом. Он поставил на стол две тарелки с омлетом с зеленью. Джейн вышла из ванной, уже почти собранная: в чёрных легинсах и спортивном топе, волосы стянуты в тугой пучок. Она села за стол, сделала глоток кофе и вдруг скривилась. — Знаю, знаю. Но… нет. Обещаю, что куплю себе что то уже на месте. — Она встала, взяла свой рюкзак и начала судорожно совать в него пуанты, трико, бутылку с водой. — Съешь мой омлет, а то пропадёт. Макс ждёт на остановке, я опаздываю. Люблю тебя. — она изобразила воздушный поцелуй и пошла прочь. Майкл стоял посреди кухни, глядя на захлопнувшуюся дверь, потом на два омлета на столе. Чувство лёгкой, непонятной тревоги скреблось где-то под рёбрами. Он отогнал его. Всё хорошо. У неё просто нервы. А у него… у него сегодня день, который может изменить всё. Он доел свой завтрак, вымыл посуду, оделся в простую, но качественную спортивную форму. Перед уходом он ещё раз подошёл к окну. Башня стояла в утренней дымке. Он потрогал в кармане паспорт и сложенную в несколько раз распечатку с гербом иностранного университета. Всё хорошо. Он всё сделает правильно. Просто нужно выбрать момент, чтобы сказать ей. Сегодня вечером. После того как всё будет окончательно решено. Он вышел, щёлкнув замком. Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и запахом несъеденного омлета, который медленно остывал на столе. Тренировочный зал гудел, как улей. Звук пианино, чёткие выкрики педагога, шарканье ног по линолеуму. Джейн стояла у станка, отрабатывая бесконечные плие, но её мысли были где-то далеко. В животе по-прежнему стоял неприятный комок, а в висках стучало. — Хоппер! Ты сегодня с нами или в облаках? — крикнула преподавательница, проходя мимо. — Колено в сторону! Выворотность, я сказала! Джейн вздрогнула и попыталась собраться. Она поймала в зеркале взгляд Макс, которая стояла двумя станками дальше и с явным интересом наблюдала за ней. Когда объявили пятиминутный перерыв, Макс тут же подскочила, схватив бутылку с водой. — Просто нездоровится, — отмахнулась Джейн, сделав глоток. Тёплая вода не помогла. — Нервы. Или что-то съела. — Съела? Да ты вчера только йогурт видела. Который не тронула, — Макс прищурилась. — Слушай, а у тебя… не может ли это быть… ну… — Ничего, забей. — Макс отступила, подняв руки в защитном жесте. — Ладно, раз уж ты сегодня в таком «замечательном» настроении, у меня есть новость. Хорошая. — Нашла спонсора? Или тебе наконец дали сольную партию? — Джейн попыталась влить в голос интерес, но получилось вяло. — Ещё лучше. Я нашла способ не ютиться у вас на диване вечно. Я снимаю квартиру. Ну, почти. Это заставило Джейн оторваться от созерцания своих пуантов. — Были. А теперь есть Билли, — Макс ухмыльнулась, и её лицо осветилось гордостью. — Мой гениальный брат-программист из штатов. Ну ты же знаешь его, да? Он ударился в какой-то стартап, связанный с игровыми движками. И у них там что-то выгорело. Не миллионы, но хороший бонус. — Не просто прислал. Он устроил мне удалённую подработку. Тестировщиком. Я сижу вечерами, тыкаю в их сырую программу, ищу баги и пишу отчёты на ломаном английском. Смешно, но платят в евро. И официально, через контракт. Как раз хватит на скромную квартирку. Джейн смотрела на подругу, и первое чувство радости за неё тут же смешалось с острой, эгоистичной грустью. — Ну да! Не сразу, конечно. Через пару недель. Квартира свободна с первого числа следующего месяца. Она всего в двух улицах отсюда, в том самом старом доме с фиолетовыми ставнями. Помнишь? Джейн кивнула. Помнила. Узкое окно, железный балкончик. Это было в пяти минутах ходьбы. Недалеко. — Это… это потрясающе, Макс, — сказала она, и голос её звучал искренне, но плоским. — Правда. Я рада за тебя. Макс тут же уловила фальшь. Она толкнула Джейн плечом. — Эй, не надо. Я же не на край света уезжаю. Я буду приходить к вам в гости и ворчать, что у вас бардак. А ты будешь приходить ко мне и ворчать, что у меня холодно и нет нормального чайника. Всё как обычно. Только у каждого будет своя крепость. Макс шлёпнула её по спине и пошла к своему станку. Джейн осталась стоять, глядя на своё отражение в зеркале. Новость Макс была солнечным лучем, но почему-то не грела, а лишь подсвечивала внутреннюю тревогу, которая копилась с утра. Всё менялось. Макс уезжала. Майкл что-то скрывал. А её тело будто объявило забастовку. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть контроль. Фокус. Сейчас только танец. Всё остальное — потом. Зазвенел колокольчик, возвещая конец перерыва. Джейн заняла позицию, автоматически проверив шнуровку пуантов. В зеркале она увидела, как Макс ловит её взгляд и подмигивает. «Всё будет хорошо», будто говорило это подмигивание. Джейн кивнула в ответ, слабо улыбнувшись. Но внутри оставался камень сомнения. Зал для фехтования находился в старинном здании недалеко от Люксембургского сада. Отточенный и холодный звук клинков был полной противоположностью шарканью пуантов. Маэстро Делон, невысокий мужчина с седыми усами, наблюдал за ним, скрестив руки. После очередной неудачной атаки Майкла, которую парировали почти небрежно, он резким жестом остановил поединок. — Уиллер! Вы сегодня сражаетесь, как сонная муха. Ваша защита — решето, атака предсказуема. Что случилось? Ваши мысли витают где-то за пределами этого зала. Майкл откинул маску. Его лицо было влажным, дыхание сбившимся, но не от нагрузки. — Это очевидно, — буркнул Делон, подходя ближе. — Фехтование — это искусство присутствия. Здесь и сейчас. Вы либо здесь, либо вас уже победили. Давайте ещё раз. Сосредоточьтесь. Они скрестили клинки. Майкл попытался вложиться в движение, отточить его до остроты мысли, но перед глазами вновь встала бледная, отодвигающая тарелку Джейн. И папка с документами, лежавшая в его сумке в раздевалке. Он сделал выпад. Слишком широкий. Делон парировал одним лёгким движением и, используя инерцию Майкла, мягко, но неотвратимо ткнул ему нагрудник кончиком рапиры. Делон, уже собравшийся уходить, обернулся, подняв бровь. — Если это ещё одно оправдание вашей сегодняшней «формы», я не хочу этого слышать. — Я прекращаю занятия, — выпалил Майкл, чувствуя, как эти слова режут что-то внутри него. Фехтование было одной из последних ниточек, связывавших его со старой жизнью, но также и его личным выбором, не отцовским. Маэстро долго смотрел на него. В его глазах не было ни злости, ни разочарования, лишь холодная констатация факта. — Понятно. Выбор каждого человека достоин уважения, даже если он ошибочен. Вы обладали потенциалом, Уиллер. Не блестящим, но твёрдым. Жаль его терять. — Он слегка склонил голову. — Что ж. Удачи вам в ваших... новых начинаниях. Он развернулся и ушёл, его чёткие шаги отдавались эхом в пустом зале. Майкл остался стоять среди блестящих, бесполезных сейчас следов на полированном полу. Чувство потери накрыло его короткой, но острой волной. Ещё одна дверь закрылась. Сознательно, по его же воле. Он медленно пошёл в раздевалку. Под холодным душем он пытался смыть с себя чувство вины перед маэстро, перед собой, перед Джейн, которой он ещё ничего не сказал. Он оделся в простые тёмные джинсы и худи, засунул в карман ключи от квартиры, телефон и ту самую папку. Взглянул на экран. Ни сообщений от Джейн. Только одно от Уилла, спрашивавшего, как прошла встреча с юристом на прошлой неделе. Майкл не ответил. Сегодня был день других встреч. Он вышел на улицу. Полуденное солнце било в глаза. Он натянул солнцезащитные очки и направился к метро. Предстоящая встреча была назначена в кафе на левом берегу, недалеко от Сорбонны. Место выбрал он сам. Оно нейтральное, публичное, далёкое от их с Джейн маршрутов. В метро он машинально следил за мельканием станций, пальцами постукивая по папке на коленях. Внутри лежало официальное письмо о зачислении, документы на стипендию (неполную, но покрывающую большую часть расходов), план учебной программы по международному праву и бизнесу. И билеты на рейс через две недели. Он выбрался на улицу и зашагал по бульвару Сен-Мишель, мимо книжных лавок и толп студентов. Волнение, которое он подавлял всё утро, начало прорываться наружу. Как он скажет? Какими словами? «Джейн, я уезжаю на три года. Я подал документы полгода назад, ещё когда мы боролись с Анджелой. Я должен был сказать раньше, но...» Но что? Боялся, что она не поймёт? Да, боялся. И теперь эта тайна лежала между ними. Он пришёл в кафе первым. Заказал двойной эспрессо и уселся за столик у окна. Через десять минут появился его собеседник — представитель программы, молодой, энергичный француз с идеальной улыбкой. — Месье Уиллер! Рад вас видеть. Итак, все документы в порядке? Готовы сделать последний шаг? Майкл кивнул, открыв папку. Они обсуждали детали визы, условия проживания в кампусе, ориентационную неделю. Говорили о перспективах, о связях, о будущем. Слова звучали правильно, многообещающе, но до Майкла они доходили как сквозь толстое стекло. Он подписывал бумаги, задавал уточняющие вопросы, но его мысли были там, в их тихой квартире, где, как он надеялся, Джейн сейчас отдыхала после репетиции, ничего не подозревая. — Поздравляю, — улыбнулся представитель, пожимая ему руку. — Вы сделали отличный выбор. Это шанс построить карьеру на своих условиях. Не многие на это решаются, особенно после... — он тактично запнулся. Майкл вышел из кафе. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасады в тёплый золотистый цвет. Папка с подписанными документами, теперь уже официально обретя невероятный вес, жгла ему руки через тонкий картон. Он сделал это. Точку возврата прошёл. Оставалось самое трудное. Перевести это с языка планов и документов на язык их с Джейн жизни. Он провёл рукой по лицу и медленно зашагал в сторону метро, к дому, где его ждал разговор, от которого сжималось всё внутри. Тихая, счастливая глава их жизни подходила к концу, и он сам только что поставил в ней последнюю точку. Квартира встретила их тишиной, тяжелой и густой, как хлопок. Джейн вошла первой, сбросила рюкзак, который с глухим стуком упал на пол, и, не снимая кроссовок, прошла прямо на кухню. Она распахнула холодильник, уставилась на его содержимое, потом захлопнула дверцу. — Нет. Просто… Не знаю. — Она повернулась к нему, прислонилась к столешнице. Ее лицо было серым от усталости, но глаза, слишком яркие, пристально изучали его. — Ну? Как там твоя поза фламинго? Он снял куртку, стараясь делать движения медленными, выверенными. Он глубоко вдохнул. Воздух не шел. Он видел перед собой не ее, а два конверта в сумке, слова «Выбор всегда за вами». И он уже сделал его. Еще в кондитерской, когда его пальцы сжали толстый конверт. — Меня приняли в университет, — начал он, глядя куда-то в область ее плеча. — За границей. В США. Она молчала. Секунду. Две. Потом медленно, очень медленно оторвалась от столешницы. — Гарвард, — повторила она. — И… когда? — Через две недели нужно быть на собеседовании. А потом… год программы. Потом, если все хорошо, — еще два. Основной курс. — ТРИ ГОДА, МАЙК! — ее крик разорвал тишину. Она не плакала. Она сгорала изнутри. — Три года? Ты… ты это серьезно? Ты подал документы… когда? Когда, блять, ты успел? Когда мы здесь строили эту… эту нашу жизнь? Когда я ложилась спать рядом с тобой, думая, что мы… — голос ее сорвался. — О БОЖЕ! Я же ложилась спать с тобой на одной кровати, думая что у нас что то будет! Что мы переспим! Что будем жить вместе как пара, а в дальнейшем будущем у нас будет семья. Боже, какая же я наивная дура! — И что? Ты станешь «кем-то» через три года, а я? — ее глаза, наконец, наполнились слезами, но они не текли, а стояли огромными лужами. — Я что, буду тут сидеть и ждать? Писать тебе письма? Летать раз в год на каникулы? Это твой план на «нас»? Ты вообще думал обо мне, когда все это затевал? Хотя бы на секунду вставил меня в эту свою идеальную картинку? — Думал! Я думал, что ты… что ты поймешь! Что это нужно! — Понять? Понять, что ты полгода врал мне в лицо? — она шагнула к нему, ее тело напряглось, как тетива. — Каждый день. Каждую ночь. Ты обнимал меня, целовал, говорил, что все будет хорошо… и в это же время у тебя в столе лежали бумаги, билеты, планы на жизнь, в которой я — место для паузы! Ты знал, что уезжаешь! ЗНАЛ! И не сказал ничего! — Я боялся! — выкрикнул он, и это была правда, голая и уродливая. — Я боялся, что ты не захочешь ждать! Что ты уйдешь! Что все это… все, что мы построили, рухнет, как только я скажу! — Так оно и рухнуло! — закричала она, и слезы, наконец, хлынули, смешиваясь с яростью. — Оно рухнуло прямо сейчас! Потому что ты оказался трусом! Потому что ты не доверял мне! Ты решил все за нас двоих, как твой ебаный отец! Ты такой же, как он! Контроль, планы, манипуляции! Только прикрытые красивыми словами о «будущем»! — Это БЕГСТВО! — рявкнула она ему в лицо. — Ты сбегаешь! От всего! От ответственности за то, что ты здесь начал! От меня! Ты просто нашел красивый предлог сбежать туда, где тебе не придется разгребать последствия всей этой ебаной истории! Там ты будешь чистеньким студентом, а не парнем, из-за которого чуть не убили балерину! — Правда всегда жестока! Ты думал, у нас будет милая драма на расставание? Я буду плакать у тебя на плече и желать удачи? Да пошло оно все нахуй! Ты предал меня! Не тогда, когда подал документы. А тогда, когда месяц, целый месяц, смотрел мне в глаза и молчал! Ты воровал у меня это время! Ты заставлял меня верить в ложь! Я ненавижу тебя за это. — выдохнула она. — Я ненавижу, что поверила! Ненавижу, что думала, что мы… что мы команда. Что мы против всех. А ты просто готовил свой тихий уход с поля боя. — Джейн, перестань… — он попытался приблизиться, протянуть руку. — Не подходи ко мне! — она отпрыгнула, как от огня. — Не трогай меня. Твои прикосновения теперь просто ложь, твои слова — ложь. Все, что было в этом месяце, было построено на твоем вранье. Значит, это все дерьмо. — Я люблю тебя, — хрипло сказал он, и сам услышал, как это звучит жалко и неубедительно на фоне ссоры и ее искаженного лица. — Любишь? — она засмеялась. — Ты не знаешь, что такое любовь. Любовь — это не строить будущее в одиночку. Любовь — это не бояться сказать правду. Любовь — это не выбирать между человеком и карьерой, потому что если ты любишь, ты ищешь путь вместе. А ты просто выбрал. И даже не спросил моего мнения. Потому что я для тебя не часть пути. Она резко повернулась, схватила свой рюкзак. — Куда глаза глядят! Отсюда подальше. Чтоб я тебя больше не видела, ты слышишь? Убирайся к черту со своим Гарвардом! Лети! Становись «кем-то»! А я… — голос ее снова сломался, — а я останусь здесь. С осколками того, во что я, дура, поверила. — Джейн, подожди! Не уходи так! Давай поговорим! — он бросился за ней. — Говорить НЕ О ЧЕМ! — крикнула она через плечо, уже выскальзывая на лестничную клетку. — Все уже сказано. Твоими делами. Твоей ложью. Кончилось, Майк. Все. Дверь захлопнулась перед его носом с таким гулом, будто обрушился весь мир. Он остался стоять посреди прихожей, в тишине, нарушаемой только бешеным стуком его сердца и еле слышным завыванием ветра за дверью. Он не знал, сколько простоял так. Минуту? Час? В голове гудел белый шум, в котором тонули обрывки ее слов: «Ты такой же, как он… Ты воровал у меня время… Кончилось…» Он не выдержал. Ему нужно было воздуха и пространства. Бежать от этого гула, от ссоры и от давящих стен. Он на автомате натянул куртку, выскочил из квартиры, не заперев дверь. Пусто. На лестнице никого. Город ждал его внизу — холодный, безразличный, полный чужих огней. Он побежал вниз по ступенькам, почти падая, глотая ртом ледяной воздух подъезда, и вывалился на улицу. Куда? Неважно. Лишь бы прочь. Лишь бы заглушить этот вой внутри, этот крик, который, как он теперь понял, был его собственным: «Что ты наделал? Что ты наделал?» А где-то в другом конце квартала, почти бежала, спотыкаясь и вытирая ладонью мокрое, безобразное от слез лицо, Джейн. В ушах звенело. В груди была дыра, размером с ту жизнь, которую она себе нарисовала. И страх остаться одной. Снова. Но сейчас одиночество казалось менее страшным, чем эта комната, этот человек, и его идеальное, удушающее будущее, в котором для нее не нашлось места. Городской холод пробирался до костей. Майкл, сбив дыхание, брел по опустевшим набережным, не замечая ни красоты ночного Сены, ни огней, отражавшихся в черной воде. В ушах все еще звенели ее острые слова. «Ты такой же, как он. Кончилось.» Он просто не мог уйти так. Не мог оставить это здесь, на холодном асфальте, между пьяными криками из бара и воем далекой сирены. Он развернулся и пошёл обратно, к их дому, к той двери, которую он не запер. Он должен был найти ее. Должен был сказать… он и сам не знал, что. Хотя бы извиниться. Хотя бы попросить ее не ненавидеть его до конца жизни. В двух кварталах от дома, на короткой, плохо освещенной улочке, он увидел ее. Она шла медленно, смотря в экран телефона, который подсвечивал её лицо. Свет одинокого фонаря выхватывал из темноты ее фигуру, растрёпанные каштановые волосы, выбившиеся из пучка. Сердце Майкла екнуло, смесь облегчения и новой, острой боли. — Джейн! — крикнул он, его голос сорвался, прозвучав хрипло и громко в ночной тишине. Она вздрогнула, остановилась, медленно обернулась. Ее лицо в тени было бледным пятном. Он ускорил шаг, уже готовясь бежать к ней, схватить ее за руки, упасть перед ней на колени, сказать, что он отказывается от всего, от Гарварда, от будущего, только бы она перестала смотреть на него этими пустыми глазами. — Джейн, слушай, я… — он начал, делая последний рывок. И в этот момент он увидел тень. Быстрое, сливающееся с темнотой движение позади нее, из глубины узкого прохода между домами. Что-то блеснуло в скупом свете — вспышка металла. Инстинкт, обостренный месяцами страха и фехтованием, сработал быстрее мысли. Он увидел резкий, отточенный взмах. Его собственный крик оглушил его. Он уже видел это в кошмарах: удар, направленный в ее спину. Темное пятно, растекающееся по светлому жакету. Ее лицо, искаженное непониманием. Он увидел, как лезвие вошло. Услышал глухой, мягкий звук. Увидел, как Джейн неестественно вздрогнула, как будто от сильного толчка вперед. И затем яркая, алая кровь, брызнувшая в свет фонаря целой дугой, огромное, быстро растущее пятно на ее одежде, прямо в районе живота. Ступор парализовал его, ноги стали ватными, мозг отказался обрабатывать информацию. Все, что он мог видеть это алое пятно, расползающееся по ткани. Все, что он мог слышать это бешеный стук собственного сердца в ушах и собственный прерванный крик, застрявший в горле. Тень отшатнулась, метнулась обратно в проход и исчезла, растворившись в темноте. А Джейн медленно, очень медленно стала поворачиваться к нему, спотыкаясь, одной рукой хватаясь за живот, где было страшное пятно. Ее глаза были широко открыты, полны шока и непонимания. Она что-то говорила, но он не слышал звука. Только видел, как ее пальцы, уже красные, впиваются в ткань. Реальность обрушилась на него другой, абсурдной деталью. Из прорези в ее жакете, рядом с алым пятном, с тихим плеском вывалилось что-то пластиковое, смятое, тоже покрытое красной жидкостью. И следом упала разбитая стеклянная бутылка. Осколки блеснули под фонарем. И резкий, сладковатый запах вишни. Его взгляд метнулся от ее лица к бутылке, к пластиковому пакету в луже темно-красной жидкости, которая была слишком жидкой для крови и пахла не железом, а соком. Джейн, наконец, издала звук. Не крик боли, а короткий, надломленный выдох, полный дикого недоумения. Она оторвала от «раны» окровавленную руку, посмотрела на пальцы, липкие от красной жидкости, потом на лужу у своих ног, на разбитую бутылку. И подняла на Майкла взгляд, в котором панический ужас начал медленно сменяться шоковой, почти истерической растерянностью. — Это… — она прошептала, смотря на свою испачканную ладонь. — Это не… это же… Майкл стоял, все еще не в силах пошевелиться, его мозг отчаянно пытался перезагрузиться, собрать картинку заново. Удар, хлюп, кровь. Нет, не кровь, сок. Вишневый сок. Из бумажного пакета, который она, видимо, несла в руке или положила в карман. Маньяк? Грабитель? Идиот, который принял дамскую сумочку за что-то ценное? Который хотел напугать? Или… это было преднамеренно? Предупреждение? С этим облегчением пришла новая волна уже страха. Потому что тот удар был реален. Нож был реален. И намерение было самым что ни на есть реальным. Просто жертва оказалась не человеком, а пакетом с напитком. — Джейн, — его голос был хриплым, едва слышным. Он заставил ноги двинуться, шатаясь, подойдя к ней. Его руки дрожали так, что он не мог их контролировать. — Ты… ты в порядке? Он… он тебя не задел? Она молча покачала головой, все еще глядя на свою красную ладонь, потом на его лицо, искаженное ужасом. И вдруг вся ее маска шока и гнева треснула. И она опустилась на корточки, на краю лужи алой, липкой жидкости, обхватив голову руками, а ее плечи затряслись от беззвучных, нервных рыданий, смешанных с истерическими всхлипами, похожими на смех. Посреди ночной улицы, в пятне света фонаря, вся в «крови», которая оказалась соком. Облегчение, хлынувшее в Майкла, было таким всесокрушающим, что у него на мгновение потемнело в глазах. Его колени подкосились, и он едва удержался на ногах. Не кровь. Сок. Вишневый сок. Она жива, цела, стоит перед ним, перепачканная, но живая. Он видел, как она смотрит на свои красные пальцы, как ее лицо искажается гримасой, в которой было все: шок, запоздалый ужас, абсурдность ситуации и накопившаяся за вечер истерика. И она начала смеяться. Тихий, надрывающий, совершенно нездоровый смех, который тут же перехлестывался в рыдания. — Он ударил мой сок, — всхлипывала она, тряся головой. — Видишь? Я дура. Полная дура. Пошла, купила эту дрянь, потому что... Боже, мне же... я думала, станет легче… Боже, я идиотка. А ты… — она подняла на него мокрое от слез лицо, — ты идиот еще больший! Кричишь «Нет!» на всю улицу… Твое лицо… ты думал, я… ахаха… блять… Она снова зашлась в этом горьком, истерическом смехоплаче. Дождь, начавший накрапывать еще минут десять назад, теперь усиливался, превращая алую лужу сока в розоватое месиво и промачивая их одежду насквозь. Она захлебнулась, уставилась на него широкими, мокрыми глазами. Он шагнул к ней, не обращая внимания на хлюпающую под ногами жижу. Руки его, еще минуту назад бессильно висевшие, нашли силу. Он схватил ее за плечи — крепко, почти грубо, впиваясь пальцами в мокрую ткань жакета. Она ахнула от неожиданности, пытаясь вырваться, но он был сильнее. Он притянул ее к себе, стиснув в объятии так, что кости хрустнули, заглушив ее протестующий возглас. Это не был нежный, вкрадчивый поцелуй примирения. Это был жест отчаяния, ярости на весь мир и безумной радости, что она дышит, что она тут, в его руках, пусть вся липкая от сока и слез, пусть плачущая, пусть ненавидящая его, но живая. Он целовал ее жестко, без спроса, заливая своим поцелуем ее слезы, ее слова, ее смех, всю эту кошмарную абсурдность ночи. Сперва она замерла, ошеломленная. Потом ее тело напряглось в попытке оттолкнуть его. Но сила ушла из нее так же внезапно, как и пришла. Напряжение, державшее ее всю эту неделю, весь этот вечер, лопнуло, как мыльный пузырь. Она обмякла в его объятиях, и жёсткость поцелуя вдруг сменилась чем-то другим — признанием, болью, страшной уязвимостью. Ее губы ответили ему. Перед нападением, перед ложью, перед этой ужасной ссорой, перед тем, что они все еще здесь, вместе, под дождем. И тогда она снова заплакала. Тихо, беззвучно, крупные горячие слезы текли по ее щекам, смешиваясь с дождем. Они стояли посреди темной улицы, в промозглом холоде, в промокшей насквозь одежде, слипшиеся воедино, и этот поцелуй был их единственной точкой опоры во все рушащемся мире. Он оторвался первым, уперев лоб в ее мокрый висок. Его руки все еще сжимали ее плечи. — Слушай меня, — прошептал он, и его губы коснулись ее холодной кожи. — Слушай. Я… я был идиот. Круглым, законченным идиотом. Ты права во всем. В каждом слове. Но то, что только что произошло… — он сглотнул ком в горле. — Этого не должно было случиться. Никогда. Она молчала, просто тяжело дыша, прижавшись лицом к его мокрой куртке. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Она была бледна, как смерть, с размазанной тушью и красными от слез глазами, но смотрела на него уже не с ненавистью, а с какой-то опустошенной покорностью. — Я не уеду, — сказал он четко, вкладывая в эти слова всю оставшуюся волю. — Я не оставлю тебя здесь одну. Ни на день. Ни на час. Она замотала головой, снова пытаясь найти слова. — Будущее, в котором тебя могут вот так порезать на улице, пока я сижу в библиотеке за океаном? — его голос сорвался. — Нахуй такое будущее. Нахуй Гарвард. Нахуй всё. Он искал в ее глазах веру, хоть искру, хоть что-то. Видел только изнеможение и страх. Но она слабо, едва заметно кивнула. Обнял ее за талию, крепко, поддержав, и повел обратно, к их дому, оставляя позади разбитую бутылку и розовую лужу, медленно смываемую дождем. Дверь захлопнулась, отрезая их от холодного кошмара улицы. Тишина квартиры взорвалась не звуком, а напряжением, витавшим между ними. Они стояли в полумраке прихожей, вода с одежды стекала на паркет тихими щелчками. Запах дождя, вишневого сока и адреналина был резким. Он смотрел на нее. На размытую тушь под глазами, на дрожащие губы, на красное пятно на жакете, которое теперь казалось не следом нападения, а меткой. Иссякла ярость, испарился страх, растворились слова. Осталось лишь голое, обжигающее желание. Не ласки, не нежности. Страсть. Желание стереть эту ночь, заместить ужас чем-то настолько же интенсивным. Он шагнул к ней, и она не отпрянула. Она замерла, вызов в ее мокрых глазах сменился понимающим ожиданием. Он не стал целовать ее. Он схватил ее лицо руками, грубо, почти болезненно, впился взглядом в ее зрачки, расширенные от пережитого шока, и только потом обрушил свой рот на ее губы. В этом поцелуе не было вопроса, только требование. И она ответила с такой же отчаянной силой. Ее зубы задели его губу, солоноватый привкус крови смешался со вкусом дождя. Ее руки вцепились в его мокрый свитер, не столько обнимая. Они раздевались в бешеном, неуклюжем танце, спотыкаясь о брошенную обувь, рвя мокрые ткани, которые липли к телу. Его свитер полетел в угол, её жакет с треском расстегнулся. Он срывал с нее топ, и она помогала ему, закинув руки за голову, ее грудь, прикрывая лишь кружевным лифом выпорхнула наружу. Он не стал нести ее. Он развернул ее и прижал к стене в прихожей, холодная поверхность врезалась ей в спину. Его рука рывком стащила с нее промокшие леггинсы в низ, к щиколоткам. Он слышал, как ее дыхание превратилось в частые, прерывистые всхлипы. Его собственные пальцы дрожали, когда он расстегивал джинсы, освобождая себя. — Ты готова? — его голос был низким, хриплым скрежетом, в котором не осталось ничего, кроме чистой, нефильтрованной похоти и потребности владеть. Она откинула голову назад, обнажив горло, и ее взгляд стал таким же требовательным, как его. — Да. Я всегда готова. Для тебя. Я ждала этого момента и слушала дебильные срветы Макс только ради этого. Он держал её за плечи, прижатой к постели, и каждый его толчок был попыткой вбить ее в постель, стереть границу между ними, доказать что-то самому себе и ей. Она отвечала каждым движением, подыгрывая его ярости, ее ноги сжимали его талию, ее бедра двигались навстречу, требуя больше, глубже, жестче. Он перекрыл ее поцелуем, диким и влажным. Его руки скользнули под ее ягодицы, чтобы лучше контролировать глубину. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как ее тело натягивается, готовясь к разрыву. Он ускорился, доводя и себя, и ее до края, где не оставалось места для мыслей, для воспоминаний о ноже, о лжи, о разбитых мечтах. Был только этот первобытный танец, этот грубый, исцеляющий огонь. Она кончила первой — с резким, обрывающимся криком, закинув голову. Он провалился в нее с глухим стоном, вбухивая в ее горячую глубину всю свою ярость, страх, облегчение и это новое обещание, которое он даже не мог пока назвать. Постепенно дыхание выровнялось. Мускулы расслабились. Холод пола начал пробираться сквозь послесладостную слабость. Он поднял ее на руки, теперь уже бережно, и положил на кровать. на простыни, которые пахли ими и только ими. Они не разговаривали. Не было слов для того, что только что произошло. Он лег рядом, притянул ее к себе, чувствуя, как мелкая дрожь все еще пробегает по ее коже. Он натянул на них скомканное одеяло. Ее рука нашла его руку в темноте, пальцы переплелись в немом договоре. Осталась только физическая правда их тел и тяжёлая усталость. Его последней мыслью, прежде чем сознание поглотила чернота, было ощущение ее спины, прижатой к его груди, и ее ровное, наконец-то спокойное дыхание. Они уснули, как убитые, сплетенные конечностями.